Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ЕВГЕНИЙ КЛЮЕВ

Евгений Клюев

Объявление

Потерялся маленький будда, надетый на нить,
вечно занятый небом и прочею ерундою.
Кто нашёл – к тому просьба немедленно позвонить:
я страдаю.
Он пока не успел научить меня ничему –
так что… я, как всегда, продолжаю самоанализ
и влюблён, как всегда, в эту пёструю кутерьму –
извиняюсь.

У него была колотушка и за спиной мешок –
полагаю, пустой, едва ли кто-то польстится,
и изогнутый посошок, и смиренный шаг,
и косица.
Сердца не было в нём, ибо он был внутри сплошной,
и снаружи сплошной… вообще весь сплошной: всецело.
Непонятно, зачем он, без сердца, ходил со мной –
его дело.

Я, конечно бы, мог и один – от миража к миражу:
это дело нетрудное и нехлопотное, по идее,
только скучное очень…
Нашедшего – вознагражу,
посмотрев в словаре смысл слова «вознагражденье».

Абдулла

Абдулла уезжает домой со своею семьёй.
Он устал наконец от холодного неба и моря.
Ни с правительством больше, ни с собственным сердцем не споря,
Абдулла уезжает домой со своею семьёй.

Он с собой ничего – вообще ничего – не берёт:
ни надежды своей, на чужбине прижившейся плохо,
ни любви, ни отваги, ни как её… веры в Аллаха,
он с собой ничего не берёт – даже наоборот:

Абдулла оставляет свою пожилую зурну,
молодую луну – и под сей молодою луною,
оставляет страну небольшую, с ладонь шириною, –
не считая по этой причине её за страну.

Абдулла оставляет чалму дорогую свою:
там, на родине, некому будет похвастаться ею,
все погибли давно… правда, он уезжает с семьёю,
но с собой ничего не берёт.
Не берёт и семью.

Абдулла собирает друзей, но друзья Абдуллы
не приходят: неблагоприятна погода чужая.
И тогда он им речь говорит: дескать, я уезжаю, –
говорит Абдулла и сметает слезу со скулы.

И друзья понимают судьбы трепетанье самой
в этой речи его и присутствие тихого чуда,
раз который уж год Абдулла уезжает отсюда,
Абдулла уезжает домой со своею семьей.

* * *

И когда меня вызовут на суд,
я – клянусь, что без всяческих надсад –
расскажу там, что жизнь – это не пруд,
расскажу, значит, там, что жизнь есть сад.

Даже если к стене меня припрут
и к столбу примотают бечевой,
я отвечу, что жизнь – это не труд,
это праздник – и больше ничего.

А начнут про стихи – так без стыда
я скажу, притворяясь дурачком,
что стихи – это не плоды труда,
но бирюльки, поддетые крючком.

А тому, для кого плоды труда,
я скажу: не пишите никогда,
Вы не ту себе выбрали мечту,
потому и стихи у Вас в поту,
а должны, извините, быть в росе –
все.

* * *

Бог упаси, никого не сужу –
тихо-претихо на ветке сижу,
но, сидя на ней, никому не служу
и не буду служить никогда.
Стало быть, сидя на ветке в саду,
дую в пустую такую дуду,
совсем ничего не имея в виду –
ни я сам, ни тем паче дуда.

Дую в пустую такую дуду
да выдуваю одну ерунду,
но и ерунду не имею в виду,
как бы кто бы там ни утверждал,
что выдуватель воздушных шаров
вовсе не есть выпускатель паров –
он есть, так сказать, созидатель миров:
демиург, верховода, бахвал!

Всё это, знаете ли, до поры,
ибо однажды наскучат миры
и ты вдруг устанешь от этой муры –
и, празднуя выдох и вдох,
выдохнешь, сколько вдохнешь из дуды,
хватит на песенку – вот и лады,
только уж ничего не проси за труды:
Бог не платит, на то он и Бог.

* * *

Отпустить летать по небу мысли,
провести сентябрь в пустынном кресле
и смотреть себе в окно перед собой –
где поют и шествуют гурьбой
слон малиновый и буйвол голубой,
медный лев и серебристый гризли,
пёс оранжевый и конь рябой…
Нету слов у Иоанна Богослова,
чтоб закончить этот ряд, идущий слева
и направо, – буйствует набат,
все куранты бьют, все всадники трубят,
время в страхе выгнуло хребет…
Жизнь сложилась, в общем-то, счастливо –
непонятно, отчего знобит:
словно не на всех тут наберётся
счастья, и пустыни, и багрянца,
словно тут не каждому дано
ткать и ткать своё сердечное панно,
на котором кротко запечатлено
праздничное шествие зверинца.

* * *

Один язык останется со мною,
родной язык – всё прочее родное
внезапно перестало быть родным.
Вот как бывает, и рука немеет —
немеет и отныне не умеет
писать про сладкий и приятный дым

отечества… нет дыма без огня,
но это всё уже не про меня:
я не пойду в огонь ни вместе с вами,
ни ради вас, давно прошла пора
играть с огнём, и не моя игра —
игра с огнём, моя – игра словами

вот хоть и в прятки, или в поддавки,
или в лапту… мне, знаешь, не с руки
влиять на расписание событий
в краях, куда я больше не стремлюсь.
Союз сердец или другой союз —
не мой союз, любите – не любите.

Я ни гроша – и сколько ни убавь —
не дам за постороннюю любовь:
мне как-то и не важно быть любимым,
упоминаемым и дорогим.
Но я смотрю с тревогою на дым
отечества… огонь, огонь за дымом.

* * *

ЕВГЕНИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ КЛЮЕВ – поэт, прозаик, драматург, переводчик, журналист и художник.
Родился 3 января 1954 года в Калинине (Тверь). Окончил Калининский государственный университет по специальности «Русский язык и литература» и аспирантуру при факультете журналистики МГУ. В 1990—1991 годах работал главным редактором приложения «Литература» к газете «1 сентября», в 1993—1996 – деканом факультета журналистики УРАО.

С 1996 года живёт в Копенгагене. Автор более 20 книг прозы, стихов, публицистики, а также книг для детей. В Европе его называют русским Андерсеном, в России относят к последователям обэриутов, которые намеренно отказались от традиционных форм и методов искусства, взяв курс на гротеск, алогизм и поэтику абсурда.

Финалист премии «Большая книга» (роман «Андерманир штук», 2010), дважды лауреат «Русской премии» (роман «Translit», 2013; поэтический сборник «Музыка на Титанике», 2015). В 2004 году книга “Сказки на всякий случай” (М.: СЛОВО/SLOVO) была удостоена премии “Серебряная литера” в номинации “Художественная литература для детей”.

* * *

КЛЮЕВ О КЛЮЕВЕ
1.1. Клюев родился в очень неблагополучной семье. Отец, Василий Михайлович, был старше матери, Людмилы Германовны, на 70 лет, в то время как мать была старше отца только на 58 лет, что изначально создавало в семье известный дисбаланс и, разумеется, впоследствии не могло привести ни к чему хорошему. Рассказывают, что мать Клюева посвятила всю свою жизнь Клюеву, тогда как его отец посвятил всю свою жизнь поиску ответа на вопрос, зачем она это сделала…

1.2. Как-то раз Клюеву хотели было дать премию Букера за роман «Книга теней», но потом передумали и не дали. От этого Клюев заплакал, бросился с утеса в море и утонул. Рассказывают, что вскоре после этого он стал в голом виде являться членам букеровской комиссии по ночам и пугать их зловещим смехом. Члены букеровской комиссии один за другим сошли с ума — и следующие премии Букера вручали уже совсем кому попало: даже однажды вручили какой-то собаке, которая умела хвостом взбивать гоголь-моголь. При жизни Клюева постоянно с кем-нибудь сравнивали, причем особенно часто — с Кэрроллом, Андерсеном, Булгаковым, Хармсом, Ильфом и даже Петровым. Глядя в зеркало, Клюев обычно недоумевал, как все эти — такие разные! — люди могут сочетаться в одном образе, и громко плакал от такого своего уродства.

1.3. Я пользуюсь датским языком для научных целей, бытовых административных, а пишу я исключительно по-русски. И мне это очень мило в себе, что я перестал взаимодействовать на русском языке для практических целей, но использую его для сугубо эстетических целей.

* * *

Стихи Евгения Клюева (сборник «Музыка на Титанике»)

О Евгении Клюеве

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика