Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ГЕОРГИЙ ИВАНОВ

ГЕОРГИЙ ИВАНОВ

* * *

Уже сухого снега хлопья
Швыряет ветер с высоты
И, поздней осени холопья,
Мятутся ржавые листы.

Тоски смертельную заразу
Струит поблекшая заря.
Как все переменилось сразу
Железной волей ноября.

Лишь дряхлой мраморной богини
Уста по-прежнему горды,
Хотя давно в её кувшине
Не слышно пения воды.

Да там, где на террасе гвозди
Хранят обрывки полотна —
Свои исклеванные гроздья
Еще качает бузина.

* * *

Все образует в жизни круг —
Слиянье уст, пожатье рук.

Закату вслед встает восход,
Роняет осень зрелый плод.

Танцуем легкий танец мы,
При свете ламп — не видим тьмы.

Равно — лужайка иль паркет —
Танцуй, монах, танцуй, поэт.

А ты, амур, стрелами рань —
Везде сердца — куда ни глянь.

И пастухи и колдуны
Стремленью сладкому верны.

Весь мир — влюбленные одни.
Гасите медленно огни...

Пусть образует тайный круг —
Слиянье уст, пожатье рук.

* * *

Не верю раю, верю аду,
Счет потеряв своим заботам.
Но вот — читаю Илиаду,
Как ходят в баню по субботам.

И, точно гимны на рояли,
Гекзаметры перебираю:
Раз так писали — не гуляли, —
Не верю аду, верю раю.

Баллада об издателе

На Надеждинской жил один
Издатель стихов,
Назывался он господин
Блох.
Всем хорош бы... Лишь одним он был
Плох.
Фронтисписы слишком полюбил
Блох.
Фронтиспис его и погубил.
Ох!

Труден издателя путь, и тяжел, и суров и тернист,
А тут еще марка, ex-libris, шмуцтитул, и титул, и титульный лист.
Книгу за книгою Блох отправляет в печать —
Издал с десяток и начал смертельно скучать.
Добужинский, Чехонин не радуют взора его,
На Митрохина смотрит, а сердце, как камень, мертво.
И шепнул ему дьявол однажды, когда он ложился в постель:
«Яков Ноевич, есть еще Врубель, Бирдслей, Рафаэль».

Всю ночь Блох фронтисписы жег,
Всю ночь Блох ex-libris ‘ы рвал,
Очень поздно лег,
С петухами встал.
Он записки пишет, звонит в телефон,
На обед приглашает поэтов он.
И когда собрались за поэтом поэт,
И когда принялись они за обед,
Поднял Блох руку одну,
Нож вонзил в бок Кузмину.
Дал Мандельштаму яду стакан,
Выпил тот и упал на диван.
Дорого продал жизнь Гумилев,
Умер, не пикнув, Жорж Иванов.
И когда покончил со всеми Блох,
Из груди его вырвался радостный вздох,
Он сказал: «Я исполнил задачу свою:
Отделенье издательства будет в раю —
Там Врубель, Ватто, Рафаэль, Леонардо, Бирдслей,
Никто не посмееет соперничать с фирмой моей».

* * *

Александр Сергеич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.

Вы мне все роднее, вы мне все дороже.
Александр Сергеич, вам пришлось ведь тоже
Захлебнуться горем, злиться, презирать,
Вам пришлось ведь тоже трудно умирать.

* * *

Душа черства. И с каждым днем черствей.
— Я гибну. Дай мне руку. Нет ответа.
Еще я вслушиваюсь в шум ветвей,
Еще люблю игру теней и света...

Да, я еще живу. Но что мне в том,
Когда я больше не имею власти
Соединить в создании одном
Прекрасного разрозненные части.

* * *

Страсть? А если нет и страсти?
Власть? А если нет и власти
Даже над самим собой?

Что же делать мне с тобой.

Только не гляди на звёзды,
Не грусти и не влюбляйся,
Не читай стихов певучих
И за счастье не цепляйся —

Счастья нет, мой бедный друг.

Счастье выпало из рук,
Камнем в море утонуло,
Рыбкой золотой плеснуло,
Льдинкой уплыло на юг.

Счастья нет, и мы не дети.
Вот и надо выбирать —
Или жить, как все на свете,
Или умирать.

1930

* * *

Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет,
И перевоплощается мелодия
В тяжелый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие»,
В корнета гвардии — о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
— Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.

* * *

Свободен путь под Фермопилами
На все четыре стороны.
И Греция цветёт могилами,
Как будто не было войны.

А мы — Леонтьева и Тютчева
Сумбурные ученики —
Мы никогда не знали лучшего,
Чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,
И нам потворствует весна,
Пройдя меж трезвыми и пьяными,
Она садится у окна.

«Дыша духами и туманами,
Она садится у окна».
Ей за морями-океанами
Видна блаженная страна:

Стоят рождественские ёлочки,
Скрывая снежную тюрьму.
И голубые комсомолочки,
Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,
С одной — стихи, с другой — жених.
...И Леонид под Фермопилами,
Конечно, умер и за них.

* * *

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

* * *

Россия счастие. Россия свет.
А, может быть, России вовсе нет.

И над Невой закат не догорал,
И Пушкин на снегу не умирал,

И нет ни Петербурга, ни Кремля —
Одни снега, снега, поля, поля...

Снега, снега, снега... А ночь долга,
И не растают никогда снега.

Снега, снега, снега... А ночь темна,
И никогда не кончится она.

Россия тишина. Россия прах.
А, может быть, Россия — только страх.

Верёвка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.

Верёвка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет.

* * *

1

Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья.

Я верю не в непобедимость зла,
А только в неизбежность пораженья.

Не в музыку, что жизнь мою сожгла,
А в пепел, что остался от сожженья.

2

Игра судьбы. Игра добра и зла.
Игра ума. Игра воображенья.
«Друг друга отражают зеркала,
Взаимно искажая отраженья...»

Мне говорят — ты выиграл игру!
Но все равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру,
Зато как человек я умираю.

* * *

Я не знал никогда ни любви, ни участья.
Объясни — что такое хвалёное счастье,
О котором поэты толкуют века?
Постараюсь, хотя это здорово трудно:
Как слепому расскажешь о цвете цветка,
Что в нем ало, что розово, что изумрудно?

Счастье — это глухая, ночная река,
По которой плывём мы, пока не утонем,
На обманчивый свет огонька, светляка...
Или вот:
у всего на земле есть синоним,
Патентованный ключ для любого замка —
Ледяное, волшебное слово: Тоска.

1950

* * *

Россия тридцать лет живет в тюрьме,
На Соловках или на Колыме.

И лишь на Колыме и Соловках
Россия та, что будет жить в веках.

Все остальное — планетарный ад,
Проклятый Кремль, злощастный Сталинград —

Заслуживает только одного,
Огня, испепелящего его.

* * *

Как грустно и всё же как хочется жить,
А в воздухе пахнет весной.
И вновь мы готовы за счастье платить
Какою угодно ценой.

И люди кричат, экипажи летят,
Сверкает огнями Конкорд —
И розовый, нежный, парижский закат
Широкою тенью простёрт.

* * *

Это только синий ладан,
Это только сон во сне,
Звезды над пустынным садом,
Розы на твоем окне.

Это то, что в мире этом
Называется весной,
Тишиной, прохладным светом
Над прохладной глубиной.

Взмахи черных весел шире,
Чище сумрак голубой...
Это то, что в этом мире
Называется судьбой.

* * *

Над розовым морем вставала луна
Во льду зеленела бутылка вина

И томно кружились влюбленные пары
Под жалобный рокот гавайской гитары.

— Послушай. О как это было давно,
Такое же море и то же вино.

Мне кажется будто и музыка та же
Послушай, послушай, — мне кажется даже.

— Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой.
Мы жили тогда на планете другой

И слишком устали и слишком стары
Для этого вальса и этой гитары.

* * *

В широких окнах сельский вид,
У синих стен простые кресла,
И пол некрашеный скрипит,
И радость тихая воскресла.

Вновь одиночество со мной...
Поэзии раскрылись соты,
Пленяют милой стариной
Потертой кожи переплеты.

Шагаю тихо взад, вперед,
Гляжу на светлый луч заката.
Мне улыбается Эрот
С фарфорового циферблата.

Струится сумрак голубой,
И наступает вечер длинный:
Тускнеет Наварринский бой
На литографии старинной.

Легки оковы бытия...
Так, не томясь и не скучая,
Всю жизнь свою провёл бы я
За Пушкиным и чашкой чая.

* * *

В ветвях олеандровых трель соловья.
Калитка захлопнулась с жалобным стуком.
Луна закатилась за тучи. А я
Кончаю земное хожденье по мукам,

Хожденье по мукам, что видел во сне —
С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне
Воскреснуть. Вернуться в Россию — стихами.

* * *

ГЕОРГИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ ИВАНОВ (29 октября / 10 ноября 1894 — 26 августа 1958) — русский поэт, прозаик, публицист, переводчик и критик, представитель литературного течения «Парижская нота», возникшего в поэзии русского зарубежья в 1930-е годы.

Родился в имении Студенки Сядской волости Тельшевского уезда Ковенской губернии в семье потомственного военного, выходца из полоцких дворян, дворян, мать — баронесса Вера Бир-Брау-Браурер фон Бренштейн происходила из родовитой голландской семьи. Детские годы будущего поэта прошли в Студенках, после разорения семья переехала в Петербург.

В 1905 году зачислен в Ярославский кадетский корпус. В 1907 году переводится во 2-й кадетский корпус в Петербурге.

В 1909 году познакомился с Г. И. Чулковым и С. М. Городецким — начал рассылать по газетам и журналам свои стихи. Первые стихи опубликованы в корпусных журналах «Кадет-михайловец» и «Ученик».

В декабре 1911 года вышел первый поэтический сборник «Отплытие на о. Цитеру». Некоторое время примыкал к эгофутуристам, к Игорю Северянину и его группе. В 1912 году в знаменитом кафе «Бродячая собака» познакомился с Гумилёвым, стал одним из активных участников Цеха Поэтов. После ухода Гумилёва на фронт сам возглавил Второй Цех поэтов вместе с Адамовичем.

Первым браком (1915–1918) был женат на француженке Габриэль Тернизьен, танцовщице театра Мейерхольда, подруге сестры Адамовича. Во втором браке, с русской поэтессой Ириной Одоевцевой прожил 37 лет.

26 сентября 1922 года выехал в Германию. С конца октября 1922 года по август 1923 года проживал в Берлине. Сотрудничал со многими журналами как поэт и критик, писал прозу, в числе которой был неоконченный роман «Третий Рим» и поэма в прозе «Распад атома» — своеобразный манифест на тему умирания современного искусства.

В 1930-х годах вместе с Григорием Адамовичем был основным сотрудником журнала «Числа». В 1931 году вышел сборник стихов «Розы», который сделал Георгия Иванова ведущим поэтом эмиграции первой волны. Он был выбран председателем общества «Зелёная лампа», организованного Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус.

В начале второй мировой войны вместе с женой Ириной Одоевцевой жил на своей вилле, полученной по наследству, во французском городе Биаррице, оккупированном немецкими войсками. В 1943 году виллу реквизировали немцы. С 1946 года Иванов и Одоевцева жили в Париже, испытывая отчаянную нужду.

Последние три с половиной года жизни Георгия Иванова прошли на юге Франции, в курортном городке Йер, где он вместе с Ириной Одоевцевой жил в пансионе для одиноких пожилых людей, находясь на государственном обеспечении. Единственным источником дохода у супругов были мизерные гонорары за публикации в издающемся в Нью-Йорке эмигрантском ежеквартальном «Новом журнале», с которым они сотрудничали с 1950 года.

Скончался 26 августа 1958 года, похоронен в общественной могиле на муниципальном кладбище города Йер. 23 ноября 1963 года останки Георгия Иванова были перезахоронены на русском кладбище Сент-Женевьев-де Буа под Парижем.

* * *

Стихи Георгия Иванова

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика