Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

ЮРИЙ ДОМБРОВСКИЙ

* * *

Не знаю, кто меня доводит
И отчего я занемог,
Но кто-то странный во мне ходит
Туда-сюда и поперёк.

Я чувствую его под кожей
В сырой тоске грудных костей.
Но чей он – человечий, божий?
Бесовский или же – ничей?

Иль это я в иных пределах,
В иных отсеках бытия,
Средь лейкоцитов обалделых
В жару, в бреду – всё я да я?

Вот так на монастырских сводах
Парит иконописный Бог.
А этот, странный, ходит, ходит
По ним не вдоль, а поперёк.

* * *

Был мамонт стар, но видел он впервой,
Как два комка сцепились в жёлтых травах,
Как тигр ревел и ширил след кровавый,
И в камни упирался головой.
Был мамонт стар, но слышал в первый раз,
Как рявкнул зверь отрывисто и глухо,
Как смерть вошла в белки открытых глаз
И убрала в грудную полость брюхо.
Как сделал зверь вдруг судорожный прыжок
И сбрил цветы когтистой лапы росчерк;
Как сухо треснул первый позвонок
И дрожью отозвался позвоночник,
Как, разрывая горло и язык,
Зверь затрубил в отчаяньи великом,
Но вдруг распался, вытянулся, сник,
Как будто кровью, захлебнувшись криком
И в такт борьбы качая головой,
Вдруг сбился мамонт, увидав нежданно,
Как рыжая поднялась обезьяна
И волосы поправила рукой.

1939

* * *

Я не соблюл родительский обычай,
Не верил я ни в чох, ни в птичий грай –
Ушли огни, замолк их гомон птичий,
И опустел иконописный Рай.
Взгляни теперь, как пристально и просто
Вдали от человечьих нор и гнёзд
Глядят кресты таёжного погоста
В глаза ничем не возмутимых звёзд.
Здесь сделалась тоска земли близка мне,
Здесь я увидел сквозь полярный свет,
Как из земли ползут нагие камни
Холодными осколками планет.
Могила неизвестного солдата!
Остановись, колени преклоня,
И вспомни этот берег ноздреватый,
Зелёный снег и на снегу – меня.
Здесь над землёй, израненной и нищей,
Заснувшей в упованьи наготы,
Я обучался кротости кладбища –
Всему тому, что не умеешь ты.

Зима 1941

Амнистия

(апокриф)

Даже в пекле надежда заводится,
Когда в адские вхожа края.
Матерь Божия, Богородица,
Непорочная Дева моя!

Она ходит по кругу заклятому,
Вся надламываясь от тягот,
И без выбора каждому пятому
Ручку маленькую подаёт.

А за сводами чёрными, низкими,
Где земная кончается тварь,
Потрясает пудовыми списками
Ошарашенный экс-секретарь.

И хрипит он, трясясь от бессилия,
Воздевая ладони свои:
– Прочитайте-ка, Дева, фамилии,
Посмотрите хотя бы статьи,

И увидите, сколько уводится
Неугодного Небу зверья!..
Даже если ты – Богородица,
Вы неправы, Дева моя!
Но идут, но идут сутки целые
В распахнувшиеся ворота
Закопчённые, обгорелые,
Не прощающие ни черта!

Через небо глухое и старое,
Через пальмовые сады
Пробегают, как волки поджарые,
Их расстроенные ряды.

И глядят серафимы печальные,
Золотые прищурив глаза,
Как открыты им двери хрустальные
В трансцендентные небеса,

Как, вопя, напирая и гикая,
До волос в планетарной пыли,
Исчезает в них скорбью великая
Умудрённая сволочь земли.

И, глядя, как ревёт, как колотится
Оголтевшее это зверьё,
Я кричу: – Ты права, Богородица!
Да святится имя твоё!

Колыма, зима 1940

* * *

Меня убить хотели эти суки,
Но я принёс с рабочего двора
Два новых навострённых топора.
По всем законам лагерной науки
Пришёл, врубил и сел на дровосек;
Сижу, гляжу на них весёлым волком:
«Ну что, прошу! Хоть прямо, хоть просёлком...»
– Домбровский, – говорят, – ты ж умный человек,
Ты здесь один, а нас тут... Посмотри же!
– Не слышу, – говорю, – пожалуйста, поближе! –
Не принимают, сволочи, игры.
Стоят поодаль, финками сверкая,
И знают: это смерть сидит в дверях сарая –
Высокая, безмолвная, худая,
Сидит и молча держит топоры!
Как вдруг отходит от толпы Чеграш,
Идёт и колыхается от злобы.
«Так не отдашь топор мне? Не отдашь?!
Ну, сам возьму!» – «Возьми!» – «Возьму!..» – Попробуй!»
Он в ноги мне кидается, и тут,
Мгновенно перескакивая через,
Я топором валю скуластый череп,
И – поминайте как его зовут!
Его столкнул, на дровосек сел снова:
«Один дошёл, теперь прошу второго!»

И вот таким я возвратился в мир,
Который так причудливо раскрашен.
Гляжу на вас, на тонких женщин ваших,
На гениев в трактире, на трактир,
На молчаливое седое зло,
На мелкое добро грошовой сути,
На то, как пьют, как заседают, крутят,
И думаю: как мне не повезло!

Чекист

Я был знаком с берлинским палачом,
Владевшим топором и гильотиной.
Он был высокий, добродушный, длинный,
Любил детей, но выглядел сычом.

Я знал врача, он был архиерей;
Я боксом занимался с езуитом.
Жил с моряком, не видевшим морей,
А с физиком едва не стал спиритом.

Была в меня когда-то влюблена
Красавица – лишь на обёртке мыла
Живут такие девушки – она
Любовника в кровати задушила.

Но как-то в дни молчанья моего
Над озером угрюмым и скалистым
Я повстречал чекиста. Про него
Мне нечего сказать – он был чекистом.

Реквием

Где ты, где ты, о прошлогодний снег?
Ф. Вийон

Животное тепло совокуплений
И сумрак остроглазый, как сова.
Но это все не жизнь, а лишь слова, слова,
Любви моей предсмертное хрипенье.
Какой дурак, какой хмельной кузнец,
Урод и шут с кривого переулка
Изобрели насос и эту втулку –
Как поршневое действие сердец?!

Моя краса! Моя лебяжья стать!
Свечение распахнутых надкрылий,
Ведь мы с тобой могли туда взлетать,
Куда и звёзды даже не светили!
Но подошла двуспальная кровать –
И задохнулись мы в одной могиле.
Где ж свежесть? Где тончайший холодок
Покорных рук, совсем ещё несмелых?
И тишина вся в паузах, в пробелах,
Где о любви поведано меж строк?
И матовость её спокойных век
В минуту разрешённого молчанья.
Где радость? Где тревога? Где отчаянье?
Где ты, где ты, о прошлогодний снег?

Окончено тупое торжество!
Свинья на небо смотрит исподлобья.
Что ж, с Богом утерявшее подобье,
Бескрылое, слепое существо,
Вставай, иди в скабрезный анекдот,
Весёлая французская открытка.
Мой Бог суров, и бесконечна пытка –
Лет ангелов, низвержённых с высот!
Зато теперь не бойся ничего:
Живи, полней и хорошей от счастья.
Таков конец – все люди в день причастья
Всегда сжирают Бога своего.

Мария Рильке

Выхожу один я из барака,
Светит месяц, жёлтый, как собака,
И стоит меж фонарей и звёзд
Башня белая – дежурный пост.
В небе – адмиральская минута,
И ко мне из тверди огневой
Выплывает, улыбаясь смутно,
Мой товарищ, давний спутник мой!
Он – профессор города Берлина,
Водовоз, базарный дровосек,
Странноватый, слеповатый, длинный,
Очень мне понятный человек.
В нём таится, будто бы в копилке,
Всё, что мир увидел на веку.
И читает он Марии Рильке
Инеем поросшую строку.
Поднимая палец свой зелёный,
Заскорузлый, в горе и нужде,
«Und Eone redet mit Eone»
Говорит Полярной он звезде.
Что могу товарищу ответить?
Я, делящий с ним огонь и тьму?
Мне ведь тоже светят звёзды эти
Из стихов, неведомых ему.
Там, где нет ни время, ни предела,
Ни существований, ни смертей,
Мёртвых звёзд рассеянное тело –
Вот итог судьбы твоей, моей:
Светлая, широкая дорога –
Путь, который каждому открыт.
Что ж мы ждём? Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит...

Мыши

Нет, не боюсь я смертного греха,
Глухих раскатов львиного рычанья:
Жизнь для меня отыщет оправданье
И в прозе дней, и в музыке стиха.
Готов вступить я с ним в единоборство,
Хлыстом смирить его рычащий гнев –
Да переменит укрощённый лев
Звериный нрав на пёсье непокорство!
В иных грехах такая красота,
Что человек от них светлей и выше,
Но как пройти мне в райские врата,
Когда меня одолевают мыши?
Проступочков ничтожные штришки:
Там я смолчал, там каркнул, как ворона.
И лезут в окна старые грешки,
Лихие мыши жадного Гаттона.
Не продавал я, не искал рабов,
Но мелок был, но одевал личины...
И нет уж мне спасенья от зубов,
От лапочек, от мордочек мышиных...
О нет, не львы меня в пустыне рвут:
Я смерть приму с безумием весёлым.
Мне нестерпим мышиный этот зуд
И ласковых гадёнышей уколы!
Раз я не стою милости твоей,
Рази и бей! Не подниму я взора.
Но Боже мой, казня распятьем вора,
Зачем к кресту ты допустил мышей?

* * *

Больница. Чёрный каганец
Всё обливает жёлтым лаком.
Мне надоело наконец
По суткам говорить со всяким.
Подобный школьному ножу,
Я перегнулся и лежу.
А надо мной сидит старик
С лицом, приученным к обидам,
Он думает: а вдруг я выдам
Его кощунственный язык?
Старик, да будь же ты умней,
Не лезь, пожалуйста, в бутылку!
Спокойно ты поедешь в ссылку
Справлять столетний юбилей!
Но до возможности такой
Ещё осталась четверть века:
Не мучай, дурень, человека,
Дай мне, пожалуйста, покой!

74 сонет В. Шекспира

(подстрочный перевод)

Когда жестокий приговор удалит меня, не допуская никого взять меня на поруки, – моя жизнь будет находиться в этих стихах. Они навсегда останутся при тебе, как моё поминание.
Вот когда ты на них взглянешь, ты снова и снова увидишь то самое главное, что было посвящено тебе. Земля может забрать себе лишь мой прах, принадлежащий ей. Но дух мой – он у тебя. А это моя лучшая часть. Поэтому ты утратишь лишь подонки жизни, добычу червей. Мой труп, подлую жертву разбойничьего ножа, слишком низкую, чтобы её ещё вспоминать. Единственно драгоценным было то, что содержалось во мне. И вот оно с тобой.

* * *

Не знаю, кто меня доводит
И отчего я занемог,
Но кто-то странный во мне ходит
Туда-сюда и поперёк.

Я чувствую его под кожей
В сырой тоске грудных костей.
Но чей он – человечий, божий?
Бесовский или же – ничей?

Иль это я в иных пределах,
В иных отсеках бытия,
Средь лейкоцитов обалделых
В жару, в бреду – всё я да я?

Вот так на монастырских сводах
Парит иконописный Бог.
А этот, странный, ходит, ходит
По ним не вдоль, а поперёк.
1977

* * *

Медлительный еврей с печальными глазами
Мне говорит о тайнах бытия:
Как человеком сделалась змея,
Накормленная райскими плодами.
Всё спит кругом, – нет третьего меж нами, –
Но ты со мной, бессонница моя!

Он мудр и тих. Все библии изведав,
Ведёт он неуклонно речь свою,
Как сделал из Молчалина змею
В комедии премудрый Грибоедов.
Всё спит кругом – никто не слышит бреда,
Никто не слышит сказку про змею.

Мой Господин! Ты знаешь жизнь мою:
Мой скорбный путь и грустную победу.
Ты дал мне ум, велел мне плод отведать.
Стать хилым и похожим на змею.
Теперь я стар! Спаси ж меня от бреда,
А бурю я любую простою!

* * *

ЮРИЙ ОСИПОВИЧ ДОМБРОВСКИЙ (29 апреля / 12 мая 1909 — 29 мая 1978) — один из крупнейших русских прозаиков ХХ века, поэт, литературный критик.

Родился в Москве в интеллигентной семье: отец — Иосиф Витальевич Домбровский, адвокат, играл видную роль в работе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (вместе с Александром Блоком), публиковавшей сведения о тайных агентах охранки. Мать — Лидия Алексеевна Крайнева, биолог.

Учился в бывшей Хвостовской гимназии, располагавшейся в Кривоарбатском переулке. В 1932 году поступил на Высшие литературные курсы. В 1933 году арестован и выслан в Алма-Ату на три года; работал археологом, искусствоведом, журналистом, учителем. Повторно арестован в 1936 году, отпущен через несколько месяцев. После третьего ареста — в 1939 году — отбывал срок в колымских лагерях. В 1943 году был досрочно, по инвалидности, освобождён, вернулся в Алма-Ату, работал в театре. В 1949 году вновь арестован, предъявлено обвинение: «охаивание мероприятий партии и правительства; распространение антисоветских измышлений». После освобождения в 1955 года жил в Алма-Ате, затем в Москве. Занимался литературной работой. В 1956 году был реабилитирован.

В «Новом мире» опубликовал романы: «Обезьяна приходит за своим черепом» (1963), «Хранитель древностей» (1964). Вершина творчества писателя — роман «Факультет ненужных вещей» (1964–1975). Страшная советская действительность 1937 года показана в книге без прикрас. Общество, в котором попрана человеческая личность, не нуждается в совести, жалости, любви, традициях народных — все это становится «факультетом ненужных вещей». В 1978 году роман был опубликован на русском языке во Франции.

Вскоре после этого 68-летний Домбровский был жестоко избит неизвестными в фойе ресторана ЦДЛ, после чего 29 мая 1978 года скончался в больнице от внутреннего кровотечения.

Помимо прозы Юрий Домбровский писал стихи, при жизни автора была опубликована лишь небольшая поэма «Каменный топор» (в журнале «Литературный Казахстан» незадолго до его третьего ареста, в 1939 году). Уже после смерти писателя появились небольшие поэтические подборки в журнале «Юность», в сборнике лагерной поэзии «Средь других имен», в антологии «Строфы века».

Александр Галич посвятил Юрию Домбровскому «Песню о последней правоте».

Дмитрий Быков:
Я считаю Домбровского великим писателем, очень для меня важным. Я уж не говорю о том, что его стихотворение «Апокриф» — это лучшее стихотворение, написанное в России вообще на лагерную тему, просто лучшее. ...Он не идеализирует этих освобождаемых. Он именно говорит о милости к падшим, а это очень важно и очень сложно. Конечно, он был гениальный поэт и поразительный человек.

* * *

Стихи Юрия Домбровского

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика