Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ДМИТРИЙ БЫКОВ

ДМИТРИЙ БЫКОВ

* * *

Всякий раз, как пойдёт поворот к весне
От зимы постылой,
Кто-то милый думает обо мне
Со страшной силой.

Чей-то взгляд повсюду за мной следит,
Припекая щёку.
Сигарета чувствует – и чудит,
Обгорая сбоку.

Кто-то следом спустится в переход,
В толпе окликнет,
Или детским именем назовёт,
Потом хихикнет,

Тенью ветки ляжет на потолок,
Чирикнет птичкой,
То подбросит двушку, то коробок
С последней спичкой –

За моим томленьем и суетой
Следит украдкой:
Словно вдруг отыщется золотой,
Но за подкладкой.

То ли ты, не встреченная пока
В земной юдоли,
Опекаешь, значит, издалека,
Чтоб дожил, что ли, –

То ли впрямь за мной наблюдает Бог
Своим взором ясным:
То подбросит двушку, то коробок,
То хлеба с маслом,

Ибо даже самый дурной поэт,
В общем и целом,
Подтверждает вечный приоритет
Души над телом.

1993

* * *

Курортный город пустеет к осени –
Пляж обезлюдел, базар остыл, –
И чайки машут над ним раскосыми
Крыльями цвета грязных ветрил.
В конце сезона, как день, короткого,
Над бездной, все еще голубой,
Он прекращает жить для курортника
И остается с самим собой.
Себе рисует художник, только что
Клиентов приманивавший с трудом,
И, не спросясь, берет у лоточника
Две папиросы и сок со льдом.
Прокатчик лодок с торговцем сливами
Ведут беседу по фразе в час
И выглядят ежели не счастливыми,
То более мудрыми, чем при нас.
В кафе последние завсегдатаи
Играют в нарды до темноты,
И кипарисы продолговатые
Стоят, как сложенные зонты.
Над этой жизнью, простой и набожной,
Еще не выветрился пока
Запах каждой курортной набережной –
Гнили, йода и шашлыка.
Застыло время, повисла пауза,
Ушли заезжие чужаки,
И море трётся о ржавь пакгауза
И лижет серые лежаки.
А в небе борются синий с розовым,
Две алчных армии, бас и альт,
Сапфир с топазом, пустыня с озером,
Набоков и Оскар Уайльд.
Приморский город пустеет к осени.
Мир замирает на верхнем до.
Ни жизнь, ни то, что бывает после,
Ни даже то, что бывает до.
Мы выдох времени, замирание,
Складка века, провал, просвет,
Что нам с тобой намекнул заранее:
Всё проходит, а смерти нет.

* * *

Все валится у меня из рук. Ранний снег, ноябрь холодущий.
Жизнь заходит на новый круг, более круглый, чем предыдущий.
Небо ниже день ото дня. Житель дна, гражданин трущобы
Явно хочет, чтобы меня черт задрал. И впрямь хорошо бы.
Это ты, ты, ты думаешь обо мне, щуря глаз, нагоняя порчу,
Сотворяя кирпич в стене из борца, которого корчу;
Заставляешь дрожать кусты, стекло – дребезжать уныло,
А машину — гнить, и все это ты, ты, ты,
Ты, что прежде меня хранила.
Но и я, я, я думаю о тебе, воздавая вдвое, превысив меру,
Нагоняя трещину на губе, грипп, задержку, чуму, холеру,
Отнимая веру, что есть края, где запас тепла и защиты
Для тебя хранится. И все это я, я, я –
Тоже, в общем, не лыком шитый.
Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим в дуду
От Чучмекистана до Индостана,
Тратим, тратим, вce не потратим то, что в прошлом году
Было жизнью и вот чем стало.
И когда на невинных вас из промозглой тьмы
Прелью, гнилью, могилой веет, –
Не валите на осень: вcё это мы, мы, мы,
Больше так никто не умеет...

1999

* * *

Как-то спокойно я вышел из ада,
Ужас распада легко перенёс.
Только теперь заболело как надо.
Так я и думал. Отходит наркоз.
Выдержал, вынес – теперь настигает:
Крутит суставы, ломает костяк…
Можно кричать – говорят, помогает.
Господи, Господи, больно-то как!
Господи, разве бы муку разрыва
Снёс я, когда бы не впал в забытьё,
Если бы милость твоя не размыла,
Не притупила сознанье моё!
Господи Боже, не этой ли мукой
Будет по смерти томиться душа,
Вечной тревогой, последней разлукой,
Всей мировою печалью дыша,
Низко летя над речною излукой,
Мокрой травой, полосой камыша?
Мелкие дрязги, постылая проза,
Быт – ненадежнейшая из защит, –
Всё, что служило подобьем наркоза,
Дымкой пустой от неё отлетит.
Разом остатки надежды теряя,
Взмоет она на вселенский сквозняк
И полетит над землёй, повторяя:
«Господи, Господи, больно-то как!»

Басня

Да, подлый муравей, пойду и попляшу,
И больше ни о чем тебя не попрошу.
На стеклах ледяных играет мерзлый глянец.
Зима сковала пруд, а вот и снег пошел.
Смотри, как я пляшу, последний стрекозел
Смотри, уродина, на мой прощальный танец.

Ах, были времена! Под каждым мне листком
Был столик, вазочки и чайник со свистком,
И радужный огонь росистого напитка…
Мне только-то и прок в обители мирской,
Что добывается не потом и тоской,
А так, из милости, задаром, от избытка.

Померзли все цветы, ветра сошли с ума,
Все, у кого был дом, попрятались в дома,
Повсюду муравьи соломинки таскают…
А мы, негодные к работе и борьбе,
Умеем лишь просить «Пусти меня к себе!» –
И гордо подыхать, когда нас не пускают.

Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышине
Воздушный рой теней, – ты подойдешь ко мне,
Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, –
И, с завистью следя высокий мой прыжок,
Попросишь: «Стрекоза, пусти меня в кружок!» –
А я скажу: «Дружок, пойди-ка, поработай!».

2002

Новая жизнь

В апреле, пасмурным тёплым днём
Пью кофе. Рядом ломают дом,
В нём год как пусто. Во мне – как в нём.
Я начинаю новую жизнь.

Она наступает исподтишка
Ещё не решился – она уже.
Старую бросишь в виде мешка,
Она начинает новую жизнь.

Распалась на атомы и слова,
Что безмятежно на свалке спят.
Могу поверить – она нова.
Любому целому нов распад.

Моя же новая жизнь полна
Былых привычек, былых обид.
Как в Ялте сором полна волна,
Как лишней памятью мозг набит.

Я начинаю новую жизнь,
Полную матриц и мертвецов,
Прокариотов и праотцов,
Компатриотов и беглецов.

Я начинаю новую жизнь.
Я приношу туда злость и месть,
Страх остаться, попытку слезть,
Всё, что будет, и всё, что есть.

Я начинаю новую жизнь.
Я волоку в неё тяжкий груз.
Я под прицелами стольких глаз,
Что не меняю ни фраз, ни уз:
Только линяю, как старый волк,
Возненавидевший свой окрас,
И не знаю, какой мне толк
Делать это в десятый раз.

Я упираюсь в старую жесть,
Я выживаю, но не сдаюсь,
Я отрясаю старую шерсть
И начинаю новую смерть.

Но открываю глаза с трудом –
И понимаю: ломают дом.

Кто-то подходит: видимо, Бог.
– Как тебе кофе?
– Кофе неплох.
Плачу по счёту, делаю вдох
И начинаю новую жизнь.

Выросший Цельсий. Тихий буфет.
Серый, апрельский, пасмурный свет.
Может, я смог бы её начать,
Сказав вслух, что её нет.

* * *

Если бы кто-то меня спросил,
Как я чую присутствие высших сил –
Дрожь в хребте, мурашки по шее,
Слабость рук, подгибанье ног, –
Я бы ответил: если страшнее,
Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот,
Небесный тунгусский камень в твой огород,
Лед и пламень, война и смута,
Тамерлан и Наполеон,
Приказ немедленно прыгать без парашюта
С горящего самолета, – все это он.

А если среди зимы запахло весной,
Если есть парашют, а к нему еще запасной,
В огне просматривается дорога,
Во тьме прорезывается просвет, –
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела,
Прыгнул, а у тебя отросли крыла, –
То это Бог, или ангел, его посредник,
С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:
Последний шанс последнего из последних,
Поскольку после последнего – сразу он.

Это то, чего не учел Иуда.
Это то, чему не учил Дада.
Чудо вступает там, где помимо чуда
Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил,
Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,
Ринулся в чащу, а там берлога,
Шел на медведя, а их там шесть, –
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Отнимает надежду там, где надежда есть.

2004

Начало зимы

Зима приходит вздохом струнных:
«Всему конец».
Она приводит белорунных
Своих овец,
Своих коней, что ждут ударов
Как наивысшей похвалы,
Своих волков, своих удавов,
И все они белы, белы.

Есть в осени позднеконечной,
В ее кострах,
Какой-то гибельный, предвечный,
Сосущий страх:
Когда душа от неуюта,
От воя бездны за стеной
Дрожит, как утлая каюта
Иль теремок берестяной.

Все мнется, сыплется, и мнится,
Что нам пора,
Что опадут не только листья,
Но и кора,
Дома подломятся в коленях
И лягут грудой кирпичей —
Земля в осколках и поленьях
Предстанет грубой и ничьей.

Но есть и та еще услада
На рубеже,
Что ждать зимы теперь не надо:
Она уже.
Как сладко мне и ей – обоим –
Вливаться в эту колею:
Есть изныванье перед боем
И облегчение в бою.

Свершилось. Все, что обещало
Прийти, – пришло.
В конце скрывается начало.
Теперь смешно
Дрожать, как мокрая рубаха,
Глядеть с надеждою во тьму
И нищим подавать из страха –
Не стать бы нищим самому.

Зиме смятенье не пристало.
Её стезя
Структуры требует, кристалла.
Скулить нельзя,

Но подберемся. Без истерик,
Тверды, как мерзлая земля,
Надвинем шапку, выйдем в скверик:
Какая прелесть! Все с нуля.

Как все бело, как незнакомо!
И снегири!
Ты говоришь, что это кома?
Не говори.
Здесь тоже жизнь, хоть нам и странен
Застывший, колкий мир зимы,
Как торжествующий крестьянин.
Пусть торжествует. Он – не мы.

Мы никогда не торжествуем,
Но нам мила
Зима. Коснемся поцелуем
Ее чела,
Припрячем нож за голенищем,
Тетрадь забросим под кровать,
Накупим дров и будем нищим
Из милосердья подавать.

2

– Чтобы было, как я люблю, – я тебе говорю, – надо еще пройти декабрю, а после январю. Я люблю, чтобы был закат цвета ранней хурмы и снег оскольчат и ноздреват – то есть распад зимы: время, когда ее псы смирны, волки почти кротки и растлевающий дух весны душит ее полки. Где былая их правота, грозная белизна? Марширующая пята растаптывала, грузна, золотую гниль октября и черную – ноября, недвусмысленно говоря, что все уже не игра. Даже мнилось, что поделом белая ярость зим: глотки, может быть, подерем, но сердцем не возразим. Ну и где триумфальный треск, льдистый хрустальный лоск? Солнце над ним водружает крест, плавит его, как воск. Зло, пытавшее на излом, само себя перезлив, побеждается только злом, пытающим на разрыв, и уходящая правота вытеснится иной — одну провожает дрожь живота, другую чую спиной.

Я начал помнить себя как раз в паузе меж времен – время от нас отводило глаз, и этим я был пленен. Я люблю этот дряхлый смех, мокрого блеска резь. Умирающим не до тех, кто остается здесь. Время, шедшее на убой, вязкое, как цемент, было занято лишь собой, и я улучил момент. Жизнь, которую я застал, была кругом не права – то ли улыбка, то ли оскал полуживого льва. Эти старческие черты, ручьистую болтовню, это отсутствие правоты я ни с чем не сравню… Я наглотался отравы той из мутного хрусталя, я отравлен неправотой позднего февраля.

Но до этого – целый век темноты, мерзлоты. Если б мне любить этот снег, как его любишь ты — ты, ценящая стиль макабр, вскормленная зимой, возвращающаяся в декабрь, словно к себе домой, девочка со звездой во лбу, узница правоты! Даже странно, как я люблю все, что не любишь ты. Но покуда твой звездный час у меня на часах, выколачивает матрас метелица в небесах, и в четыре почти черно, и вовсе черно к пяти, и много, много еще чего должно произойти.

2004

* * *

У Бога не было родителей, он круглый сирота,
И потому на местных жителей он смотрит свысока,
И это видно в нём по почерку, масштабам, куражу
И кой-чему иному прочему, о чём я не скажу.
Когда он строил, возвеличивал, творил и размещал –
Его никто не ограничивал, никто не запрещал,
И потому в его ментальности, от мошек до планет,
Не только нет сентиментальности, но даже Бога нет.

У Бога не было родителей, он сам – или сама.
Среди верховных добродетелей отцовских чувств нема.
Мы все неважные родители, что самка, что самец,
И как творец он выше критики, но ниже как отец.
Христос имел, конечно, отчима, смешного старика,
Но уважал его не очень-то: спасибо и пока.
Его слова, довольно страшные, звучали прямо так:
Враги тебе твои домашние, и ты им тоже враг.
Вообще, где говорится в Библии о родичах Христа, –
Места не то что прямо гиблые, но темные места.

У Бога не было родителей, и потому, смотри,
Из всех сообществ и обителей он чтит монастыри,
Он уважает одиночество, его нагую суть,
И троллит тех, которым хочется прижаться и уснуть.
У Бога не было родителей, и, верно, потому
Мы всюду корчим победителей, но в собственном дому
Ведем себя неловко, связанно, как некий конь в пальто.
Как с ними быть, нигде не сказано: ну чти, и дальше что?
Как быть с их слабостью, старением, любовью, нищетой,
Непониманьем, несварением убогой пищи той?
В ответ ни окрика, ни шепота, ни даже пары фраз –
Он не имел такого опыта, и он нам не указ.
Есть опыт смерти, воскресения – а опыта родства
Он не имеет, как осенняя опавшая листва.
Должно быть, по причине этого везде такой сквозняк,
Все так печально, фиолетово и одиноко так.

* * *

Августа вторая половина, вторая половина дня,
Залитая солнцем луговина, комарино-стрекозья толкотня.
Медленно скользящая лодка, мелкая теплая вода.
Если что-то значит слово «кротко», то это да, ему сюда.
Будто все затем и рождалось, чтоб долго и тихо увядать,
А я, смешавши зависть и жалость, явился все это увидать.
Жизнь моя, позднее лето, тающий запас, тихий час!
И если я так люблю все это, чувствуя ваш прицельный глаз,
Чуя вонь вашего расцвета и видя весь ваш иконостас, –
То как бы я любил все это, если бы не было бы вас!

И я бы умолк на этом месте, будь мне, к примеру, двадцать шесть –
Вокруг и тогда хватало жести, но это была другая жесть.

А если б вошел я, против правил, в ту же реку десять лет спустя –
Тогда бы, наверное, прибавил, слезою невольною блестя,
Что этот миг теплого покоя — всего запятая перед «но»,
А дальше начинается такое, которое любить мудрено:
Дробный бег поезда за лесом, осеннее «налетай, братва»,
Идиллия сперва сдана бесам, потом укрыта снегом и мертва.
Ветер по пустому перрону свищет все громче, все лютей.
Поистине, как любить природу, если бы не было людей?
Я всю эту книжку-раскраску из охры, свинца и синевы
Нахваливал только по контрасту: угрюмо, но все-таки не вы.

Я вряд ли бы так любил все это, не помни я, какие вы есть.
И это реверанс от поэта, которому стало тридцать шесть.

А нынче, когда вы так горазды везде распространяться, как газ, –
Я думаю: все-таки без вас бы. Лучше бы все-таки без вас.
А то, вспоминая вашу лажу, я даже на этом берегу,
Даже и дачному пейзажу по-прежнему верить не могу.
Идиллию видишь? Разуверься. Все маска, искусное вранье.
Мне видится теперь изуверство в юродивой кротости ее.
Все маска, цветущая ловушка, и даже серебряная нить
Летит над кустами, потому что иначе тебя не приманить.
И все эти отмели и плесы на сонной августовской реке
Похожи на пьяные слезы убийцы в ночном кабаке.
Не жалко никого. Потому что, где раньше была благая весть, –
Мне видится ловушка, ловушка. Так я говорю в сорок шесть.

Через десять лет, вероятно, – граница не так уж далека, –
Все уже мне будет понятно! Подумаешь, река – и река.
Я в ней постепенно растаю. В эту рыжину и свинец
Я уже полвека врастаю – должен же врасти наконец.

С годами, к несчастью или к счастью, — смирение, охра, рыжина –
Я стану, как и все, твоей частью. А часть дара речи лишена.

2014

* * *

В начале ноября, в подземном переходе,
При отвратительной погоде,
Старуха на аккордеоне
Играет «Брызги шампанского» и поет,
Подземный пешеход ей неохотно подает,
И я не знаю, лучше или хуже
От этой музыки среди рванья и стужи
Становится подземный переход.

Она играет час, три, четыре
И комкает забытые слова.
Я думаю, что роль искусства в мире
Примерно такова.

В разоре, холоде, позоре
К чему возвышенные зовы?
Цветы, растущие на зоне,
Не служат украшеньем зоны.
Ах, может, если бы не музыка,
Не Ариосто, не Басе –
Господь давно б набрался мужества
И уничтожил это всё.

Искусство не сводится к скудным схимам,
Не костенеет под властью схем
И делает мир чуть более выносимым,
А если вглядеться, невыносимым совсем.

2014

* * *

ДМИТРИЙ ЛЬВОВИЧ БЫКОВ (род. 20 декабря 1967) – поэт, журналист, прозаик, публицист, литературный критик, теле- радиоведущий, лектор и школьный учитель.

Родился в Москве. Окончил с золотой медалью школу и факультет журналистики МГУ с красным дипломом. С 1985 года работает в газете «Собеседник». Публикуется как литературовед, публицист и колумнист во множестве изданий. Преподаёт в московских школах литературу, т.к. считает, что «эта работа более осмысленная, чем журналистика, более насыщенная пользой».

Автор многочисленных романов, повестей, сборников стихов, литературоведческих работ, лекций и биографий.

Лауреат премий: «Национальный бестселлер» (2006, 2011), «Большая книга» (2006, 2011, 2018), Международной литературной премии имени Стругацких (2013) и др.

Ведёт программу «Один» на радио «Эхо Москвы».

* * *

Публикации Дмитрия Быкова в Журнальном зале

Сообщество Дмитрия Быкова в Живом Журнале

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика