Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ЛЕВ ЛОСЕВ

ЛЕВ ЛОСЕВ

* * *

Он говорил: «А это базилик».
И с грядки на английскую тарелку –
румяную редиску, лука стрелку,
и пес вихлялся, вывалив язык.
Он по-простому звал меня – Алеха.
«Давай еще, по-русски, под пейзаж».
Нам стало хорошо. Нам стало плохо.
Залив был Финский. Это значит наш.
О, родина с великой буквы Р,
Вернее, С, вернее Ъ несносный,
бессменный воздух наш орденоносный
и почва – инвалид и кавалер.
Простые имена – Упырь, Редедя,
союз Чека, быка и мужика,
лес имени товарища Медведя,
луг имени товарища Жука.
В Сибири ястреб уронил слезу,
В Москве взошла на кафедру былинка.
Ругнулись сверху. Пукнули внизу.
Задребезжал фарфор и вышел Глинка.
Конь-Пушкин, закусивший удила,
сей китоврас, восславивший свободу.
Давали воблу – тысяча народу.
Давали «Сильву». Дуська не дала.
И родина пошла в тартарары.
Теперь там холод, грязь и комары.
Пес умер, да и друг уже не тот.
В дом кто-то новый въехал торопливо.
И ничего, конечно, не растет
на грядке возле бывшего залива.

Слон

В зоопарке помирает слон.
Он отходит, как корабль на слом.
Ему хоботом уже не шевелить,
ему топотом детей не веселить.

В зоопарке помирает слон.
А директор зоопарка огорчен:
«Где отыщется зверь другой,
чтобы был и умный и большой,
чтоб умел и шевелить и веселить.
Да и кем теперь клетку заселить –
попугаев и мартышек до хрена,
но какой же зоопарк без слона!»

* * *

Под стрехою на самом верху
непонятно написано ХУ.
Тот, кто этот девиз написал,
тот дерзнул угрожать небесам.
Сокрушил, словно крепость врагов,
ветхий храм наших дряхлых богов.
У небес для забытых людей
он исхитил, второй Прометей,
не огонь, голубой огонек –
телевизоры в избах зажёг.
Он презрел и опасность, и боль.
Его печень клюет алкоголь,
принимающий облик орла,
но упрямо он пьёт из горла,
к дому лестницу тащит опять,
чтобы надпись свою дописать.
Нашей грамоты крепкий знаток,
Он поставит лихой завиток
над союзною буквою И,
завершая усилья свои.
Не берёт его русский мороз,
не берёт ни склероз, ни цирроз,
ни тоска, ни инфаркт, ни инсульт,
он продолжит фаллический культ,
воплотится в татарском словце
с поросячьим хвостом на конце.

Тринадцать русских

Стоит позволить ресницам закрыться,
и поползут из-под сна-кожуха
кривые карлицы нашей кириллицы,
жуковатые буквы ж, х.

Воздуху! – как объяснить им попроще,
нечисть счищая с плеча и хлеща
веткой себя, – и вот ты уже в роще,
в жуткой чащобе ц, ч, ш, щ.

Встретишь в берлоге единоверца,
не разберёшь – человек или зверь.
«Е-ё-ю-я», – изъясняется сердце,
а вырывается: «ъ, ы, ь».

Видно, монахи не так разрезали
азбуку: за буквами тянется тень.
И отражается в озере-езере
осенью-есенью олень-елень.

Слова для романса «Слова»

Слова, вы прошлогодняя трава:
вас скосишь и опять вы прорастёте.
Счета оплачены и музыка права,
И дирижёр с бухгалтером в расчёте.

Устроим праздник, поедим, попьём,
поделимся осенним впечатленьем
что расстояние и площадь, и объём
искажены шуршанием и тленьем.

Знать, горизонт, почуяв холода,
в тугой клубок свернулся по-кошачьи.
Что делать, не скакать же по-казачьи –
нет лошади да и вообще куда?

Сибирской сталью холод полоснёт,
и станет даль багровою и ржавой,
магнитофон заноет Окуджавой
И, как кошачий язычок шершавый,
вдруг душу беззащитную лизнёт.

Я складывал слова, как бы дрова:
пить, затопить, купить, камин, собака.
Вот так слова и поперёк слова.
Но почему ж так холодно, однако?

Слова для романса «Слова» № 2

Чего их жалеть – это только слова!
Их просто грамматика вместе свела,
в случайную кучу свалила.
Какая-то женщина к ним подошла,
нечаянной спичкой слова подожгла,
случайно спалила.
И этим мгновенным, но сильным огнём
душа озарилась. Не то что как днём –
как ночью, но стало судьбою,
что выросла тень моя и, шевелясь,
легла на деревьев ветвистую вязь,
на тучи, на звёзды, пока не слилась
со тьмою.

Путешествие.
1. В прирейнском парке

                                  В. Максимову

В парке оркестр занялся дележом.
Палочкой машет на них дирижёр,
распределяет за нотою ноту:
эту кларнету, а эту фаготу,
эту валторне, а эту трубе,
то, что осталось, туба, тебе.

В парке под сводами грабов и буков,
копятся горы награбленных звуков:
чёрного вагнера, красного листа,
жёлтого с медленносонных дерев –
вы превращаетесь в социалиста,
от изобилия их одурев.

Звуки без смысла. Да это о них же
предупреждал ещё, помнится, Ницше:
«Ах, господа, гармоническим шумом
вас обезволят Шуберт и Шуман,
сладкая песня без слов, господа,
вас за собой поведёт, но куда?»

В парке под музыку в толпах гуляк
Мерно и верно мерцает гулаг,
Чешутся руки схватиться за тачку,
В сердце всё громче лопаты долбёж.
Что ж ты, душа, за простую подачку
Меди гудящей меня продаёшь?

Выписки из русской поэзии
Пушкин

Собираясь в дальнюю дорожку,
Жадно ел мочёную морошку.
Торопился. Временами в обрез.
Лез по книгам. Рухнул. Не долез.
Книги – слишком шаткие ступени.
Что ещё? За дверью слёзы, пени.
Полно плакать. Приведи детей.
Подведи их под благословенье.
Что ещё? Одно стихотворенье.
Пара незаконченных статей.
Не отправленный в печатню нумер.
Письмецо, что не успел прочесть.
В общем, сделал правильно, что умер.
Всё-таки, всего важнее честь.

Забытые деревни

В российских чащобах им нету числа,
всё только пути не найдём –
мосты обвалились, метель занесла,
тропу завалил бурелом.

Там пашут в апреле, там в августе жнут,
там в шапке не сядут за стол,
спокойно второго пришествия ждут,
поклонятся, кто б ни пришел –

урядник на тройке, архангел с трубой,
прохожий в немецком пальто.
Там лечат болезни водой и травой.
Там не помирает никто.

Их на зиму в сон погружает Господь,
в снега укрывает до стрех –
ни прорубь поправить, ни дров поколоть,
ни санок, ни игр, ни потех.

Покой на полатях вкушают тела,
а души – весёлые сны.
В овчинах запуталось столько тепла,
что хватит до самой весны.

Иосиф Бродский, или Ода на 1957 год

Хотелось бы поесть борща
и что-то сделать сообща:
пойти на улицу с плакатом,
напиться, подписать протест,
уехать прочь из этих мест
и дверью хлопнуть. Да куда там.

Не то что держат взаперти,
а просто некуда идти:
в кино ремонт, а в бане были.
На перекресток – обонять
бензин, болтаться, обгонять
толпу, себя, автомобили.
Фонарь трясётся на столбе,
двоит, троит друзей в толпе:
тот – лирик в форме заявлений,

тот – мастер петь обиняком,
а тот – гуляет бедняком,
подъяв кулак, что твой Евгений.

Родимых улиц шумный крест
венчают храмы этих мест.
Два – в память воинских событий.
Что моряков, что пушкарей,
чугунных пушек, якорей,
мечей, цепей, кровопролитий!

А третий, главный, храм, увы,
златой лишился головы,
зато одет в гранитный китель.
Там в окнах никогда не спят,
и тех, кто нынче там распят,
не посещает небожитель.

«Голым-гола ночная мгла».
Толпа к собору притекла,
и ночь, с востока начиная,
задёргала колокола,
и от своих свечей зажгла
сердца мистерия ночная.

Дохлёбан борщ, а каша не
доедена, но уж кашне
мать поправляет на подростке.
Свистит мильтон. Звонит звонарь.
Но главное – шумит словарь,
словарь шумит на перекрёстке.

душа крест человек чело
век вещь пространство ничего
сад воздух время море рыба
чернила пыль пол потолок
бумага мышь мысль мотылёк
снег мрамор дерево спасибо

В клинике

Мне доктор что-то бормотал про почку
и прятал взгляд. Мне было жаль врача.
Я думал: жизнь прорвала оболочку
и потекла, легка и горяча.

Диплом на стенке. Врач. Его неловкость.
Косой рецепт строчащая рука.
A я дивился: о, какая лёгкость,
как оказалась эта весть легка!

Где демоны, что век за мной гонялись?
Я новым, лёгким воздухом дышу.
Сейчас пойду, и кровь сдам на анализ,
и эти строчки кровью подпишу.

* * *

На кладбище, где мы с тобой валялись,
разглядывая, как из ничего
полуденные облака ваялись,
тяжеловесно, пышно, кучево,
там жил какой-то звук, лишенный тела,
то ль музыка, то ль птичье пить-пить-пить,
и в воздухе дрожала и блестела
почти несуществующая нить.
Что это было? Шёпот бересклета?
Или шуршало меж еловых лап
индейское, вернее бабье, лето?
А то ли только лепет этих баб –
той с мерой, той прядущей, но не ткущей,
той с ножницами? То ли болтовня
реки Коннектикут, в Атлантику текущей,
и вздох травы: «Не забывай меня».

* * *

ЛЕВ ВЛАДИМИРОВИЧ ЛОСЕВ (15 июня 1937 – 6 мая 2009) – поэт, литературовед, эссеист. Настоящая фамилия Лифшиц.

Родился в Ленинграде, семье писателей Владимира Лифшица и Аси Генкиной. Окончил отделение журналистики филологического факультета ЛГУ. В 1962-1975 годах работал в журнале «Костёр», писал пьесы и стихи для детей. В 1976 году эмигрировал в США, работал в издательстве «Ардис», преподавал в Дартмутском колледже.

Стихи начал писать в студенческие годы, но сомневался в их самостоятельности и бросил. Начал писать снова в 1974 году, с 1979 года печатал их сначала в эмигрантских изданиях, а с 1988 года и в России.

С 1983 года вёл литературную передачу на волнах русской службы «Голоса Америки».

Вышло семь поэтических сборников, в т.ч.: «Чудесный десант» (1985), «Новые сведения о Карле и Кларе» (1996), «Стихотворения из четырёх книг» (1999), «Как я сказал: шестая книга стихотворений» (2005), «Стихи» (2012). Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996), «Либерти» (1999).

Дружил с Иосифом Бродским. Автор биографии «Иосиф Бродский» в серии ЖЗЛ. В 2010 году вышла книга воспоминаний «Меандр».

Умер 6 мая 2009 года после продолжительной болезни в Гановере (Нью-Гэмпшир, США).

* * *

Публикации Льва Лосева в Журнальном зале

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика