Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ЧАРЛЬЗ БУКОВСКИ

ЧАРЛЬЗ БУКОВСКИ

Смерть курит мои сигареты

знаете: а я ведь снова нарезался
тут
слушая Чайковского
по радио.
Боже мой, я слышал его 47 лет
назад
когда был голодавшим писателем
и вот он
снова
а я добился умеренного успеха как
писатель
и смерть расхаживает
взад-вперёд
по этой комнате
куря мои сигары
прикладываясь к моему
вину
а Чайк пилит, себя не помня
свою Патетическую
ну и дорожка мне выпала
и если мне везло, то только
потому, что я правильно кидал
кости:
голодал за своё искусство, голодал чтобы
выкроить 5 проклятущих минут, 5 часов,
5 дней –
я хотел лишь пришпилить слово
к бумаге;
слава, деньги – всё туфта:
я хотел поймать слово
а они хотели поставить меня к перфоратору,
к конвейеру
они хотели, чтоб я стал кладовщиком в
универмаге.

ладно, говорит смерть, проходя мимо,
я всё равно тебя достану
кем бы ты там ни был:
писателем, таксистом, сутенёром, мясником,
парашютистом, я тебя
достану...

хорошо, крошка, отвечаю я ей.

мы выпиваем с нею вместе
а час ночи соскальзывает к двум
и
только она знает нужный
момент, но я её
облапошил: свои
5 проклятущих минут
я уже получил – и не
только их.

Перевод Максима Немцова

Жернова

некоторые люди
перемалываются жерновами
делая своё
несчастье
предельным
фактором
существования
до тех пор
пока, наконец
не становятся
просто
автоматически
несчастными,
а их
подозрительные
расстроенные
оскаленные я
перемалываются
дальше
и пуще
и ради
и сквозь
причём их единственное
утешение
это
повстречаться
с другим
несчастным
человеком
или
создать
его.

Перевод Максима Немцова

Синяя птица

у меня в сердце есть синяя птица, которой
хочется выбраться на волю
но я для неё слишком крут,
я говорю, оставайся внутри, я не собираюсь
показывать тебя
никому.
у меня в сердце есть синяя птица, которой
хочется выбраться на волю
но я заливаю её виски и вдыхаю
сигаретный дым
и ни шлюхи, ни бармены
ни продавцы гастрономов
не знают, что
она
есть внутри.
у меня в сердце есть синяя птица, которой
хочется выбраться на волю
но я слишком крут для неё,
я говорю,
сиди тихо, ты что, хочешь мне всё
испоганить?
ты хочешь запортачить
механику?
ты хочешь подорвать продажу моих книг
в Европе?
у меня в сердце есть синяя птица, которой
хочется выбраться на волю,
но я слишком умён, я лишь иногда выпускаю
её по ночам
когда все спят.
я говорю, я знаю, что ты там
поэтому не
печалься.
потом загоняю её обратно,
но она немного поёт
там, внутри, я ещё не совсем дал ей
умереть
и мы спим с нею вместе вот
так
с нашим
тайным пактом
и это достаточно мило, чтобы
расплакаться, но я не
плачу, а
вы?

Перевод Максима Немцова

Мой кореш будда

надо помыть этого будду,
что сидит у меня на столе –
на нем пыль и копоть
главным образом – на животе и груди; ах,
мы с ним претерпели множество ночей вместе; мы
претерпели банальности и ужас; в неурочное время мы
ржали
чисто – теперь
самое малое, чего он заслуживает – это хорошей
протирки
мокрой тряпкой;
поистине ужасными были
некоторые долгие ночи, но
будда был хорошей, тихой
компанией;
он никогда не смотрит прямо на меня, но
кажется, всегда посмеивается – он
смеется над этой жижей
бытия: ничего с ней не поделаешь.
«зачем меня чистить?» спрашивает он теперь, «я только снова испачкаюсь».
«я всего-навсего играю в тупое здравомыслие»,
отвечаю
я.
«пей свое вино», говорит он, «это
у тебя лучше всего получается».
«а», спрашиваю я, «что у тебя лучше всего
получается?»
он отвечает: «у меня получается почти наблюдать за
тобой».
тут он замолкает.
он держит нитку чёток с
кисточкой.
как он вообще сюда
попал?

О, да

есть вещи похуже
одиночества
но часто уходят десятилетия
чтобы это понять
и чем раньше
ты это поймёшь
тем лучше
и хуже нет ничего
чем
слишком поздно.

Будьте добры

нас вечно просят
понять точку зрения другого
человека
какой бы
старомодной
глупой или
противной она ни была.
человека просят
относиться
ко всей их тотальной ошибке
к их жизненным отходам
с
добротой, особенно если они
в возрасте.
но возраст суть итог
наших деяний.
они состарились
по-плохому
поскольку
жили
не в фокусе,
который отказывались
видеть.
не их вина?
а чья?
моя?
меня просят скрывать
мою точку зрения
от них
из страха перед их страхом.
не возраст – преступление
а позор
намеренно
растраченной
жизни.
среди стольких
намеренно
растраченных
жизней
вот так.

Перевод Максима Немцова

Поэзия

нужно
много
отчаяния
неудовлетворения
и
разочарования
чтобы
написать
несколько
хороших
стихотворений.
не
всякий
может
или
написать
или даже
прочесть
их.

Перевод Максима Немцова

Мой немецкий корефан

сегодня вечером
попивая Сингху
тёмный портер
из Таиланда
и слушая Вагнера
я не могу поверить, что
его нет в
соседней
комнате
или за
углом
или в живых
где-то
сегодня вечером
а ведь он
разумеется
когда меня окатывает
звуком
его
и маленькие мурашки
бегут
по обеим
рукам
и колотит
дрожь
ведь он здесь
сейчас.

Перевод Максима Немцова

Дружеский совет множеству молодых людей

Отправляйся в Тибет.
Прокатись на верблюде.
Изучай Библию.
Выкраси туфли индиго.
Отпусти бороду.
Плавай по свету в папирусной лодке.
Подпишись на «Сатэрдей ивнинг пост».
Жуй только левой стороной рта.
Женись на одноногой и брейся опасной бритвой.
И вырежи своё имя на её руке.
Отбеливай зубы бензином.
Днем спи, а по ночам лазай по деревьям.
Стань монахом и пей пиво с дурью.
Стань тише воды и играй на скрипке.
Танцуй танец живот, пока горят свечи.
Убей собаку.
Баллотируйся в мэры.
Поселись в бочке.
Проломи себе голову топором.
Сажай под дождем тюльпаны.

Только не надо писать стихи.

Улыбка на память

у нас были золотые рыбки и они все кружили и кружили
в аквариуме который стоял на столе рядом с тяжелыми занавесками
закрывающими вид из окна и
моя мать всегда улыбалась и хотела чтобы мы все
были счастливы, говорила мне «будь счастлив, Генри!»
и она была права: лучше быть счастливым, если это возможно
но мой отец продолжал поколачивать ее и меня по нескольку раз в неделю
пока его тело бушевало злобой
потому что он не мог взять в толк, что дёргает его изнутри

моя мать, несчастная рыбка,
хотела быть счастливой, избиваемая два или три
раза в неделю, говорила мне быть счастливым «Генри, улыбнись!
почему ты никогда не улыбаешься?»

и затем она улыбалась, показывая пример, и это была
самая грустная улыбка, которую я когда-либо видел

однажды, золотые рыбки умерли, все пять
они плавали на поверхности воды, на боку, и глаза их
всё ещё были открыты
и когда отец пришел домой он бросил их кошке
на кухонный пол и мы таращились как
улыбалась наша мать

* * *

лучшие зачастую кончают самоубийством
просто чтобы свалить
а те, кто остался
так и не могут понять
почему кто-то
вообще хочет
уйти
от
них

Перевод Андрея Харчевникова

Вы пьёте?

вымытая на берег, старая желтая тетрадка
снова вынута
я пишу в постели
как и в прошлом
году.
увижу доктора
в понедельник.
«да, доктор, слабость в ногах, головокружение, головные
боли и спина у меня
болит».
«вы пьете?» спросит он.
«зарядку
делаете, витамины
принимаете?»
мне кажется, я просто болен
от жизни, от тех же самых, однако
текучих
факторов.
даже на скачках
я смотрю, как мимо пробегают лошади
и это кажется
бессмысленным.
я ухожу рано, купив билеты на
оставшиеся заезды.
«уже уходите?» спрашивает сердобольный
клерк.
«да, мне скучно»,
отвечаю я.
«если вы думаете, что скучно
там», сообщает он мне, «вам следует быть
здесь».
вот я и здесь
возлежу на подушках
снова
просто старикан
просто старый писатель
с желтой
тетрадкой.
что-то
идет по
полу
ко
мне.
о, это всего лишь
мой кот.
на этот
раз.

Перевод Максима Немцова

Дни точно бритвы, ночи полны крыс

будучи очень молодым человеком, я делил время поровну между
барами и библиотеками; как мне удавалось обеспечивать
свои остальные обычные потребности – загадка; короче, я просто не
заморачивался этим слишком сильно –
если у меня была книжка или стакан, я не думал чересчур много о
других вещах – дураки творят себе собственный
рай.
в барах я считал себя крутым, крушил предметы, дрался с
другими мужиками и т.д.
в библиотеках – другое дело: я был тих, переходил
из зала в зал, читал не столько книги целиком,
сколько отдельные части: медицина, геология, литература и
философия. психология, математика, история, другие вещи обламывали
меня. в музыке меня больше интересовала сама музыка и
жизни композиторов, чем технические аспекты...
тем не менее, только с философами я ощущал братство:
с Шопенгауэром и Ницше, даже со старым трудночитаемым Кантом;
я обнаружил, что Сантаяна, очень популярный в то время,
вял и скучен; в Гегеля надо было по-настоящему врубаться, особенно
с перепоя; многих, кого я читал, я уже забыл,
может, и поделом, но хорошо помню одного парня, написавшего
целую книгу, в которой доказывалось, что луны там нет,
причем делал он это так хорошо, что после ты и сам начинал считать: он
совершенно прав, луны действительно там нет.
как же, к чертовой матери, молодому человеку снисходить до работы по
8 часов в день, если там даже луны нет?
а чего еще
может не хватать?
к тому же
мне не столько нравилась сама литература, сколько литературные
критики; они были полными мудаками, эти парни; они пользовались
утонченным языком, прекрасным по-своему, чтобы называть других
критиков, других писателей ослами. они
выводили меня из себя.
но именно философы удовлетворяли
ту потребность
что таилась у меня где-то в замороченном черепе; продираясь
сквозь их навороты и
заковыристый словарь
я все равно часто поражался –
у них выскакивало
пылающее азартное утверждение, казавшееся
абсолютной истиной или чем-то дьявольски близким
к абсолютной истине,
и вот этой определенности я искал в своей повседневной
жизни, больше походившей на кусок
картона.
какими клёвыми ребятами были эти старые псы, протаскивали меня сквозь
дни, что как бритвы, и ночи, полные крыс; и сквозь баб
базлавших, будто торгаши из ада.
братья мои, философы, говорили со мной не как
народ на улицах или где-то еще; они
заполняли собой невообразимую пустоту.
такие классные парни, ах, какие классные
парни!
да, библиотеки помогали; в другом моем храме, в
барах, все было иначе, упрощеннее, и
язык, и отношение были другими...
днем библиотека, ночью бар.
ночи были одинаковы,
поблизости сидит какой-нибудь тип, может, и не
плохой, но мне он не так как-то светит,
от него прет чудовищной мертвечиной – я думаю о своем отце,
об учителях в школе, о лицах на монетах и банкнотах, о снах
об убийцах с тусклыми глазами; ну, и
мы с этим типом начинаем как-то обмениваться взглядами,
и медленно накапливается ярость: мы враги с ним, кошка с
собакой, поп с атеистом, огонь с водой; напряг нарастает,
по кирпичику, уже готов обрушиться; наши кулаки
сжимаются и разжимаются, мы пьем теперь, наконец, уже с
целью:
он оборачивается ко мне:
«тебе чё-то не нравится, мужик?»
«ага. ты.»
«хочешь чё-нибудь сделать?»
«конечно.»
мы допиваем, подымаемся, уходим в конец
бара, в переулок; мы
поворачиваемся, лицом друг к другу.
я говорю ему: «между нами нет ничего, кроме пространства. как
насчет сомкнуть это
пространство?»
он бросается на меня, и неким образом это представляет собой часть части
части.

Перевод Максима Немцова

* * *

ЧАРЛЬЗ БУКОВСКИ (16 августа 1920 – 9 марта 1994) – американский поэт, прозаик и журналист.
Настоящее имя – Генрих Карл Буковски.

Родился в немецком городе Андернах. Мать, немка Катарина Фетт, была швеёй, отец – старшим сержантом американской армии, служившим на территории Германии в период Первой мировой войны и имевшим немецкие корни. Последствия экономического кризиса 1923 года вынудили семью перебраться в США, в город Балтимор.

В школьные годы из-за сложностей в общении с отцом и сверстниками Чарльз Буковски много времени проводил в библиотеке, где пристрастился к чтению, оно осталось одним из его главных хобби на всю жизнь.

После окончания средней школы Буковски в течение непродолжительного времени посещал Городской колледж Лос-Анджелеса, изучая английский и журналистику, а также продолжал писать короткие рассказы. В 1940 году отец обнаружил спрятанные в комнате сына рукописи и, в гневе от содержания, выбросил их вместе со всеми вещами. После ссоры с отцом Чарльз бросил учёбу и покинул родительский дом. Скитался по стране, много пил, постоянно менял работу. В 1952 году устроился почтальоном в Почтовую службу США, на Терминал «Аннекс», где проработал более десяти лет.

Первые литературные опыты Буковски относятся к 1940-м годам, однако всерьёз писать он начал уже в зрелом возрасте – в середине 1950-х. Благодаря стихам, которые появлялись на страницах малотиражных поэтических журналов, издававшихся преимущественно в Калифорнии, Буковски стал заметной фигурой литературного андеграунда Америки.

Более широкого признания он добился в конце 1960-х как автор колонки «Записки грязного старикашки», выходившей в лос-анджелесской газете «Open City». В 1969 году калифорнийский издатель Джон Мартин предложил Чарльзу Буковски ежемесячное пособие в размере 100 долларов вне зависимости от объема написанного, что позволило всю жизнь проработавшему на заводах, бойнях и почтамтах писателю уйти со службы и вплотную заняться литературой.

За пределами Соединённых Штатов о писателе узнали после публикации романа «Почтамт» (1971), который пользовался большой популярностью в Европе, а после публикации романов «Фактотум» (1975) и «Женщины» (1978) за Буковски окончательно закрепился статус культового писателя.

Общеамериканскую известность Буковски завоевал только в 1987 году, когда на экраны США вышла картина «Пьянь». Фильм, в основе которого лежал полуавтобиографический сценарий Буковски, поставил режиссёр Барбет Шрёдер.

Всю жизнь Буковски питал пристрастие к выпивке, скачкам и классической музыке. Он умер 9 марта 1994 года в возрасте 73 лет от лейкемии. Сартр назвал Буковски «лучшим американским поэтом».

* * *

Стихи Чарльза Буковски в переводах Михаила Нецова

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика