Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
МАРИНА БОРОДИЦКАЯ

МАРИНА БОРОДИЦКАЯ

* * *

Сограждане!
Затверживайте стихи наизусть,
загружайте головы Диккенсом
и Вальтер Скоттом!
Три аккорда и песенка
про испанскую грусть
обернутся спасительным хлебом,
а то и компотом.
Истинно говорю вам,
ибо хочу помочь:
перечитывайте Майн Рида,
чтоб избежать расправы.
Сколько бы ни тянулась
тысяча первая ночь,
не обезглавят знающего
последние главы.
Пересказывайте прочитанное,
упражняйте память и речь,
подзубрите Овидия —
он так уместен на зоне!
И соседи по камере
будут вас любить и беречь
и возьмут под свое покровительство
воры в законе.

* * *

Если вышло писать историю,
Если вышло о битвах петь —
У окошка сиди в скриптории,
Где уместно пером скрипеть:
Чёрным соком дубовых шариков
Всласть напаивая стило,
Чаркой красного да сухариком
Подкрепляясь, чтоб дело шло.
А кровавым копьём историю
Позовут писать — не ходи:
Не расчислишь стрел траекторию
С оперённой стрелой в груди.
Мертвецу не воспеть викторию,
Мяснику не подняться ввысь…
Если вышло писать историю,
На замок от неё запрись.

* * *

От заключения простого,
что Пушкин не читал Толстого,
какой-то холод в животе:
и мир не тот, и мы не те.

* * *

Нашу подругу Инну,
репрессированную через месяц после рождения
как члена семьи (а точнее — дочь)
изменника Родины,
расстрелянного в сорок три года
без суда и следствия, —
недавно реабилитировали
и дали льготу:
теперь она ездит в метро бесплатно,
еще и не пенсионерка — а вот поди ж ты!
Ей все завидуют.

* * *

Сидящему напротив
Улыбнись, улыбнись,
брат!
Трудный был у тебя
день,
даже просто поднять
взгляд —
вижу, вижу, тебе
лень.
Тут, в вагоне метро, —
как
в поликлинике: лязг,
плач
и за дверью стоит
мрак —
сумасшедший зубной
врач.
Я сказала б тебе,
брат,
если б ты услыхать
смог,
что вагон наш во тьме —
свят
и что поезд ведет
Бог,
и что ведом ему
страх
и надежда, как всем
здесь,
что не всё там, в конце, —
прах,
что никто не умрёт
весь.

* * *

Ощущение сгущающейся тьмы.
Ощущение сгущающейся тьмы.
Можно, в сущности, на этом оборвать,
Но зачем тогда на свете были мы?
Можно, в сущности, оставить две строки,
Нить из брюха не тянуть, как паучки,
Свет рассеянный в себя не собирать
И лучи не концентрировать в пучки.
«Выжигание глаголом», экий вздор,
Кем-то в детстве передаренный набор…
Ощущение сгущающейся тьмы.
Луч направленный. Дымящийся узор.

* * *

Радость ушла от меня,
ночью пожитки собрав.
Я подзову коня,
я поскачу стремглав.
– Радость моя, постой,
оборотись ко мне!
Вот уже вечность я мчу за тобой
на карусельном коне.
Меня никогда не тошнит.
Меня ничто не берёт.
Папа мой заплатил
за три поездки вперёд.
Съем я железный хлеб
и башмаки сношу,
а что вид мой нелеп,
так я же тебя смешу.
Все, что угодно душе,
сделаю, только не плачь.
Гладкий скакун из папье-маше –
чувствуешь, как горяч?
Я усажу тебя
спереди на седло,
я увезу тебя
туда, где всегда светло,
где старый парк за рекой,
над ним самолётный след,
где папа махнёт рукой
и купит еще билет.

* * *

Говорят, и говорят, и говорят,
и сверлят без передышки, и бурят,
и в ночи, уже раздевшись, говорят,
и в дверях, уже одевшись, говорят.
Вот министр просвещенья говорит:
– Слишком много просвещенья, – говорит.
А министр освещенья говорит:
– Эта лампочка сейчас перегорит.
Вот министр обороны говорит:
– Принеси мне в жертву сына, – говорит. –
Да молитвами зазря не беспокой,
Ведь бывает, что и выживет какой.
А вон тот уж так красиво говорит:
– Я ж люблю тебя, чего ты! – говорит.
– Я ж как сорок тысяч братьев! – говорит.
Только он над мёртвым телом говорит.
А еще они друг дружке говорят:
– Ваши речи – Богу в уши! – говорят.
– Бедный Бог, – ему тихонько говорю, –
Я тебе на Пасху плеер подарю.

Исход

Я вот думаю: как они шли по морскому дну,
когда хлябь расчесали для них на прямой пробор?
Под ногами чавкало, и с двух сторон в вышину
уходили стены, сплошной водяной коридор.
Малыши на руках, а постарше-то ребятня
отставала, небось, кричала: «Смотри, смотри!»
И нельзя же было мимо пройти, не подняв
хоть одну ракушку, розовую внутри?
А какие чудища встречались им на пути!
А какие щупальца тянулись из толщи стен!
И не все понимали, зачем им туда идти,
и не все вспоминали, что сзади погоня и плен.
А когда ударила в бубен пророчица Мириам
и морские стены, с грохотом вновь сойдясь,
раздавили коней, расплющили египтян, –
содрогнулись они или сразу пустились в пляс?

* * *

Поминальную записку за меня рука кладет…
Н. Ванханен.

В христианском ли, буддийском
Храме, голову склоня,
Поминальную записку
Положите за меня.
В той часовне у дороги,
Где латынь и полумрак…
Я не знаю — в синагоге
Это можно или как?
Задавака, недотрога —
Вот и я не зря сгорю:
Обо мне напомнят Богу,
Как о Бобчинском царю.
В православной позолоте,
В честной кирхе без прикрас,
Листик клетчатый в блокноте
Если сыщется у вас, —
Надпишите и сложите,
Как бумажный самолет:
Там, в небесном общежитье,
Кто-нибудь да подберет.

Зимний рэп с Марь-Фёдоровной

Марь-Фёдоровна в кухне
гладит рубашки
моего сына,
рассказывает про
своего сына.
Я сижу напротив,
листаю словарь,
перебираю рифмы
на слово «январь».
— Подобрал котенка,
выбросить жалко
и нельзя оставить:
съемная коммуналка.
Сказала мол устрою
к сестре на работу,
завезла подальше —
эх, да что там…
Я сижу киваю,
гляжу заторможенно,
в уме себя рифмую
с кем не положено.
Солнце показалось и
спать залегло.
— Такой был мальчик жалостливый!
Ничего, прошло.

* * *

Бродишь второй час,
шепчешь галиматью.
Господи, дай пас!
Вот чес-слово, забью!
Молнией — по двору,
мимо всей толкотни…
Ясное дело, вру,
ну хоть разок пасни!
Ты ли не знаешь, как
важно услышать вдруг,
чуть скосолапив башмак,
яблочный этот стук?
Рыжему — по ногам,
тощего обведу, —
жирно им, соплякам,
я уже вечность жду!
Мне бы забить хоть раз,
мне бы игру спасти,
Господи, дай пас!
А промахнусь — прости.

* * *

Спит животное собака…
Н. З.

Ночь дрожит от канонады,
в небо порскают огни.
— Хватит, милые, не надо!
— Нынче праздник, извини.
Ах, и правда, ведь сегодня
отмечает весь народ
Обрезание Господне,
в просторечье — Новый год.
Спит дитя, слегка поплакав,
чуть колышется Земля,
а животное собака
в ванной прячется, скуля.
...Но уже стихает грохот,
спит раввин, исполнив долг,
консервированный хохот
в телевизоре умолк.
На балконе мерзнет скутер,
шарит месяц по стене,
спит животное компьютер —
обновляется во сне.

* * *

Интернет —
это просто большой интернат:
в нем живут одинокие дети,
в нем живут одаренные дети
и совсем несмышленые дети.
А еще в нем живут
кровожадные,
беспощадные,
злые, опасные дети,
которым лучше бы жить
на другой планете.
Но они живут
вместе с нами
в большом интернате,
и от них, словно эхо, разносится:
— Нате! Нате!
Подавитесь! Взорвитесь!
Убейтесь!
Умрите, суки! —
и другие подобные звуки.
Мы бы вырубили им свет,
но боимся тьмы.
Мы позвали бы взрослых,
но взрослые — это мы.

* * *

…И ещё непременно спросят:
– Что ты делал в момент убийства?
– Мылся, брился, учил уроки,
перечитывал «Одиссею»,
красил стены, рожал ребенка,
плавал в море, смеялся, плакал, –
всё, что делал на этом свете,
всё я делал в момент убийства.
– Ладно, – скажут, – пока идите,
мы вас вызовем, если надо.

* * *

Скоро некому, некому
будет нам рассказать,
как слеталися мессеры
плоть живую терзать,
как сходилися смершевцы
на зачистку своих,
как смотрели умершие
исподлобья на них,
как сестричка над раненым
голосила навзрыд,
что простынкою драною
с головою укрыт,
как отец мой наяривал,
не жалея смычка,
на румынских развалинах,
отстрелявши БК.
Будет некому, некому,
а пока ещё есть,
только негде и некогда,
и к чему это здесь?

Трёхсотый

А трёхсотый спартанец
проболел Фермопилы —
провалялся в горячке
в соседней деревне,
и не смог оправдаться,
и не смог объясниться:
в Спарте с ним разговаривать отказались,
и вообще разговоров там не любили.
И трёхсотый, вовремя не убитый
и виной ужасною виноватый,
целый год подходящего ждал сраженья
и погиб как следует, при Платеях.
Вот такое чистилище: год молчанья.
Он не вёл дневник, не писал романа
«Фермопилы. Очерки очевидца»
или повести «Как я был забанен».
Ни стиха на глиняную табличку
не нанёс, домалчиваясь до смерти
и до памяти: ведь в конечном счёте
он сумел собой округлить число.

В самолёте

Мы сегодня — счастливая группа продлённого дня.
Мы летим на запад, казённой пластмассой звеня.
Нам обещаны два даровых часа. Нам тесно и жарко,
но летим и терпим, как дети ради подарка.
Два часа, два лишних, роскошных часа,
чтоб глазеть в ещё не померкшие небеса,
слушать гомон жизни, вдыхать солярку и море,
задевать прохожих и улыбаться: «Сорри!»,
и хватать лимонный шербет холодеющим ртом…
Их ещё отнимут. Но это будет потом.

* * *

Самими собой
бываем лишь в детстве,
а после
притворяемся взрослыми,
притворяемся старыми,
притворяемся мёртвыми,
и опять

* * *

Люди потопа
говорят: после нас потоп.
Люди пожара
говорят: гори всё огнём.
Люди поля и леса,
люди дома и сада
говорят: не надо
не надо
не надо!
Бог молчит

* * *

И кто-нибудь за сценой
скомандует: «Закат!»
И лексики обсценной
последует каскад.
И осветитель пьяный
рычаг найдёт во сне,
и вспыхнет луч румяный
в рисованном окне.
И вспыхнет луч прощальный,
вечерний, золотой,
над роскошью сусальной
и стильной нищетой,
и колокол чуть слышно
вздохнёт с колосников,
что ничего не вышло,
что воздух был таков.
И станет вдруг понятно,
что это навсегда,
что некуда обратно,
что больше никогда,
лишь темень во Вселенной
да надпись «Вдоха нет»…
И кто-нибудь за сценой
скомандует: «Рассвет!»

* * *

МАРИНА ЯКОВЛЕВНА БОРОДИЦКАЯ — поэт, переводчик, автор книг для детей. Член Союза писателей СССР (1990). Член гильдии «Мастера литературного перевода» (2005).

Родилась 28 июня 1954 года в Москве. В 1976 году окончила МГПИИЯ им. Мориса Тореза. Работала гидом-переводчиком, преподавала в школе.

Дебютировала как переводчик в 1978 в журнале «Иностранная литература». Перевела с английского поэму Джеффри Чосера «Троил и Крессида», стихи Р. Геррика, Д. Донна, Р. Бёрнса, Р. Браунинга, Р. Л. Стивенсона, Р. Киплинга, Честертона, Милна, Кэрролла, Роберта Фроста, В. Гюго (с французского) и др. Либретто Тима Райса к рок-опере «Иисус Христос — суперзвезда» — перевела совместно с Г. Кружковым.
Автор поэтических сборников и книг для детей и взрослых.

Награды:
Диплом Британского совета за двухтомник А. Гарнера (1997).
Премия Британского совета «Единорог и лев» (2006).
Премия Мастер за книгу «Английские „поэты-кавалеры“ XVII века» (2010). Премия им. Корнея Чуковского (2007).
Премия им. С.Маршака (2008).
Премия «Алые паруса» (2008, за книгу «Прогульщик и прогульщица»).
Почётный диплом Международной премии имени Х. К. Андерсена за переводы английской поэзии (2013).
Поэтический диплом Московский счёт (2005 и 2013) за «Оказывается, можно» и «Крутится-вертится».
Переводческая премия «Инолиттл» журнала «Иностранная литература» (2007).

Ведет на «Радио России» авторскую передачу для старшеклассников «Литературная аптека». Живёт в Москве.

* * *

Публикации Марины Бородицкой в Журнальном зале

О Марине Бородицкой

* * *

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика