Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
ЮРИЙ АРАБОВ

ЮРИЙ АРАБОВ

* * *

Бог собирает вещи в рюкзак,
Крест и несколько пар гвоздей.
Уходит в ночь, как большой светляк,
Как прогоняют лихих гостей.

С иконы сходит гламурный лак.
А остальное сотрут ножом.
Без Бога в церкви просторней –
факт.
Но все же жалко, что он ушел.

* * *

…вот и всё. Октябрь нитку вынул
из вышитого леса. Не кричи.
Остался след от нитки, голый воздух,
и это лучше, чем пустые пяльцы.
и ржавая иголка… Есть грачи
последние, дающие пейзажу
подобье перспективы. Сапоги
идут по глине позади людей,
и человек вперёд не поспевает.

Есть след от жизни. Пепел костровищ,
который, если размешать в водице,
становится чернилами. Но здесь
никто не пишет, кроме сочинений
в далёкой школе. Нестор-летописец
забрался под личину почтальона,
и он теперь один на всю округу…

Округа же, как пыль, летит в столицу.
где древний бог с собачьей головой,
что помогает только бультерьерам,
взирает из запасников музейных.
Там, говорят, работы полон рот.
Там строят усыпальницы рабы,
благословляя рабство, а свобода,
которая всегда уходит голой
из здешних мест (хотя пришла нагой),
бредёт себе по направленью к Свану…

Нет, след от жизни всё же очевидней
в провинции, где стая чёрных птиц
нанизана на нитку, где леса
подрублены, пускай наполовину,
но где пока не надо падать ниц
пред тенью фараона… Вот и всё.

Из партизан осталась лишь трава,
из девственниц остались сыроежки,
из лётчиков остался кожедуб
в овраге, из злодеев – осень,
а из смертей – зима…

И дождь слепой, великолепный, пьяненький
рождает поступь мнимых величин.
Страна моя, в далёкой тихой спаленке
твой ребёнок опочил.

Октябрь, первые дни

Лес молчит, будто воду набрал он в рот.
Пара соек в прибрежных кустах – не в счёт.
Вынут лук. Только луковицы церквей
вместо солнца светятся меж ветвей.
Горизонт без листьев недостижим,
как если в бинокль глядеть с торца.
И груздь, изъеденный до пружин,
говорит, что сесть на него нельзя.
Огород, перевёрнутый, как кровать,
из которой рано успели встать,
не расправив простыни и бельё,
остывает. За лето он дал своё...
Я смотрю, как в детстве, через ладонь,
сквозь хлябь сукровицы и кровей.
Капилляры смешиваются со слюдой
полудня, и делается акварель.
Зенит мутнеет, как абажур,
через который фаворский свет,
рисуя лампочку на прищур,
сырую пыль превращает в медь.
И печь, истопленная в октябре,
подобна лампе в песке ручья, –
тепло не выйдет, как джинн, к тебе,
а будет прятаться в кирпичах.
И, соскребая с ноги сапог,
ты в нём находишь увядший лист.
И только после него – песок
в носке, перекрученном, словно хлыст.
Я буду здесь через год и два
прозрачней тени, – едва, едва…
Тончая, прея, а в городах
пусть тело рыщет, как вурдалак.
Пусть тело рыщет, ну а душа
теплом пригретая небольшим,
зевнёт на лавочке не спеша
и встанет на ноги, словно дым
костров, распаренных между ям,
где сено вызрело до червей.
Упорней воли, чем у семян,
я не встречал ещё меж людей.

Холодно

Похоже, что скоро ходить нам без
корзин и надежд сюда –
в оштукатуренный снегом лес.
Зима идет, холода...
Нужно покрепче закрыться в хате
и жечь восковые свечки.
Да лирой, спутав ее с ухватом,
тянуть чугунок из печки.
Сентябрь. Нету людей и книг.
Чтоб вечер не стал тягуч,
мы в черное яблоко масти «пик»,
как в скважину, вставим ключ.
Откроем валета,
словно трюмо,
и в чреве его покатом,
как будто в бутылке стоит вино,
увидим изнанку карты, –
витраж рубашки. А у стены
найдем недокуренную сигарету.
Но чтоб не дуло нам со спины,
закрой за собою валета!
В нем можно спать, опиваясь чаем,
вычесывать блох в кошаре.
Зимою, кстати, и лес мельчает,
как роспись
на сдувшемся шаре.
...Молочный круг образуют карты.
Глаза их подведены.
Их масти – елочные гирлянды,
светятся, будто
из-под воды.
Придай же вращение колесу
или, как встарь,
расскажи про Воланда...
Холодно что-то теперь в лесу.
Холодно, братцы, холодно.

Заклинание комара

1

Ох, как же он спать мешал,
комарище, шприц тонкотелый!
Я правой бил, но он был левша.
Всю ночь по-державински, не спеша,
пускал меня в дело.

Заклинаю тебя Магометом, Парщиковым,
улиткой гнутой, как римский шлем,
чтоб не летал с рукояткой сварщика,
пока не выгнал тебя взашей.

Я выбью зубы тебе, паскуда,
сгоню родню с лопухов и грядок!..
Июль. Висят паутины, будто
стекло расстреливали из рогаток.

Но он поднимался,
переломленный в середине, как книга,
и харкал кровью, идя в пике.
На голову я надевал пакет
и не хотел больше жить ни мига.

О ты, зачинатель любой войны
(что требовалось доказать),
ты был, когда еще у луны
не выклевали глаза.

Ты знал Калигулу и Герострата,
ты Сен-Симона кусал на спор,
но есть,
есть Божий суд, наперсники разврата,
есть грозный судия, он – скор.

2

На сеновале он к ответу призовет.
Придет морква из Канева и Кракова,
морской конек
из глубин всплывет,
перепутан, как знак параграфа.

Расстегнувши ватник, Господь промолвит:
«Это ты поэта сгубил, комар,
того, кто не ездит пока на “вольво”,
кто Бисмарка с насморком срифмовал?

Он брил клубнику перед едой
и руки мыл не всегда водой,
а умывал их в толпе сограждан
во дни ненастий, торжеств и бед,
а ты – испортил ему обед
и даже спать не давал однажды?»

«Да, –
признается комар, – под вечер
кусал нещадно сей род, стыжусь,
мужчин – в запястья, а женщин – в плечи
и в бедра, надрезанные, как арбуз.

Но ты сам посуди,
о сколько
они детей моих сбили в лоб?
Тому свидетель – лишь дуб
на пригорке,
корявый, как вывернутый чулок».

«Пожалуй, – задумается Господь, –
я не подумал об этом.
Лети же с миром, сгребая в горсть
себя, в полете отпетом.

Уйдите, брюква, уйди, морква,
до вас еще суд да дело.
Еще замызгает вас Москва
в своих жестяных отделах.

А этим, кто мучает малых сих,
размазывая по сусалам,
желаю, пасквильный акростих
чтоб им посвятил Исаев!»

3

Под утро
мой комар исчез,
оставив в воздухе след копыт.
Я раздевался, шел голым в лес
и звал по имени, чтоб убить.

Но тщетна.. В дюнах варяжских гнили
баркас, что к берегу был прикручен,
да лодка в две деревянные силы
своих уключин.

* * *

Чтобы распять сегодня, нужно много строительных средств.
Нужно нанять таджиков, чтобы сбить деревянный крест.
Обеспечить конвой, это будет дороже вдвойне,
И помехи, как чайки, сидят на короткой и средней волне.
Каждый гвоздь дорожает, китайские гнутся с нуля
Стынут длинные деньги, они не влезают в тебя.
А затраты на склеп, предположим, каких величин?

Он построен под ключ в головах только сильных мужчин.
Выбирали Голгофу, с арендой случился прокол.

Старший менеджер – лыжник, а думали, он – ледокол.
Миро хоть заказали, но импорт сегодня не тот,
К Мир Ликийскому Николаю записываются вперёд.
Пусть Тиберий был скуп и немного страдал головой,
Но расходы на дыбу там были отдельной строкой.
А теперь не надейся, что кто-то тебя вознесёт.
Ни креста и ни склепа, а просто стреляют в висок.

Воскрешение Иуды

4 евро назад
мне стукнул полтинник.
А 8 евро назад
я пошёл в детский сад.
Там я встретил букет из невинных рептилий –
инфузории в туфельках шли на военный парад.
Грипп ещё не родился, собака не знала намордник,
мощи в гранитной коробке доказывали, что чудо
может сделать любой, например, землекоп или дворник.
Мне сказали, что Бог не воскрес, а воскреснет Иуда.
В воскрешенье Иуды поверило полстраны.
А с другой половиной было не всё в порядке –
она колосилась, как сор, поперёк грядки,
и, чтобы в неё, наступить, закатывали штаны.
Она была холодней, чем в прозекторской – потолок,
горячее, чем лёд и прохладнее корвалола.
По ней не ходили ни Маркс, ни Игнатий Лойола,
и каждая ходка была на предельный срок.
Можно было скостить по УДО, если бегать не лень…
«Наконец-то Иуда воскрес, – мне сказал участковый, –
это и есть настоящий прогресс, а не ваша трень-брень,
выглядит, правда, как труп, но что здесь такого?...»
Так сказал участковый, следящий за улицей Морг.
Он был вещью в себе и одет в галифе-шаровары.
Штангенциркуль (оружие троечника) был в канцтоварах.
Я его прикупил и сражался с черченьем, как мог.
Мне вручили военный билет, аттестат и диплом,
стёрли кровь с молоком, прилепили депру и напасти.
Раньше был «Гастроном», а теперь тут построили молл,
где для баб продаются трусы, а для прочих – запчасти.
И воскресший Иуда гоняет народ топором,
но внутри его – пряник, чуть чёрствый, как честное слово.
Ты живёшь при пришествии чуда, а смотришь ослом….
Что тут можно сказать? Только вновь перечесть Богослова…

Бремя белого человека

Ты считаешь себя параллельным профи,
комрадом пентхаусов и усадеб…
Ты по жизни берешь дополнительный кофе,
но тебя, наверно, посадят.

А ты, проросшее, как картофель,
абсентом тронутый, не продажен?..
Ты пьешь наутро вчерашний кофе,
но тебя посадят туда же.

Сейчас сидит миллион, а будет сидеть два,
у тебя есть шанс стать боевым трофеем.
Сталин прядает ушами,
пытается встать с одра,
он мог бы сказать чего, но горло его без трахеи.

Вся жизнь – игрушка с названьем лего.
Собрать трудней, чем, положим, спиться.
Дятел пальпирует клювом
твое задубевшее эго,
перемени глагол, не обижай птицу.

«И дятел будет сидеть», – сказал капитан Жеглов.
Ты можешь надеть трусы, но расстегнуть лифчик.
Ты можешь быть статуей для византийских углов,
но лучше используй свой дауншифтинг.

Езжайте в Конго, мой милый друг,
пока не поздно, езжайте в Конго.
Там есть Макдоналдс,
бюро добрых услуг.
Там вас съедят,
но это будет недолго.

Водопровод у тебя внутри
бурчит, и сетует, и клокочет.
Ты вызвал сантехника,
но он сидит,
и ты взлетаешь на стул, как кочет.

Мишень убила стрелка,
и он, словно дичь, готов.
Базлают псы, на месте груди – прореха.
Тюрьма и ссылка и, чтоб никаких концов, –
бремя белого человека, бремя русского человека.

Воздух

Я обнимаю воздух. Потому что некого обнимать.
Осень. Пашня дымится, как сброшенное одеяло.
Трактор, что динозавр, не выберется из обвала
черной земли. Археологи сходят с ума.

Воздух передо мною пятится, как вдова.
Если упасть, то провалится раскладушкой.
Это не то, что летом, когда зелена вода,
а на небе то прыщики, то веснушки.

Была луна, как поднявшаяся квашня,
а стала резать суставы и закрутилась леской,
закатилась за яр, и осталась одна клешня.
Да от приданого девке достались одни обрезки.

Но есть у воздуха чуткость к судьбе полевых разинь.
Только иссякнув, он прибывает снова.
Только вот задыхался, только судьбу дразнил,
а воздух уже мычит, как недоеная корова.

Душной периной, завернутым в вату льдом,
обвалится, как гора, и встанет слепым медведем.
Чем тебе расплатится за разоренный дом? –
Воздухом, на закате просвечивающем до меди.

Картофель вышел, словно жених, прыщав,
ботва получилась, как будто брюхата двойней,
и голенище стерлось до спрятанного ножа, –
воздух же, словно мяч, становится все проворней.

Но всю неподкупность, неподотчетность нас,
все его мироздание, спрятанное в глаголах,
можно вдохнуть за раз, можно прибрать к рукам
и закусить под вечер водкою с валидолом.

Можно носить в себе все его рубежи,
трубы и сквозняки, пар на молочных пенках...
Так обнимай же воздух, не уставая жить,
вздрагивая, как дверь на неприметных петлях.

* * *

ЮРИЙ НИКОЛАЕВИЧ АРАБОВ (род. 25 октября 1954 года) — поэт, прозаик, сценарист.

Родился в Москве. Мать — крымская гречанка, выпускница ВГИКа (курс С. Эйзенштейна), работала помощником режиссёра и режиссёром дубляжа на Киностудии имени М. Горького. Отец — русский, родом из Тулы, где родители и познакомились в 1953 году на съёмках картины «Васса Железнова» Леонида Лукова.

В 1980 году окончил ВГИК (сценарный факультет, мастерская Николая Фигуровского и Е. С. Дикого). Дебютировал в кинематографе как сценарист фильма «Одинокий голос человека» (1978). Постоянный соавтор Александра Сокурова, сценарист многих его лент. Не раз обращался к сюжетам «серебряного века» и эпохи модерн, характерный пример — мистический триллер «Господин оформитель» (1988).

Один из организаторов неформального клуба «Поэзия» в Москве (1986). Автор несколько поэтических сборников, среди которых «Автостоп», «Ненастоящая сага», «Простая жизнь», «Воздух».

Лауреат премии Каннского фестиваля за лучший сценарий фильма «Молох» (1999), Государственной премии России (2001), премии им. Аполлона Григорьева и др. Заведует кафедрой кинодраматургии во ВГИКе.

* * *

Публикации Юрия Арабова в Журнальном зале

Оригинал текста на странице клуба «Зелёная лампа» ВКонтакте

Назад | На главную

џндекс.Њетрика