Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ВИКТОР СОСНОРА

ВИКТОР СОСНОРА

* * *

Не спрашивай, кто я, – не знаю я.
Не бес, не Бог.
Я – просто я в бедламе бытия, –
не свят, не плох.

Что ночь бела – я знаю. Ничего.
Сирень. Балкон.
Цепь львиная на мостике... и вот –
белым-бело!

Прощай! Кто ты – не знаю. Не грусти,
лети листвой!..
Как будто птица плачет на груди,
а не лицо!

За изюмским бугром

За Изюмским бугром
побурела трава,
был закат не багров,
а багрово-кровав,
желтый, глиняный грунт
от жары почернел.

Притащился к бугру
богатырь печенег.

Пал ничком у бугра
в колосящийся ров,
и урчала из ран
черно-бурая кровь.

Печенег шел на Русь,
в сталь
и мех наряжен,
только не подобру
шел –
с ножом на рожон,
не слабец и не трус, –
получился просчет...
И кочевнику Русь обломала плечо.
Был закат не багров,
а багрово-кровав.
За Изюмским бугром
побурела трава.

Солнце
четкий овал
задвигало за гать.
Печенег доживал
свой последний закат.

1111 год

Между реками, яругами, лесами,
переполненными лисами, лосями,
сани,
сани,
сани,
сани,
сани,
сани...
Наступают неустанно россияне.

Под порошей пни, коренья
нетелесны,
рассекают завихренья
нити лезвий.
На дружинниках меха –
баранья роба.
На санях щиты поставлены
на ребра.
Шустро плещутся плащи по перелескам.
Даже блестки снеговые
в переплеске,
от полозьев –
только полосы на насте...

Как бояре взъерепенились на князя:
– Ты, Владимир Мономах,
мужик не промах:
ты казну и барахло оставил дома:
ты заставил нас покинуть
жен, халупы,
обрядить свою холопину
в тулупы.
Где ж добыча, князь? Морозы-то –
не охнуть!
Все в сугробах половецких передохнем!

Разъярился Мономах:
– Чего разнылись?
Разве сани не резвы
и не резные?
Разве сабли
не заточены на шеях?
Так чего же вы разнюнились,
кощеи?
Не озябли вы, бояре,
не устали, –
вам давненько по ноздрям не попадало! –

Тяжела у Мономаха шапка-ярость!
Покрутив заледенелыми носами,
приумолкли пристыженные бояре...
Между реками, яругами, лесами
снова –
сани,
сани,
сани,
сани,
сани.
Наступают неустанно россияне.

1959

Начало ночи

Над Ладогой пылала мгла,
и, следовательно – алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная – арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями).
И ворон,
воин-сарацин
чернел,
налево ковыляя.

И кроме — не было ворон.
С ним некому — соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

Восемь строк

Две пчелы – зигзаг.
Три змеи – спираль.
Четыре человека – и жезл
жреца.

Пятимерна Земля.
Шестигранна Звезда.
Лишь (седьмая!) Смерть –
однолюб.

* * *

Если, – то что будут делать тюльпаны,
лилии с молоточками, вишни и сливы,
стекла в окнах, глобусы ламп и треножник
с пчелами на меду, и бассейн, и жаровня?
я не смогу быть ни с кем ни в одной из комнат,
твой сад заморозит и ветры сломают,
камни у дома сперва разойдутся и рухнут,
псы одичают, и эту Луну не увижу, –
все, что любила ты, и то, что меня не любила.

Обращение

Подари мне ещё десять лет,
десять лет,
да в степи,
да в седле.

Подари мне ещё десять книг,
да перо,
да кнутом
да стегни.

Подари мне ещё десять шей,
десять шей
да десять ножей.

Срежешь первую шею – живой,
Срежешь пятую шею – живой,
Лишь умоюсь водой дождевой,
а десятую срежешь –
мёртв.

Не дари оживляющих влаг
или скоропалительных Солнц, –
лишь родник,
да сентябрь,
да кулак
неизменного солнца.
И всё.

1962–1966

Музыкант

Как свечи белые, мигала тишина.
Из крана капала и капала луна,
такая маленькая, капала теперь,
из крана капала и таяла в трубе.

Как свечи белые, маячили в ночи
так называемые лунные лучи,
а та луна, а та небесная была
в кружочках цифр, как телефонный циферблат.

Совсем иные, иноземные миры,
висели звезды, как бильярдные шары.
В бубновых окнах лица женщин и мужчин
чуть-чуть прозрачнее, чем пламя у свечи.

Я был в неясном состоянье перед сном.
Я был один, и был один старик со мной.
Но был он в зеркале, таинственный старик,
в шампанских бакенбардах современный лик.

Он делал пальцами, как делает немой.
Как свечи белые, мигали у него
немые пальцы. Этот мученик зеркал
на фортепьяно что-то странное играл.

Мою чайковскую луну и облака,
как Дебюсси, он в си-бемоли облекал,
то патетические солнца и латынь
он мне, слепцу, мой музыкальный поводырь.

Еще старик играл такое попурри:
– Все это было – твой парнас и твой париж,
но ты не жил и не желал,
увы и ах!
существованье музыканта – в зеркалах,

лишь в зеркалах твои сожженные мосты,
молитвы мутные, минутные мечты,
я – тварь земная, но нисколько не творю,
я лишь доигрываю музыку твою,

мы – Муки творчества, нас ждет великий суд,
у нас, у Муков, уши длинные растут,
но наши уши постепенно отцвели,
спасает души повседневный оптимизм,

я презираю мой мучительный талант...
А по мостам ходили белые тела.
Как свечи белые, маячили в ночи
тела, одетые у женщин и мужчин.

Играл орган в необитаемых церквах.
Его озвучивали Гендель или Бах.
Фонарик в небе трепетал, как пульс виска.
И в небе с ним – необъяснимая тоска.

О музыкант, какую ни бери бемоль,
минорный край твой есть, как мания, немой.
О музыкант, ты музыкант в своем числе!

О поводырь, как и ведомые, ты слеп.
Взойдет ли солнце, очи выела роса.
Как водяные знаки, бедные глаза.
О музыкант, меня ты не уговорил.
Ты улыбнулся и на улицу уплыл.
Так ты уплыл. Но я нисколько не скорблю:
большое плаванье большому кораблю.

* * *

Каждому необходим
свой дом,
свой дым,
своды над головой,
ложе –
лежанку бы,
чтобы свой колобок
свойственен дому был.
Где ты, мой дом, стоишь?
Дом –
над окном –
стриж?
Гость у дверей цепных?
Дом –
под окном –
цветник?

Где ты, мой дом родной?
В рододендронах мой?
В детстве
да сплыл,
не быв.
В детстве?
Или – встарь?
Эх, кабы –
да кабы
Сивкою-Буркой встань!

Сивка, топчи гранит!
Бурка –
и-го-го-го!
Где ты, мой дом –
в грибных
дождиках
в Новый Год?

Плоты

По Неве плывут плоты
еле-еле.
По Неве плывут плоты –
плиты елей.

Вот плоты плывут подряд
в страны дальние.
Вот плоты застопорят
у Ростральных.

И пойдут по мостовым,
ковыляя,
и прильнут к мостовым
комлями.

Зацветает на берегах
бор еловый.
Будет хвойный перегар
в буреломе.

Птичий щебет –
хоть куда!
диспут птичий!
И медведи загудят
деспотично!

Бревна к бревнам –
впритык
еле-еле,
по Неве плывут плоты –
плиты елей.

От Невы каждый вал –
пуд, наверно!
И пульсирует Нева,
будто вена!

* * *

Дождь идет в никуда, ниоткуда,
Как старательная саранча
Капли маленькие, как секунды,
Надо мною звучат и звучат.

Не устанут и не перестанут
Суждены, потому что судьбой
Эти капли теперь прорастают
Может деревом, может тобой.

Воздух так водянист и рассеян –
Не подняться усильями крыл
В полусне наших птиц и растений
Я любил тебя или убил?

Пусть мне каждый приют на закланье
Поводырь, меня не доведи
Ворон глянет ли, псы ли залают
Уходи, возвращайся, дожди...

Дождь идет все сильнее, все время
Племена без ветрил, без вождя
Он рассеет печальное племя,
То есть, каждую каплю дождя.

Где я, кто я, куда я, достигну ль
Старых солнц или новых теней
Ты в толпе торопливых дождинок
Потеряешь меня или нет?

Меч мой чист, и призванье дано мне
В одиночку с огульной ордой,
Я один, над одним, надо мною
Дождь идет, дождь идет, дождь идет.

1976

Благодарность сове и странные предчувствия

Спасибо тебе за то и за то.
За тонус вина. И за женщин тон.
За нотные знаки твоих дождей
спасибо тебе, Сова!

За все недоделки. За тех людей
с очами овальными желудей,
меня обучающих честно лжи,
спасибо тебе, Сова!

За бездну желаний. За сучью жизнь.
За беды. Дебаты. За раж,
ранжир, –
уже по которому я не встал, –
спасибо тебе, Сова!

Спасибо! Я счастлив! Моя высота —
восток мой, где сотен весталок стан,
где дьяволу ведом, какой указ
уродуешь ты, Сова!

Я счастлив!
От нижних суставов до глаз,
что я избежал всевозможных каст,
за казнь мою завтра,
не смерть – а казнь, –
спасибо тебе, Сова!

* * *

ВИКТОР АЛЕКСАНДРОВИЧ СОСНОРА (28 апреля 1936 – 13 июля 2019) – поэт, прозаик, драматург, ключевая фигура «второго авангарда» 1960-х годов.

Родился в г. Алупка Крымской области. Детские годы прошли в Ленинграде. В 1930-е годы отец будущего поэта был акробатом-эквилибристом цирка, во время Великой Отечественной войны командовал лыжными истребительными батальонами на Ленинградском фронте. Мать работала на Невском машиностроительном заводе технологом, инженером-методистом. В 1942 году в шестилетнем возрасте Виктор Соснора, пережив блокадную зиму, был вывезен по Дороге жизни на Большую землю и отправлен к родственникам на Кубань. Оказался на оккупированной немцами территории; находился в партизанском отряде, которым командовал его дядя. Затем его нашёл отец, ставший к тому времени командиром корпуса Войска Польского. Став «сыном полка», дошёл до Франкфурта-на-Одере.

После войны (родители разошлись) жил с отцом-военнослужащим в разных городах. Школьные годы провел в Варшаве, Ленинграде, Архангельске, Махачкале и Львове. Занимался в спортивных школах, музыкальной школе и Львовском институте прикладных искусств.

В 1954 году после окончания Львовской средней школы переехал к матери в Ленинград. Работал грузчиком на Невском машиностроительном заводе. В 1955 году был призван в армию. Служил в районе Новой Земли, там он участвовал в испытаниях, связанных с «атомными экспериментами», в ходе которых получил облучение.

Демобилизовавшись в 1958 году, вернулся на тот же завод и работал слесарем-электромонтажником; одновременно заочно учился на философском факультете Ленинградского университета, но не закончил его.

Первые стихотворения Сосноры, посвященные Древней Руси, были опубликованы в 1960 году в газете «Литература и жизнь» и сопровождались статьей Николая Асеева, который высоко оценил своеобразие дарования их автора. Первый сборник стихов «Январский ливень» (1962) также вышел с предисловием Асеева. Центральное место в сборнике занимает стихотворный цикл «За Изюмским бугром. По мотивам „Повести временных лет" и „Слова о полку Игореве"». Тема Древней Руси получила отражение и в двух последующих сборниках «Триптих» (1965) и «Всадники» (1969); поэтические вариации Сосноры стали в один ряд с лучшими образцами отечественной поэзии. Поэта горячо поддержал академик Дмитрий Лихачев. Положительно отозвались о стихах Сосноры этого периода Константин Симонов, Борис Слуцкий и др.

Особую роль в судьбе поэта сыграла Лиля Брик. Благодаря ей стихи Сосноры стали известны за границей, а сам поэт побывал во многих зарубежных странах.

В 1963 году Соснора был принят в Союз писателей СССР. В 1967 году он открыто выступил в поддержку письма Александра Солженицына Четвертому Всесоюзному съезду писателей СССР – против диктата советской цензуры, в защиту свободы творчества.
В 1960 – 1980-е годы многие поэтические и прозаические книги Сосноры оставались неизданными. Несколько сборников – «Аист» (1972), «Кристалл» (1977), «Стихотворения» (1977), «Песнь лунная» (1982), «Возвращение к морю» (1989) – отражали малую часть всего написанного. Большинство стихов на родине поэта не печатались и впервые увидели свет в 1990-е годы: «37» (1993), «Верховный Час» (1998), «Куда пошел? И где окно?» (1999).

С 1960-х годов работал в жанре прозы, писал исторические повести, тексты о современности, а также драматические произведения.

В течение тридцати лет руководил разными литературными объединениями в Ленинграде.

В 1970 и 1979 годы читал лекции по древнерусской поэтике и русской литературе XVIII в. в Париже, позднее – в университетах США.

Лауреат Довлатовской премии (1998), премии имени Аполлона Григорьева (1999) – за сборник «Куда пошел? И где окно?», премии «Северная Пальмира (2001), премии Андрея Белого (2004), российской национальной премии «Поэт» (2011).

Много рисовал тушью, некоторые его книги оформлены авторскими рисунками. Жил в Санкт-Петербурге.

В 2011 году режиссёр Владимир Непевный снял документальный фильм «Виктор Соснора. Пришелец».

* * *

Дмитрий Быков:
Толстое «Избранное» Сосноры, тысячестраничное, которое я недавно купил в Петербурге, – это для меня книга достаточно настольная, потому что бывают времена, когда его стихи мне говорят очень многое. И я считаю его, безусловно, поэтом, входящим в первую десятку ныне живущих. Другое дело, что… он не прочитанный. Он не может быть толком и многими прочитан. Не нужно добиваться того, чтобы Соснора стал народным достоянием. Он именно поэт уединённых, полубезумных, маргинальных, явление очень петербургское. Хотя его исторические сочинения, например, поражают меня здравомыслием, объёмом фактической информации и глубиной.
Отсюда

Владимир Новиков:
Стихи Виктора Сосноры не сулят легкого чтения. Но кто сказал, что священная обязанность трудиться не распространяется на читателя поэзии? Стихи могут быть более или менее открытыми и доходчивыми, но если бы не было «трудных» поэтов, то поэзия в целом могла бы утратить силу воздействия на читателей. Воздействия, если угодно, воспитательного. Ведь чувства добрые лирой пробуждать – не значит просто говорить об этих чувствах, облекая их в общедоступные формулировки. Не называть, а вызывать формирующие душу эмоции – задача поэзии. А это невозможно сделать, не заставляя душу читателя трудиться.
Отсюда

Виктор Соснора:
А по поводу себя я вообще ничего не могу сказать. Потому что на самом-то деле, первый, кто не понимает, что он сделал – будь он великий, будь он ничтожный, – это сам поэт.


* * *

Публикации Виктора Сосноры в Журнальном зале

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика