Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

18 НОЯБРЯ 2016 ГОДА
(пятница)

В ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА»

СОСТОЯЛСЯ ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР

ПИСАТЕЛЯ И ЖУРНАЛИСТА, ЛАУРЕАТА ПРЕМИИ
«ПИСАТЕЛЬ ГОДА – 2016» (ПО ВЕРСИИ ЖУРНАЛА «GQ»)


Бориса Минаева

 БОРИС ДОРИАНОВИЧ МИНАЕВ – российский писатель и журналист. Родился 24 мая 1959 г. в Москве. В 1981 г. окончил факультет журналистики МГУ. Диплом назывался – «Гоголь в зеркале русской критики» – в нём Минаев использовал не публиковавшиеся при советской власти тексты Бердяева, Розанова, Мережковского и других русских философов, как он сам вспоминает, «не потому что такой умный, а потому что писал его на кафедре критики, где руководителем научным был выдающийся человек, главный редактор журнала „Континент“ И. И. Виноградов».

Работал корреспондентом в газете «Комсомольская правда», заместителем главного редактора в журналах «Огонёк», «Город женщин», «Story». С 2010 г. – главный редактор журнала «Медведь». Является научным консультантом музея Бориса Ельцина (Ельцин-центр).

Автор книг:

Лауреат литературных премий:

  • «Заветная мечта» («Детство Лёвы» – II премия за лучшую детскую книгу, 2006 г.)
  • Премия журнала «Октябрь» («Психолог» – лучшая публикация года, 2007 г.)
  • Премия журнала «Октябрь» (цикл статей о театре, 2009 г.)
  • «Писатель года» по версии журнала «GQ» («Мягкая ткань», 2016 г.)

Номинант и финалист премий:

БОРИС МИНАЕВ В ГЕРЦЕНКЕ:


Борис Минаев и директор библиотеки Надежда Гурьянова в кабинете Герцена


В кабинете директора Герценки. Борис Минаев подписывает книги для читателей библиотеки.

 СТЕНОГРАММА ВЕЧЕРА:

Галина Константиновна Макарова, руководитель клуба «Зелёная лампа»: Добрый вечер, дорогие друзья! (Аплодисменты)


Борис Минаев и Галина Макарова

Сегодня у нас большой праздник: по приглашению литературного дискуссионного клуба «Зелёная лампа» в нашей библиотеке – писатель, журналист, театральный критик, редактор журнала «Медведь», замечательный человек Борис Дорианович Минаев! И мы зажигаем нашу «Зелёную лампу». Пожалуйста, Борис Дорианович… (Аплодисменты)


Борис Минаев и Галина Макарова (Фото Т. Рыловой)

Многие из вас уже успели почитать книги Бориса Дориановича, оценить их, для многих они стали действительно любимыми и заняли своё место на полочках в личных библиотеках. Кто-то из вас брал эти книги у нас в Герценке… Борис Дорианович прежде всего известен своими книгами о детстве – «Детство Лёвы», «Гений дзюдо», «Мужской день», но, кроме того, он автор романа «Психолог, или Ошибка доктора Левина», документальной книги «Ельцин» из серии ЖЗЛ и, конечно, дилогии «Мягкая ткань». Творчество Бориса Дориановича отмечено многими литературными премиями, он неоднократно становился номинантом и финалистом премий «Большая книга», «Ясная Поляна», «Русский Букер» и других. Совсем недавно Борис Минаев был удостоен премии «Писатель года – 2016».
(Аплодисменты)

Сегодня вам предоставляется возможность высказать писателю своё мнение о его творчестве, задать любые вопросы, и автор лучшего вопроса получит в конце вечера двухтомник «Мягкая ткань» с автографом писателя. Ну, и в самом конце вас ждёт сюрприз, поэтому самые терпеливые, я думаю, не будут разочарованы.

Ещё я хочу выразить огромную благодарность за помощь в подготовке и организации встречи с Борисом Минаевым читателям и друзьям Герценки, а также деловой газете «Бизнес новости» и журналу «Человек дела-Киров».
Ну, а теперь, пожалуйста, Борис Дорианович, Вам слово…


(Фото Т. Рыловой)

Борис Дорианович Минаев, писатель: Добрый вечер. Спасибо клубу «Зелёная лампа» и, как я понимаю, главному организатору Галине Константиновне за то, что состоялась эта встреча. В моей жизни много событий, поездок, особенно в последнее время, но вот эта – особая. Когда я прочитал первые письма от Галины Константиновны со словами о моих книгах, я уже понял, что это совершенно необычный сюжет в моей жизни и что это человек очень необычный. А потом, буквально на днях, библиотека прислала мне стенограмму заседания клуба, где обсуждали мои книги, и это, конечно, тоже абсолютно уникальная вещь. В моей жизни были встречи с читателями, были вопросы, были рецензии какие-то, но здесь – какой-то просто удивительно внимательный разговор (который я ещё буду перечитывать), разговор очень интеллигентных людей, которые не стесняются говорить то, что они думают, очень правдивый разговор, местами жёсткий… Это очень важно для меня, и, если у тех, кто был на этом разговоре, есть возможность ещё раз сформулировать свою позицию в виде вопроса, я буду очень рад.


Борис Минаев (Фото Т. Рыловой)

Не все, кто сюда пришёл, читали, знают то, о чём я пишу, поэтому я в двух словах расскажу о себе, о книгах, чтобы вам легче было войти в этот контекст.
Я родился в 1959 году, всю жизнь прожил в Москве, окончил факультет журналистики. Родители мои оба были текстильщики, папа работал на Трёхгорной мануфактуре, где они с мамой и познакомились. Мама была учёным, она разрабатывала такую узкую тему, как красители для синтетических тканей. Был такой институт в Москве, сейчас его нет уже. Была обычная московская семья, инженерная, я бы сказал. Книга «Детство Лёвы» посвящена как раз нашей жизни, в основном, на Красной Пресне – это такой рабочий район, довольно древний и знаменитый в Москве, но, особенно в советское время, он абсолютно был связан с рабочим классом, с мифологией революции 1905 года – рабочие баррикады и так далее.

Во время моей учёбы в университете на журфаке преподавали великолепные совершенно преподаватели, которых я до сих пор вспоминаю, несмотря на то, что они нас страшно мучали, приходилось пересдавать… Потому что журналисты народ такой – они не учиться пришли. (Смеётся). Это такая профессия, которая связана с жизнью, с работой, с какими-то событиями, с познанием окружающего мира, а там был очень глубокий филологический курс. Античную литературу преподавала знаменитая Кучборская, ученица наших главных античников – Тахо-Годи и Лосева, ну и другие, не буду перечислять фамилии. Словом, это был такой фундаментальный филологический курс. Но главное на журфаке – это само здание университета на Моховой с этими огромными колоннами… Я это сейчас вспомнил, когда шёл по коридорам библиотеки Герцена: ощущение, что это здание, посвящённое культуре, науке, оно какое-то прекрасное, как бывают прекрасными церкви…

После журфака я работал в «Комсомольской правде», был такой «Алый парус» – знаменитая страничка для подростков, может быть, люди старшего поколения помнят. Там публиковались письма школьников, истории про школьников... Оттуда вышел Юрий Щекочихин. Я ещё школьником пришёл в редакцию и увидел его совсем молодым, ему было 25 лет. Там была очень свободолюбивая атмосфера и такое страстное отношение к журналистике... Потом началась перестройка, и я очень долго работал в журнале «Огонёк» при разных главных редакторах: немножко при Коротиче, при Гущине, при Лошаке. Это тоже был своеобразный университет, потому что я работал в отделе литературы, публиковал прозу, стихи, то есть брал на себя ответственность за выбор тех текстов, которые будут в журнале, и познакомился с массой писателей прекрасных, журналистов. И в эти же годы, работая в «Огоньке», я выпустил свою первую книгу – «Детство Лёвы», вообще всё рождалось очень долго и очень постепенно.


Борис Минаев (Фото В. Подлевских)

Я уже говорил как-то, что «Детство Лёвы», по сути, писал 25 лет – почти всю жизнь. Когда мне было 16 лет, мы переехали из нашего дома, я покинул свой родной двор на Красной Пресне, очень переживал по этому поводу и в какой-то момент, заболев простудой и сидя дома, написал текст – просто от руки, в тетрадь. Очень странный для шестнадцатилетнего человека текст: я начал вспоминать своё детство, вспоминать наши детские игры, какие-то сюжеты. Потом из них постепенно рождались рассказы, вошедшие в «Детство Лёвы». Я возвращался к ним в восьмидесятые годы, в девяностые и вот неожиданно Игорь Захаров – был такой известный издатель в Москве – прочёл эти рассказы и предложил мне их издать. Моя писательская биография началась, по сути, с этой книги, мне уже был сорок один год. Это очень позднее начало, но, я думаю, что у каждого человека это происходит по-своему. С некой завистью я смотрел на своих друзей-писателей, которым по 30 лет, а человек уже написал два романа, пять романов… В общем, они уже состоялись к 30-35 годам, и я думал: как здорово, у них ещё впереди целая жизнь, они успеют измениться, успеют стать другими.

Свою главную, на данный момент, книжку – «Мягкая ткань» – я написал в том возрасте, в котором не стало моего отца: в возрасте 49 лет он сильно заболел и умер. Для меня это тоже какой-то правильный момент… Хотя сейчас довольно молодые люди пишут о прошлом поколении, которое жило в начале ХХ века: роман «Обитель» Прилепина посвящён деду писателя, «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхина написала о своей бабушке, книги Улицкой и т.д. Мне кажется, что по-настоящему интерес к тому, кем был твой дед, рождается именно сейчас, то есть ты глубоко начинаешь задумываться о жизни этого человека именно в том возрасте, когда сам становишься окончательно взрослым.

Я никогда не думал, что буду писать роман, который можно условно назвать историческим. Конечно, это не исторический роман, тем не менее, я много сидел в Исторической библиотеке, много читал, начиная от газет тридцатых годов, до такого издания, как «Архивы русской революции», где собраны мемуары людей, переживших революцию. Но, повторяю, это не исторический роман, это попытка воссоздать жизнь человека в его самых интимных, самых индивидуальных частных подробностях. И в первой и во второй части речь идёт о жизни двух людей: это Даня Каневский, прототипом которого является мой дед, и доктор Весленский – персонаж, родившийся совершено неожиданно. Это прадед моей подруги, которая просто рассказала его историю, и она меня настолько поразила, что я решил: теперь я обязательно буду писать роман о том времени, о Первой мировой войне, о революции, о двадцатых-тридцатых годах.

Этот роман окончен, но герои будут продолжать жить дальше, в следующих книгах, которые будут называться не «Мягкая ткань», а как-то иначе, я ещё не знаю, как. Там будет больше о другом моём деде из Калужской губернии, председателе колхоза, коммунисте, который пережил эти годы совсем иначе. Постепенно эти два моих деда встретятся, и появится на свет мальчик Лёва.

Что ещё интересно вам про меня знать? Как журналист я, помимо «Комсомолки» и «Огонька», когда-то работал в журнале «Вожатый». После «Огонька» запускал журнал «Story» : мы вместе с одним из моих учителей – Владимиром Черновым, ныне покойным, придумали его концепцию и делали первые номера. Потом я работал в журнале «Медведь» – очень интересном, на мой взгляд. Хотя он назывался «мужской журнал», но там было уточнение – «мужской журнал для чтения». Действительно, было очень интересное издание, которое публиковало, скажем, литературные очерки Валерии Новодворской, не политические, а именно литературные, хотя, конечно, в них всегда была проявлена её общественная позиция. Я с ней много раз встречался, разговаривал, мы печатали её тексты, это был абсолютно уникальный человек. Там я познакомился с замечательным журналистом Игорем Свинаренко – это один из лучших интервьюеров, человек, который превращает жанр интервью в такую огромную философскую историческую палитру, очень свободную… Может быть, кто-то из вас читал его книгу, написанную в соавторстве с Альфредом Кохом, которая называется «Ящик водки». То есть это тоже была отчасти моя школа литературная, потому что в «Медведе» я столкнулся с совершенно уникальными странами, с непохожими на других авторами, которые журналистику, публицистику понимали совсем не так, как я привык. Мне было с ними сложно, мне было с ними трудно, но я всегда мечтал стать для них отчасти своим, надеюсь, стал, хотя, конечно, «Медведь» сформировался до меня. Сейчас это просто сайт, в котором по-прежнему что-то печатается, но журнала бумажного, к сожалению, уже нет.

У меня есть семья, жена Ася, с которой мы много лет уже вместе, двое взрослых сыновей. Вот собственно всё, что я могу рассказать о себе. Мы думали, что, может быть, я что-то почитаю, но мне сложно читать в этой аудитории, я иногда это делаю, но в очень узком кругу. Если вы захотите, я прочитаю какую-нибудь одну страничку, а так - я жду ваших вопросов. И хотя это только игра, условность, вы все прекрасные люди и каждый заслуживает подарок, но всё-таки мы выделим одного человека, исходя из условий этой игры, который получит два тома «Мягкой ткани» с моим автографом.

Александр Львович Рашковский, краевед: Вы в начале своего выступления сказали о мифологии Красной Пресни… Выходит, что это всё – миф?


В центре – Галина Макарова и Александр Рашковский

Б. Д. Минаев: Нет, нет! Что вы, что вы! Не мифология. Просто представьте, вы маленький мальчик и ходите по улицам, которые называются Баррикадная, Дружинниковская… Когда меня мама отдала в изостудию, все члены изостудии, без исключения, занимались тем, что лепили из пластилина огромную диораму боёв на Красной Пресне. Эти бои совершенно невыдуманные, это было абсолютно реальное, очень кровавое восстание рабочих. Эти события оказали огромнейшее влияние на историю страны. Я, честно говоря, до конца не разобрался, что там было на самом деле: кто был хороший, кто плохой... И, конечно, это восстание было подавлено очень жестоким образом.

А. Л. Рашковский: Так в чём же мифология?

Б. Д. Минаев: Мифология… Вы знаете, я тогда воспринимал это как какую-то историю, которую меня заставляли учить.

Вопрос из зала: Борис Дорианович, скажите, пожалуйста, планируется ли снимать фильмы по вашим книгам?

Б. Д. Минаев: Пока нет, к сожалению.

Вопрос из зала: И сценарии вам никто не предлагает написать?

Б. Д. Минаев: Нет. Вы знаете, я хотел написать сценарий и много раз пытался это сделать. Я очень люблю футбол и хотел написать сценарий о братьях Старостиных – это совершенно какая-то уникальная история. Наверное, кто-то уже это сделал и скоро этот фильм выйдет. Свой сценарий я предоставлял на конкурс министерства культуры. Был у меня разговор однажды с Павлом Семёновичем Лунгиным. Мы с ним столкнулись вместе по работе над Ельцин-центром, я об этом расскажу потом. Он создавал сценарий этого музея, который находится в Екатеринбурге, и узнал от Дмитрия Быкова, нашего общего знакомого, о моих рассказах, захотел их прочесть, сказал, что хочет сделать детское кино. Но мои рассказы не показались ему кинематографичными, к сожалению, я до сих пор с некоторой жалостью об этом вспоминаю. То есть, короткий ответ на ваш вопрос – нет. А длинный – это очень болезненная для писателя история… У меня есть знакомый, не буду называть его фамилию, – известный российский писатель, который написал сценарий к фильму, который сейчас станет очень известным, благодаря своей скандальной славе. В итоге этот писатель убрал свою фамилию из титров, он пришёл в полный конфликт с режиссёром, потому снятый фильм – это никогда не то же самое, что вы написали изначально. Возможно, таких болезненных столкновений с кино писателю стоит избегать. Другое дело, когда за огромные деньги где-то в Америке у человека покупают права на экранизацию – это выгодно, это почётно, престижно и т.д. Но, я думаю, и в этом случае – там конфликты, там боль, там страдание по поводу конечных результатов. (Смеётся)

А. Л. Рашковский: Ещё Симонов говорил, что когда тебя начинают экранизировать, считай, что ты попал под трамвай.

Б. Д. Минаев: Симонову очень повезло всё-таки. «Живые и мёртвые», я считаю, довольно адекватный фильм о войне. Я уж не говорю про фильм Германа…

Голос из зала: «Двадцать дней без войны»…

Б. Д. Минаев: Да, «Двадцать дней без войны». Просто гениальная история… Но даже Симонов!.. (Смеётся)


Борис Минаев (Фото В. Подлевских)

Елена Олеговна Галицких, профессор факультета филологии и медиакоммуникаций ВятГУ, доктор наук: Добрый день! Я думаю, всем было очень интересно слушать историю Вашей жизни, несмотря на то, что Вы её рассказали очень конспективно, как журналист. Профессия журналиста является в наше время одной из самых сложных, одной из самых рискованных, и вот у меня возник вопрос. Лев Толстой в поисках ответа на вопрос о героях нашего времени написал роман о войне 1812 года. Имея такой широкий круг общения, уникальный жизненный опыт, будучи знакомым с выдающимися людьми эпохи, нет ли у Вас желания написать роман не о гражданской войне, не о Первой мировой войне, а о герое нашего времени, роман, который ответит на вопросы нашей эпохи, в которой нам так непросто, так сложно живётся? Или Вы считаете, что и Ваш роман «Мягкая ткань» отвечает на вызовы нашего времени? Вот у меня такой вопрос – о герое нашего времени. Может ли журналист, писатель быть этим героем, или кто-то другой сегодня в поле Вашего писательского внимания? Спасибо.


Елена Галицких

Б. Д. Минаев: Спасибо Вам за такой объёмный вопрос, отвечу сначала на ту его часть, на которую мне легче, пожалуй, ответить. Я сейчас буду говорить о романе «Мягкая ткань». Когда я начал его писать, мне хотелось, условно и, грубо говоря, оживить деда, оживить его время, оживить своих предков, попасть в то время, понять, как они жили... Мотивация была вот такая. Я знал, условно говоря, что мой дед учился во Франции, переплывал Ла-Манш – мне всё это было жутко интересно. Но когда я начал писать дальше и стал читать дневники Бенуа о феврале 1917 года, воспоминания людей, переживших зиму 1918 года в Москве, меня просто пробило ощущение, довольно непростое ощущение, довольно страшноватое, что это всё очень похоже на то, как мы сейчас живём. Революция – не революция, война – не война, но вот атмосфера, ощущение, мысли людей… Я не могу даже объяснить это логично как политолог или историк, это было именно ощущение. И получается тогда, что в чём-то «Мягкая ткань» – это не только разговоры о поколениях, которые пережили это всё, а и разговоры о сегодняшнем времени. Я не буду приводить примеры конкретные, чтобы мы не ушли в политику, но это так.

Что касается героя нашего времени, у меня была попытка написать роман о нынешнем времени – это роман «Психолог», но всё-таки это больше роман не о времени, хотя там есть сюжет, очень важный, мне кажется, для современности. Всё-таки это роман о любви, об отношениях людей, об отношениях детей и взрослых и т.д. Я пока не чувствую в себе таких сил: выбрать сюжет, которой будет символическим для этого времени. Я не знаю, кто этот герой – журналист или кто-то другой, но для меня Юра Щекочихин был вот таким человеком: абсолютно бесстрашным, абсолютно красивым при этом, абсолютно чистым и, в то же время, очень сложным. Герой ли он? Я не знаю. Я вижу по американским фильмам, которые очень чётко отражают социологию времени, что писатель вообще становится расхожим героем в кино. Для меня это странно. Пишущий человек очень редко интересен другим, он сидит, сочиняет, у него ничего в жизни особого не происходит, поэтому журналист – вряд ли герой нашего времени. А кто он, этот герой, я не знаю.

Г. К. Макарова: Пожалуйста, ещё вопросы...

А. Жигалин, поэт, член клуба «Зелёная лампа»: Здравствуйте. «Детство Лёвы» у Вас написано о детстве, следующая книга «Гений дзюдо» – о взрослении Лёвы, потом идёт «Психолог»… Предполагаете ли Вы написать рассказ о человеке уже преклонных лет, может быть, не сейчас, а позже, так сказать, «Дедушка Лёва». Потому что в русской литературе не очень много запоминающихся персонажей именно этого возраста. Детство у Вас получилось просто замечательно! Такая энциклопедия детских страхов и радостей советского времени! Вот бы написать такую же энциклопедию ощущений человека, который повзрослел, человека старшего возраста.

И второй вопрос: я читал вторую книгу «Мягкой ткани» и всё ждал: вот будет 1941 год, вскрытие могилы Тамерлана, и доктора Весленского туда пригласят как эксперта. Может ли быть такой сюжет в Ваших следующих книгах? И третий вопрос: Ваш профессор Преображенский во второй книге – тот ли это профессор Преображенский, что в «Собачьем сердце» Булгакова? (Смех и оживление в зале)


Андрей Жигалин (Фото Т. Рыловой)

Б. Д. Минаев: Нет, это не тот профессор Преображенский, хотя он живёт в то же время, тоже профессор и тоже кругом революция, но это всё-таки такая аллюзия и даже, скорее, случайное совпадение. Что касается Тамерлана…. Дело в том, что в конце первой части «Мягкой ткани» случаются события, которые действительно происходили по всей стране – это вскрытие мощей: мощей было много, в каждой местности были свои святые. Приходила специальная комиссия, вскрывала гробницы, чтобы все убедились – никакого чуда нет. Через это событие проходит Весленский, но он не специалист, не антрополог и вряд ли будет участвовать в чём-то аналогичном дальше.

Что касается вашего первого вопроса, то я сейчас попытаюсь написать книжку рассказов, но они, скорее, не о детстве, а о нашей юности, о восьмидесятых годах. Мне очень уютно в этом жанре, я бы хотел написать какие-то рассказы, но не знаю, будут ли это рассказы про дедушку или про взрослого человека, которому уже много лет. (Смеётся)

А. Л. Рашковский: Вот это вскрытие мощей – это начало 1920-х годов…

Б. Д. Минаев: Да, совершенно верно – 1925 год. Я увидел такой документ, приехав в город Полоцк, в Белоруссии, в этнографическом музее. Там была такая знаменитая Ефросиния Полоцкая…

А. Л. Рашковский: Но к 1941 году их уже все вскрыли.

Б. Д. Минаев: Да, безусловно, но здесь речь идёт о конкретном событии…

А. Л. Рашковский: Целый журнал выпускался о вскрытии – «Революция и церковь». Здесь в библиотеке он есть.

Б. Д. Минаев: В какое время? Это интересно…

А. Л. Рашковский: В двадцатые годы.

Г. К. Макарова: Пожалуйста, есть ещё вопросы?

Ирина Николаевна Крохова, член клуба «Зелёная лампа»: Я хотела бы сказать немножко о своих ощущениях от Ваших книг. Мне кажется, что Вы – очень добрый человек. Почему? Да потому, что у Вас абсолютно нет злых героев! Даже когда Даня сидит в республике Светлое, к нему хорошо относится: и конвоир его, и тот же Почечкин, который вообще-то должен расстрелять Даню, но и его можно понять: он хочет, чтобы люди были свободны, чтобы жили нормально… Правда, у него никаких знаний ещё нет, чтобы эту светлую жизнь для людей организовать. Или, помните, эпизод, когда Матвея на пекаря учат? У него ничего не получается, и унтер бьёт его до крови, вроде бы – злодей, но Матвей понимает: «так нужно, без этого никак невозможно, и чем больше крови он прольёт, тем быстрей научится». И таких ситуаций у Вас в романе много: люди совершают злые поступки, но почти каждого можно понять. Может, поэтому роман так и называется – «Мягкая ткань», мягко всё описано, хотя время было не мягкое.


Ирина Крохова

А вопрос у меня такой: у Вас очень интересный стиль письма, вы пишете большими периодами, что сегодня редкость. Какую-то мысль высказываете, потом развиваете её, начиная с определения, а затем у вас идут глаголы по возрастающей… Вы как бы эту мысль нам втолковываете. Это очень интересно. А потом ещё у Вас много внутреннего диалога. Майя Алексеевна Селезнёва, член клуба «Зелёная лампа», заметила и поделилась со мной этим наблюдением. Я посмотрела – действительно это так. У Вас этот внутренний диалог, монолог часто не оформлен по правилам русского языка – нет кавычек, двоеточие не всегда присутствует, но читается это очень хорошо. Вот такой пространный стиль письма – он завораживает. Скажите, как рождался этот стиль, и нет ли здесь связи с какими-то древними первоисточниками? Мне они приходили на память во время чтения Вашего романа.

Б. Д. Минаев: Спасибо. Вы знаете, мне сложно сказать, как это родилось и почему. У меня было ощущение, когда я писал первые главы, что я не преодолею эту фактуру, просто потому, что я тогда не жил: я не могу описать этот мир подробно, я, может быть, неправильно понимаю характеры этих людей. И я сам для себя стал как бы шифровать их речь, погружать в свою: не совсем ясно: это я говорю или они говорят. И, казалось бы, это такой примитивный приём, но через него родился язык, на котором этот роман написан и благодаря которому он написан. Для меня самого это полная неожиданность, я никогда так не писал и не думал. Должен вам сказать, что вообще это была мука для редакторов, потому что они теряли постоянно ритм и логику текста, заставляли меня сокращать... Первая часть романа сокращена на двадцать пять процентов, четверть текста осталась у меня в столе, потому что сокращали сначала в журнале «Октябрь» – они поставили мне такое условие. Я жутко расстроился, страдал, сопротивлялся, но в результате через месяц прочёл заново те главы, которые мне прислал редактор Алексей Андреев, и понял, что всё правильно, так и должно быть. Вторую часть я сокращал уже сам, и, видите, она получилась толще и к ней больше вопросов. То есть этот язык не основан ни на каких источниках. Понимаете, когда писали Достоевский, Толстой, Тургенев, Чехов, писатели начала ХХ века, они шли по непроторённой пахоте – всё делали впервые. Конечно, если ты смог осилить роман «Улисс» Джойса или хотя бы часть его, ты уже прекрасно понимаешь, как это устроено, и это на тебя не может не влиять. Такие образцы – очень высокие – они действуют на тебя. Конечно, я никогда не пытался сделать так же, встроиться в этот ряд, всё вышло как-то само собой.

Что касается Вашей оценки… В этом и есть главный вопрос. Я всё жду и, в принципе, уже дождался неприятия такого описания гражданской войны, как у меня. Одна моя знакомая, режиссёр-документалист Елена Якович, которая сделала массу известных документальных фильмов, много знает о гражданской войне, так вот она мне сказала: «У тебя это очень мягко описано. Вот в «Тихом Доне» всё описано как было: вырезают целыми семьями, жуткий натурализм…». Но дело в том, что я хочу увидеть и показать гражданскую войну изнутри – глазами людей, которые в ней участвовали. Так получилось, что мой дед был на стороне красных, хотя он мало участвовал в гражданской войне, он и в партию не вступил, но всё-таки он был там, внутри. Мне хочется, чтобы эти страшные события представали перед нами с точки зрения людей, которые хотят остаться людьми, людей, не одержимых ненавистью, не одержимых желанием восстановить справедливость и всех своих врагов наказать и уничтожить, а с точки зрения обычного человека. Поэтому, конечно, это «Мягкая ткань» – мягкая ткань жизни, в которой человек как бы закутывается, пытаясь от этого ужаса спрятаться. Извините, я так длинно отвечаю, просто такие вопросы интересные.

А. Л. Рашковский: Я не совсем с Вами согласен насчёт Чехова и Толстого. Дело в том, что в первой половине XIX века, да и в XVIII тоже, была масса литературы, и они тоже по проторенной дороге шли, просто выбирали каждый свой путь. До сих пор библиографы всёрьёз не берутся за XIX век, потому, что там слишком много всего было…

Б. Д. Минаев: Это сложный вопрос… Забыто много прекрасных писателей, я с этим согласен. Но если сравнить Пушкина с Сумароковым… Пушкин был одним из тех, кто изобрёл этот русский язык, на котором мы пишем и разговариваем, при этом, изобретая русский язык, он очень часто просто брал и переводил, пересказывал иностранные тексты. И эта новизна обрела форму романа, которую придумал Достоевский, после него придумать что-то новое было гораздо сложнее. Сейчас мне заказали, предисловие к роману «Идиот», который выходит в серии «Библиотека классики», это совершенно для меня удивительная задача. Как описать человека, который взял и придумал абсолютно новую форму литературы? Мне кажется, в конце ХХ – начале ХХI века для нас свободных мест уже осталось мало, или мы должны прорываться в какую-то совершенно иную литературу…

А. Л. Рашковский: Нашёл же свою нишу Бродский…

Б. Д. Минаев: Ой, это сложный разговор – про Бродского…


Татьяна Иванцева (Фото Т. Рыловой)

Татьяна Генриховна Иванцева, кандидат философских наук, доцент ВятГУ, член клуба «Зелёная лампа»: В моём вопросе будет несколько вопросов или сообщений. Первое: мы все понимаем, что закончилось время больших производств, мы живём во время досуга, в обществе потребления и развлечения. Означает ли это, что поэтику труда, как мы её привыкли понимать (Левин косит луг у Толстого и т. п.), литературу, описывающую такую поэтику труда, мы уже больше не получим? Поэтика труда присутствует у Вас в «Мягкой ткани», а сейчас Вы собираетесь писать о своём другом деде – председателе колхоза. Вы вернётесь к этой теме или это будет просто нутряное переживание времени, а не исповедование тех ценностей, которые время предлагало? То есть закончилось это время, или у нас ещё будет литература, описывающая поэтику труда, но на каком-то новом витке? Мы сейчас видим, что футболистам платят огромные деньги просто потому, что они отвечают этому времени.

И есть ещё поэтика политики, вот Вы написали книжку про Ельцина, для Вас это был образ политика того времени? Согласитесь ли вы написать подобную книжку в серии ЖЗЛ про Путина, если Вам предложат? (Смех в зале) И ещё к вопросу о поэтике труда: вот в Польше был Лех Валенса, работник верфи, который стал президентом, а Борис Николаевич всё-таки пришёл на это место из политики, а не мастером со стройки. Возможно ли у нас что-то аналогичное?

Б. Д. Минаев: Возможно ли в будущем?

Т. Г. Иванцева: Да. И ещё у меня вопрос: Вы вместе с Владимиром Черновым задумывали «Story» – один из самых интересных и читабельных журналов…

Б. Д. Минаев: Я этим горжусь, безусловно, хотя я его не делал, ну, чуть-чуть, в самом начале.

Т. Г. Иванцева: Поэтому у меня ещё такой вопрос: Вы, несомненно, знаете такого интересного журналиста провокационного, как Александр Никонов. Скажите, пожалуйста, Вы солидарны с ним в отношении той модели профессии журналиста, которую он предлагает?

Б. Д. Минаев: Про поэтику труда… Во-первых, что касается «Мягкой ткани», я, безусловно, коснусь поэтики труда, но не крестьянского или крестьянского, но в меньшей степени, потому что я городской человек. Я постараюсь адекватно это всё передать, но всё-таки к крестьянской жизни я подойду с какой-то другой стороны, не как человек, который знает все это изнутри, как Белов, как Астафьев. Поэтика труда там будет, наверное, будет… Знаете, это вообще не очень хорошо – рассказывать про будущие книги, но я, когда о них говорю, я сам себя как бы провоцирую на эту новую книгу, и возникает ложное ощущение, что я её уже написал. И вот это неправильное ощущение. (Смеётся) Там будет разговор о том, чем занималась моя мама, а она занималась разными интересными вещами, например, она составляла индивидуальную схему крашения флага, который должен был висеть над Кремлём или над разными правительственными зданиями, высокопрочными красителями. Различные виды синтетических тканей – это целая область, в которой она была специалистом. Папа тоже работал на ткацкой фабрике. Вот это то, что мне близко, и то, с чем я хотел бы разобраться. Я не знаю, будет ли это поэзия труда, но я про это буду писать, мне это интересно – этот мир, как они говорили, материального производства.

Но Ваш вопрос, собственно, не про это, а про то, что сейчас происходит. Я Вас хочу адресовать, если Вам это интересно, к статьям замечательного писателя Александра Гениса. В связи с американскими выборами был целый цикл его статей в «Новой газете». И вот в одной из них он описывает мотивацию избирателей ныне избранного президента Трампа, она нам очень близка, как ни странно. Это закрытые производства (в такой стране, как Америка!), где всё развивалось плавно и постепенно, в отличие, скажем, от СССР. Но и там это произошло! Это не индустрия развлечений, это скорее индустрия виртуальная, когда человек работает, сидя в тапочках у компьютера, не ходит на работу, а работает дистанционно. Нет этого материального производства, оно где-то там, а это – производство каких-то других там сущностей: цифровых, таких, сяких…

Т. Г. Иванцева: А перед кем он отвечает?

Б. Д. Минаев: Он отвечает перед своим начальством точно так же. (Смеётся) И вот Генис пишет о столкновении этих людей, которые встроились в новую реальность, и тех, которые не встроились, которые живут в пригородах американских, промышленных районах. Эта тема очень сложная… Идея о том, что будущее – только такое и не может быть другим, сейчас подвергается пересмотру, видимо, всё-таки какой-то возврат к материальному производству не исключён, хотя Генис считает, что это невозможно. Только, ради бога, не спрашивайте меня, как я отношусь к закрытию наших предприятий –это отдельная тема. А я думаю, что всё-таки возврат к материальному производству, которым занимались мои родители и избиратели, о которых пишет Генис, он возможен, но в какой-то другой совершенно ипостаси. В какой – я, честно говоря, не знаю.

У Вас очень много вопросов, поэтому на два я отвечу покороче. Про Ельцина… Дело не в том, что Валенса был электриком на верфи, дело в том, что он был профсоюзным лидером, он оттуда пришёл в политику, так же, как Ельцин пришёл в политику из обкома партии, но до этого был строителем: прорабом, мастером, инженером, директором. Этот менталитет строителя он сохранил на всю жизнь. Не всё у него получилось – другие масштабы, но он именно пытался что-то построить. И, безусловно, я в этом вижу его некоторую человеческую сущность. Не знаю, можно ли это назвать поэзией политического труда… (Смеётся) Это, скорее, – драмой.


Борис Минаев (Фото В. Подлевских)

Что касается Никонова, я хорошо очень к нему отношусь как к очень талантливому человеку, но во всех провокациях должен быть некий предел. Абсолютно не осуждаю его неполиткорректные книги, каждый пишет так, как он думает, как он дышит, как умеет. Сейчас мы видим, что провокация интеллектуальная в нашем сегодняшнем российском ландшафте – это вещь возможная и, в принципе, все мы, журналисты, вышедшие из СССР, сначала хорошо относились к тому, что у нас стало возможно писать провокационно, но у этого должны быть границы, иначе возникает просто ненависть и агрессия страшная. Это абсолютно неправильно. Всё-таки журналистика должна быть корректной в каком-то высшем смысле.

Г. К. Макарова: Борис Дорианович, не забывайте, что у нас конкурс идёт, отмечайте наиболее понравившиеся вам вопросы…

Б. Д. Минаев: Я это делаю…

Майя Алексеевна Селезнёва, член клуба «Зелёная лампа»: А Ваша мама не повредила руки, работая с этой краской? Дело в том, что моя дочь занималась подобными вещами и совсем кожу свою посадила – испортила руки.

Б. Д. Минаев: Нет, не испортила, она всё-таки была учёный и работала в институте, хотя и принимала участие в разных производствах. Когда она была на практике, она мне рассказывала, что там было достаточно допотопное оборудование, чуть ли не довоенные и даже дореволюционные станки. Они работали в резиновых сапогах, в резиновых перчатках, и если что-то попадало на тело, не дай бог, то это было, конечно, опасно.

М. А. Селезнёва: Я присоединяюсь к словам Ирины Николаевны по поводу Вашего языка в романе. Я человек очень эмоциональный и мне Ваши диалоги невероятно понравились! В них что-то есть такое, что привлекает, возникает эмоциональное соприкосновение с героями… Это было очень необычно. Вы сказали, что сами не знаете, как это получилось – эта Ваша скромность какая-то невероятная – так, может быть, Вам эту Вашу способность развивать дальше? Потому что, читая Ваши диалоги, я испытывала невероятное удовольствие!


Майя Селезнёва (Фото Т. Рыловой)

Б. Д. Минаев: Спасибо Вам большое.

М. А. Селезнёва. И ещё, что мне хотелось сказать: глава, которая мне понравилась больше всего – «Евотдел и наркомнац (1925)». Это замечательно написано! Потрясающе! Разговор доктора Весленского с Иван Ивановичем Ивановым. Прекрасно написана эта вещь! И в конце этой главы доктор говорит: «Как можно жить, совершив такие преступления?» И совершали эти злодеяния люди высокой культуры, невероятно образованные. Как можно жить после этого? Забыть и жить дальше или простить и жить дальше? – Вы ставите эти вопросы, но Вы на них не отвечаете. Я решила, может быть, Вы в третьей книге об этом напишете, а Вы сказали, что роман закончен, дальше будет нечто уже другое. Значит, эти вопросы остаются открытыми. Но Вы их поставили и разбередили мое эмоциональное сердце. Как же быть дальше? (Смеётся)

Б. Д. Минаев: Спасибо. Это такая немножко сложная пока ещё для меня тема. Я уверен, что следующая книга (тоже в двух частях) будет другой, там другие герои появятся, но, в общем, это про тех же людей и развитие тех же тем. И некоторые герои, конечно, там будут продолжать жить. По сути – это продолжение «Мягкой ткани». Будет ли там ответ на этот вопрос? Конечно, я буду продолжать все эти темы, в частности, отношение ко Второй Мировой войне, к Холокосту, к этой трагедии. Не знаю, вернусь ли я конкретно к этому вопросу, но, в общем, это действительно самый главный вопрос.

Александр Молодцов: Скажите, пожалуйста, как Вы пишете: по вдохновению или по заранее обдуманному плану? Если по вдохновению, то где источники этого вдохновения, откуда Вы его черпаете? Это Ваши близкие, Ваше прошлое или это книги, какие-то телепередачи, история в целом? А второй вопрос простой: Вы книжный человек, библиофил? Есть у Вас своя библиотека и какие-то литературные кумиры, авторитеты?


Александр Молодцов

Б. Д. Минаев: Да, достаточно книжный. Хотя я очень медленно читаю, избирательно, иногда могу оставить книгу на половине, когда вдруг перестаёт быть интересно. Приоритеты… Как ни странно, я довольно рано прочёл «Петербургские повести» Гоголя – это одна из моих любимых книг, чеховские новеллы большие, такие, как «Моя жизнь» и другие. Потом был Достоевский, Толстой, как у всех. Позднее – американская литература: Сэлинджер, Апдайк, Стайрон, Воннегут. Сейчас, наверное, это Набоков, Довлатов, Искандер.

Библиотека у меня есть, я всю жизнь покупаю книги. Сегодня в кабинете Герцена я увидел книгу – репринт герценовского издания «Голоса из России», вспомнил, как я покупал её в книжном магазине на Кутузовском проспекте и задавал сам себе вопрос: «Куда я её дел? Кто-то у меня её украл, взял или я сам кому-то отдал?» К сожалению, я не веду подсчёт, и многие книги исчезли из моей библиотеки.


Наталья Стрельникова, Надежда Гурьянова, Мария Шутова

Вдохновение… Знаете, это очень сложный и интересный вопрос. Я, по-моему, уже говорил, что начал довольно рано писать рассказы о детстве. После того, как папа ушёл от нас, это мысль стала у меня постепенно оформляться, и когда мне было около тридцати, я понял, что лучшие рассказы о нём – это всё-таки те, где он живой. То есть я его как бы заново увижу, представлю, расскажу о нём. Хотя он там, может быть, не такой активный персонаж, но вся книжка «Детство Лёвы» вдохновлена и продиктована этим чувством – чувством потери. Вообще это по-разному бывает. «Мягкая ткань» отчасти вдохновлена дедом и мамой моей, естественно, потому что все эти семейные истории я знаю от неё. Чувство ностальгии по временам, по людям, которые ушли, – это, наверное, мой главный источник, такой возврат в прошлое, ретроспектива чьей-то жизни. Так вот уж устроено у меня в голове.

Наталия Дмитриевна Богатырева, кандидат филологических наук, доцент кафедры лингвистики ВятГУ, член клуба «Зелёная лампа»: Борис Дорианович, у меня два вопроса, один, может быть, покажется повторением, потому что на Достоевского Вы вышли сами, и это прозвучало в вопросах. У меня была попытка сформулировать вопрос так: на какую классическую традицию Вы опираетесь и насколько сознательно это происходит? Вы сами сегодня упомянули, что есть случайные совпадения, есть аллюзии и т. д. Мне интересно: Вы сейчас работаете над предисловием к «Идиоту», вы говорили, что Достоевского воспринимаете как человека, открывшего новый тип романа, а вот философски в какой мере Вы идёте по его стопам и как-то учитываете его? Что для Вас Достоевский в философском плане? И второй – частный вопрос: в «Мягкой ткани» есть много исторических персонажей, по какому принципу Вы либо давали им полностью историческое имя, либо его меняли – иногда в одном звуке, в одной букве, иногда более значительно? Есть ли здесь какой-то сознательный принцип? Допустим, Боровиц – это, понятно, Горовиц, Выгодский – психолог Выготский, Багрицкий – это Эдик Метлицкий, ну и т.д. Спасибо.


Наталия Богатырёва

Б. Д. Минаев: Во-первых, я ещё не работаю над предисловием к «Идиоту», там какие-то безумно короткие временные рамки, и я пока только страх испытываю. (Смеётся) Потому что там огромные тиражи и сотни тысяч людей будут читать эту книгу с моим предисловием. Я пока, честно говоря, в некотором шоке. Я никак не могу себя встроить в этот ряд, но если так уж говорить, то, понимаете, Достоевский был настолько беспощаден к человеческой натуре, природе… Это беспощадный писатель, который обнажает нашу природу до самых страшных, самых жестоких основ.

Н. Д. Богатырёва: И в то же время он взыскует абсолюта…

Б. Д. Минаев: Конечно, он нравственный человек, религиозный, и сентиментален безумно при всём при этом. После всех трагедий, которые случились с человеком, я лично ощущаю потребность сделать его более мягким, более человечным.

Н. Д. Богатырёва: Ответ на этот вопрос – в заглавии вашего романа. Понятно.

Б. Д. Минаев: Отчасти так. Мне один человек, который очень жёстко относится к большевизму, к революции, сказал: «Вот Вы всё там так укутываете…».

С фамилиями – всё случайно достаточно. Там вообще интересный момент, потому что некоторые фамилии и имена родственников – подлинные, что касается персонажей – да. Про Багрицкого и агитпоезд я знал, хотя не успел, честно говоря, найти какие-то подробные материалы. Конечно, я хочу избегать прямых аллюзий, поэтому возникает много разных аллюзий.

Н. Д. Богатырёва: Понятно. Только единственное: у вас рядом стоят Боровиц и Рихтер, якобы молодые пианисты, которые выступали в этот период. Но Горовицу тогда было 16, он мог выступать, а Рихтеру
всего 4 года в 1919 году.

Б. Д. Минаев: Да, конечно, в 1919 году Рихтер не выступал. С фактической стороны – да, есть вещи, которые нуждаются в некоторой переработке, несколько таких ошибок там есть, к сожалению.

Николай Маркович Поздеев, врач, доктор медицинских наук: Борис Дорианович, у меня вопрос, касающийся литературных премий. Я Александру Абрамовичу Кабакову задавал похожий вопрос, и он сказал, что премии крайне важны для писателей, потому что это – возможность заработка, и очень существенного. А дней десять назад известный журналист Александр Минкин очень ругательную статью в блогосфере выпустил – «Щепотка сала», где он фактически камня на камне не оставляет от многих лауреатов различных престижных премий, говорит о том, что эти премии избыточны в России, что это ведёт к девальвации, что на первом месте оказываются не литературные достоинства произведений, а какие-то другие – вопросы политкорректности и т.п. В частности, он упоминает премию «Ясная Поляна». Если продолжить эту мысль, то не только российских премий это касается, но и Нобелевская премия в области литературы…


Николай Поздеев

Б. Д. Минаев: Сейчас она пережила то, что ещё не переживала никогда… (Смеётся).

Н. М. Поздеев: Очень интересно Ваше мнение на этот счёт, с Минкиным Вы солидаризируетесь в этом вопросе или у Вас какое-то другое отношение?

Б. Д. Минаев: Нет, я не солидаризируюсь с Минкиным, эта его статья была в «Московском комсомольце», а уже оттуда она попала в блогосферу. В «Российской газете» будет ответ Павла Басинского. Может быть, не совсем корректно об этом говорить, но так сложилось, что я эту статью прочёл задолго до её публикации: я просто был в отделе культуры «Российской газеты», и мы об этом разговаривали. Вы прочитайте то, что он там пишет, он и про щепотку сала всё объяснил.

Н. М. Поздеев: Именно Басинский?

Б. Д. Минаев: Да, Басинский. И про другой отрывок... Дело в том, что писатель пишет не по канонам языка, он пишет, создавая свои правила. Такого языка, на котором, например, пишет Платонов - не существует: всё неправильно, просто абсурд, с точки зрения классических правил русского языка. Но, тем не менее, – это новые языковые нормы, которые устанавливает писатель. Я не сравниваю Яхину с Платоновым, но брать на себя функцию судьи, считать своё чувство языка эталоном – никто не может. При всём моем уважении к Минкину, наверное, и он тоже не может, хотя у него очень хороший русский язык. С этой точки зрения смотреть на литературу, на мой взгляд, – неправильно, бессмысленно. Что касается писателей, которых он там упоминает, то по вырванным из контекста фразам невозможно судить. К языку Гузель Яхиной могут быть какие-то претензии, но, ещё раз подчёркиваю, – писателя нельзя судить по отдельным, вырванным из контекста, фрагментам. Это абсолютно неправильный подход.


Николай Поздеев и Борис Минаев

Что касается премий, то можно понять Александра Абрамовича: премия «Большой книги», которую он получил, 3 миллиона или 1,5 миллиона рублей – это большие деньги. На них можно, условно говоря, какое-то время жить, сидя на даче. Но смысл премий – совершенно другой. Эти премии важны для издателей, для критиков, для журналистов, для читателей: они узнают из них какие-то новые имена и т.д. Я к премиям отношусь скептически с другой точки зрения. Когда я проходил на «Большую книгу», там был такой слоган, который произносил один уважаемый очень человек – руководитель экспертного совета, у него ещё голос такой звучный: «Представляем сборную России по литературе!». Но это не футбол! Это вообще другая история, нельзя сравнивать, выстраивать иерархии. И для писателя довольно болезненный момент, когда он вроде должен получить премию, а потом не получает. (Смеётся) Эта соревновательность мне совершенно не нравится, это всегда некое колесо фортуны, всегда некая лотерея, стечение обстоятельств. Но премии важны как какое-то признание: когда люди десятилетия тратят на литературный труд, им, конечно, очень хочется, чтобы их отметили.

Г. К. Макарова: Пожалуйста, ещё несколько последних вопросов.

Елена Викторовна Шутылева, член клуба «Зелёная лампа»: Борис Дорианович, Вы сказали, что Ваши детские рассказы автобиографичны, в какой-то степени…

Б. Д. Минаев: Да.


Елена Шутылева

Е. В. Шутылева: …Очень много Вы работали и с историческим материалом, у Вас среди персонажей – один дед, другой… Мы все с Вами люди, уже достаточно пожившие, но вот, к сожалению, вспомнить что-либо из прошлого своих дедушек, бабушек уже практически невозможно. И наши родители ушли. Каким образом вот эта история семьи смогла дойти до Вас? И в каких масштабах? Это дневники, это устные рассказы? Это настолько интересно и настолько необычно, чтобы семья смогла сохранить в подробностях такие удивительные воспоминания о том, что было. И это так непохоже на наши родословные, я как раз на эту сторону обратила особое внимание, читая Вашу книгу. Если можно, расскажите, пожалуйста, откуда это знание у Вас?

Б. Д. Минаев: Вы знаете, тут, скорее, с точностью до наоборот всё происходило. Вопрос Ваш абсолютно точный, правильный, но ситуация – совершенно обратная. Есть счастливые семьи, я знаю такие, где довольно подробная история семьи существует: и в архивах письменных, и в фотографиях, и в документах. У меня от дедушки осталась трудовая книжка, которую мне прислала двоюродная сестра из Израиля, у неё просто сохранился этот документ, и несколько, я бы сказал, легенд: агитпоезд, учёба во Франции, участие в войне и, собственно, это всё. Дело в том, что наши предки жили в такое время, когда об этом не рассказывали, боялись рассказывать. Почему боялись? Потому что дети могли рассказать в школе, во дворе, и некоторые вещи были скрыты навсегда. Возможно, мой дед во время агитпоездов общался или видел, или был в подчинении у Троцкого, у Блюхера… Но это всё невозможно было рассказывать, вообще невозможно! За это могли расстрелять, и его брата расстреляли. Поэтому с семейными архивами у нас большая напряжёнка в стране. (Смеётся) Была война, многие архивы просто погибли, ну, и т.д. От того, что нет подробной семейной истории, я и пытаюсь эту историю придумать, короче говоря.

Е. В. Шутылева: Вы её выткали, в общем.

Б. Д. Минаев: Ну да, отчасти придумать…

М. А. Селезнёва: Сочинить…

Б. Д. Минаев: Сочинить, совершенно верно. Из того, что есть, из таких вот камешков, из крох. Спасибо за этот вопрос.

(Читает записку): «Что же всё-таки по-вашему такое – женщина? В плане Бога, веры, христианства Вы – где и как?»

Хорошие очень вопросы. Невозможно на них коротко ответить и на исходе второго часа я могу ляпнуть что-то не то, но, мне кажется, что это какое-то высшее существо, оно не доступно уму, оно несёт в себе замысел Бога.

Второй вопрос: верю в Бога, хожу в церковь, но не воцерковлённый я всё-таки человек до конца.

Молодая девушка: Вы и колумнист, и писатель, на Ваш взгляд, есть пропасть между журналистикой и писательством или это родственные стихии?

Г. К. Макарова: Представьтесь, пожалуйста.

Молодая девушка: Аня.


Анна

Б. Д. Минаев: Это разные профессии, это вообще – разные вещи. Хорошие журналисты, настоящие журналисты, редко становятся писателями, а когда они пытаются написать книгу, к сожалению, их очень часто ожидает разочарование. Скажем, можно собрать в книгу свои лучшие вещи, но книга вдруг оказывается скучной, хотя сами очерки, эссе или колонки были великолепны. Но бывают, конечно, и исключения, бывают большие писатели, которые в молодости этим зарабатывали, изучали жизнь, вы знаете все эти примеры – Маркес, Хемингуэй – но это всё-таки исключение из правил. Это не пропасть, это как собака и кошка, условно говоря, это совсем разные вещи, хотя, человек делает одно и то же: он пишет, он сочиняет, он строит фразу и т. д. Это совсем разная природа творчества.

Мэри Лазарева, журналист газеты «Вятский наблюдатель»: Скажите, пожалуйста, а друг Лёвы – Колупаев, один из моих любимых персонажей…

Б. Д. Минаев: Моих тоже. (Смеётся)

М. Лазарева: …Он настоящий или придуманный?

Б. Д. Минаев: Он придуманный, но у меня были, конечно, такие друзья в детстве. Было два друга, я их объединил в одного человека. Он не придуман, но, всё-таки, это больше литературный персонаж, чем живой человек. (Смеётся)

М. Лазарева: Я так хотела спросить, кем он стал этот Колупаев?! (Смеётся)

Б. Д. Минаев: Я сам не знаю, кем он стал. (Смеётся)

М. А. Селезнёва: После всего сказанного, наверное, я осмелюсь задать этот Вам вопрос, хотя меня отговаривали от него. Что Вы подразумеваете под «душой человека»? Что под ней чувствуете?


Майя Селезнёва (Фото Т. Рыловой)

Б. Д. Минаев: Понимаете, это всем понятное, близкое и, в общем-то, конкретное слово, которое всё-таки в нашей жизни, в наших разговорах, в наших мыслях имеет абсолютно разное значение. Когда мы говорим о мистическом, религиозном аспекте, да, я верю, что душа дальше будет жить. Это одна история. Душевность, душевный человек – это совсем другая история, это просто человек добрый, мягкий, понимающий, нравственный. Это очень разные вещи. Душа – это основа человечности как явления.

М. А. Селезнёва: Спасибо.

Ольга Афанасьевна Слободина, предприниматель, член клуба «Зелёная лампа»: У меня не вопрос, а благодарность. Про «Мягкую ткань» много сказано, тут всё понятно, большое спасибо Вам за эту книгу. Но я хотела бы Вас поблагодарить за книгу «Ельцин». Я думаю, что немногие присутствующие здесь её читали, им ещё предстоит знакомство с этой книгой. Я как экономист, как человек, который много занимался приватизацией, могу сказать, что Вами проделана колоссальная работа. Сейчас, к сожалению, очень многие знают, как надо делать, но в тот период – никто ничего не знал, и мужество нашлось только у одного человека. Очень понятно, как Вы к нему относитесь. Тысяча страниц такого материала – это колоссальный труд, я не представляю, как можно было это всё переработать. Я считаю, Ваша книга – это учебник истории того времени – с 1985 по 2000, и я думаю, что эта книга должно быть дома, лежать на полке.

Б. Д. Минаев: Спасибо Вам.


Ольга Слободина

О. А. Слободина: А вопрос у меня родился такой, он связан с предыдущим вопросом о женщине. Вы, наверное, общались с Наиной Иосифовной Ельциной, она, на Ваш взгляд, может быть олицетворением настоящей женщины?

Б. Д. Минаев: Ой, она замечательная женщина, очень простая, естественная, при этом умная, интеллигентная. Её умение держаться, разговаривать с любыми людьми… Она не случайно, конечно, была рядом с ним. Я огромное удовольствие получил от общения с ней. Спасибо Вам за оценку этой книги, я знаю, в ней очень много недостатков, но я хотел, чтобы об этом времени была книга – более или менее объективная и позитивная одновременно, потому что мы слишком стереотипно к этому периоду нашей истории подходим.

Г. К. Макарова: Маленький вопрос меня просила Вам задать наша сотрудница, которая не смогла сегодня присутствовать, Татьяна Леонидовна Машковцева: «Борис Дорианович, в книге «Мягкая ткань. Сукно» трёх сестёр зовут: Вера, Надежда и Татьяна, и только в одном месте, когда сёстры с их матерью посещают крематорий, Вы допускаете небрежность и называете Татьяну Любой. Будете ли во втором издании книги настаивать на исправлении этой оплошности или это сознательная оговорка?»

Б. Д. Минаев: Спасибо, да, она была Любой, но главный редактор «Октября» Ирина Николаевна Барметова сказала, что «Вера, Надежда, Любовь – это как-то чересчур…», и стали исправлять, что мне очень не понравилось. Не знаю, оставлю, наверное, Татьяну. Подумаю.
Спасибо вам за эти вопросы.

Вера Михайловна Пысина: Большое спасибо за Ваше творчество, Вы – тонкий, органичный человек, писатель. Такой вопрос: Ваше любимое произведение о революции и гражданской войне?

Б. Д. Минаев: Пожалуй, нет такого. Вы знаете, мы все по-разному относимся к «Доктору Живаго», к «Белой Гвардии», к Бабелю, ко всему корпусу этих произведений. Для меня открытием стала книга, которую мало читают, она издавалась в 1990-е годы, это «Архив русской революции» – мемуары людей, переживших революцию. Да, они все антибольшевистские, они, в этом смысле, не объективны, но в них есть те подробности, которых в прозе нет или почти нет.
Спасибо вам большее всем!
(Аплодисменты)

Г. К. Макарова: Ну, и попытаемся подвести итог – кто же у нас победит? Вопросы сегодня были замечательные: какие вы все умные! Какие молодцы! И как здорово, что вы все сегодня здесь собрались. Просто огромная благодарность каждому из вас!

Б.Д. Минаев: Спасибо вам. Вы задали много вопросов, и про душу, конечно, вопрос сложный, но…
(Обращаясь к М. А. Селезнёвой) Вам я могу подарить мою книгу?


Борис Минаев (Фото В. Подлевских)

Г. К. Макарова: Майя Алексеевна Селезнёва – член клуба «Зелёная лампа! (Аплодисменты) После окончания встречи подойдите сюда, и Борис Дорианович подпишет Вам свою книгу. Наша программа на сегодня почти уже выполнена. А сейчас… (Обращаясь к залу) Сюрприз или подарки?

Голоса из зала: Сюрприз! Сюрприз!

Г. К. Макарова: Ну, давайте» Сюрприз – так сюрприз. У нас тут, в кустах, совершенно неожиданно оказался музыкальный инструмент…

Б. Д. Минаев: Галина Константиновна где-то прочитала, что я писал и исполнял песни, и для меня её предложение было полной неожиданностью, потому что я сейчас этого не делаю, могу забыть слова…
Может быть, кто-то торопится? Я буду совершенно не в претензии, если вы сейчас покинете зал, или, может быть, устали, плохо себя чувствуете…

Г. К. Макарова: И у нас есть ещё такой момент: во-первых, мы хотим включить Бориса Дориановича в число читателей библиотеки имени Герцена. И мы вручаем ему читательский билет в надежде на то, что он вернётся к нам ещё не один раз: и поработать, и отдохнуть, в том числе в стенах нашей любимой Герценки.

Б. Д. Минаев: Спасибо! Библиотека у вас – совершенно замечательная.
(Аплодисменты)

Г. К. Макарова: И ещё один маленький сувенир на память – это наша традиционная зелёная лампочка. И мы надеемся, что Борис Дорианович иногда, взглянув на неё, вспомнит о нашем клубе.


Борис Минаев и Галина Макарова

Б. Д. Минаев: Прекрасно! Спасибо большое! (Аплодисменты)
Спасибо Вам. Откровенно говоря, не часто встретишь вот таких читателей, такие вопросы, такую любовь к литературе. Тут дело, конечно, не во мне, а просто в том, что у вас есть такой замечательный клуб, и что вы – настоящие читатели. Спасибо вам за этот вечер – совершенно незабываемый в моей жизни. (Аплодисменты)

Г. К. Макарова: Мы сегодня уже побывали с Борисом Дориановичем в мастерской дымковской мастерицы, члена Союза художников Ларисы Ушаковой – совершенно замечательного мастера. Лариса придумала, сделала прекрасную игрушку – такой ни у кого, конечно, нет и быть не может. Это игрушка - «Мягкая ткань»! (Вручает игрушку. Аплодисменты)

Б. Д. Минаев: Спасибо! Довезти бы её…

Г. К. Макарова: Довезёте! Мы вам её упакуем! Ну, хороша же…


Дымковская игрушка «Мягкая ткань». Автор – Лариса Ушакова

Б. Д. Минаев: Очень здорово!

Г. К. Макарова: Ну, и на «сладкое» Борис Дорианович нам споёт…

Б. Д.Минаев: Я только не уверен, что это получится… (Смеётся) Да, когда-то я увлекался сочинением песен, ну и просто любил Окуджаву. И была среди моих песен, написанных очень давно – в 70-х, 80-х годах, такая. (Поёт под гитару песню «В обратный путь идёт наш полк…». Продолжительные аплодисменты)


Борис Минаев (Фото В. Подлевских)

Г. К. Макарова: Ну, а сейчас, время для тех, кто хочет получить автографы. При входе в зал, там, где выставка, продаются сувенирные блокноты с изображением обложки романа «Мягкая ткань», можно их приобрести и подойти за автографом, или использовать для этой цели пригласительные билеты клуба «Зелёная лампа».

 


После встречи. Борис Минаев и Галина Макарова в библиотечной кофейне«Кофе&Книги»

 ЛИТЕРАТУРНЫЙ КЛУБ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА» И БИБЛИОТЕКА ИМЕНИ А.И. ГЕРЦЕНА ВЫРАЖАЮТ ОГРОМНУЮ БЛАГОДАРНОСТЬ

ЧИТАТЕЛЯМ ГЕРЦЕНКИ,
ГАЗЕТЕ «БИЗНЕС НОВОСТИ»
И ЖУРНАЛУ «ЧЕЛОВЕК ДЕЛА – КИРОВ»

БЛАГОДАРЯ ВАМ ЭТА ВСТРЕЧА СОСТОЯЛАСЬ. СПАСИБО ДРУЗЬЯ!

 ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:

БОРИС МИНАЕВ В ВЯТКЕ:

Борис Минаев в Вятке. Фотоальбомы

Борис Минаев. Вятские записи вот тут, здесь и в этом месте.




Лазарева, Мэри. Иногда вымысел правдивее документа : (автор жизнеописания Ельцина, «Детства Лёвы» и «Мягкой ткани» в гостях у «Зелёной лампы» // Вятский наблюдатель. – 2016. – 25 нояб. – С. 17.

Борис Минаев в Кирове: «С завистью смотрю на молодых друзей-писателей» // Navigator-Кirov.ru – 2016. – 21 ноября.

Борис Минаев: «С завистью смотрю на молодых писателей» // ikirov.ru. – 2016. – 21 нояб.

СТЕНОГРАММА ЗАСЕДАНИЯ КЛУБА «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА» «БОРИС МИНАЕВ – СОВРЕМЕННЫЙ КЛАССИК». 3 НОЯБРЯ 2016 Г.

ВКОНТАКТЕ:

Борис Минаев в литературном клубе «Зелёная лампа»

Литературный клуб «Зелёная лампа»

ЧТО ЧИТАТЬ:

Тексты Бориса Минаева в Журнальном зале

БОРИС МИНАЕВ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:

Борис Минаев в фейсбуке

Борис Минаев о себе

Борис Минаев. Необходимые вопросы // Библиогид. – 2002. – 17 июня.

Борис Минаев. Моя и наша свадьба //Огонёк. – 2000. – 5 нояб.

Борис Минаев: «Не принимаю упрёк в сервильности» // Лента.ру. – 2010. – 30 авг.

Эпоха Ельцина: лихие 90-е или путь к свободе? (Борис Минаев в программе «Культурный шок» // Эхо Москвы. – 2010. – 4 сент.

Борис Ельцин. Человек. Эпоха. Память : (Борис Минаев в программе Сергея Медведева «Археология») // Ельцин Центр. – 2010. – 29 дек.

Борис Минаев: «Я всегда чересчур увлекался процессом» // Psychologies. – 2011. – № 59.

Борис Минаев: «Мы идём по руслу другой реки» // Читаем вместе. – 2012. – дек.

Борис Минаев: «Нужно сказать о Ельцине другую правду» // Colta. – 2015. – 23 нояб.

Борис Минаев: «Графоман – я, а Быков кокетничает» // Полит.ру. – 2016. – 2 мая.

Борис Минаев: «Надо писать не про тюрьму, а про любовь русского и таджички» // Полит.ру. – 2016. – 3 мая.

Борис Минаев: «Писатель должен быть эстетическим диссидентом» // Полит.ру. – 2016. – 8 мая.

Писатель года 2016. Борис Минаев : (беседа И. Свинаренко и Бориса Минаева) // GQ. – 2016. – окт.

Борис Минаев: «Время стука» // Snob. – 2016. – 1 дек.

О БОРИСЕ МИНАЕВЕ И ЕГО КНИГАХ:

О Борисе Минаеве в Википедии

Андрей Архангельский. Надо мелочиться: (о романе «Мягкая ткань. Батист») // Огонёк – 2015. – 27 июля.

Анна Голубкова. Тоска по пропавшей патриархальности: (о романе «Психолог, или Ошибка доктора Левина») // Знамя. – 2009. – № 10.

Татьяна Морозова. Ткань жизни: (о романе «Мягкая ткань») // Знамя. – 2016. – № 2.

Дарья Облинова. О романе Бориса Минаева «Батист» // Звезда. – 2016. – №1.

Даниил Чкония. Разъезжающиеся лыжи доктора Левина: (о романе «Психолог, или Ошибка доктора Левина») // Дружба народов. – 2009. – № 5.

Читательские рецензии на сайте LiveLib

ВИДЕО:











Отзывы к новости
Цитировать Имя
v_kurse, 27.12.2016 17:09:40
Ответ Бориса Минаева на вопрос М. А. Селезнёвой:

Что Вы вкладывали в метафору мумификации Веры?  Неужели только для того, чтобы высказать в лекции перед рабочими свое понимание Воскресения всех мертвых во время второго пришествия Христа?


Мумификация Веры – вещь, не придуманная мною. Это реальная история, которая стала для меня ключевой. Я сам пытался понять ее смысл, и понял как зримую метафору вечной любви, страсти, преклонения перед женщиной, вопреки всем условностям, и даже всей логике жизни, ее устоев.
Что касается лекции, Весленский пытается в духе тогдашних философских учений объяснить рабочим смысл своей научной гипотезы, которая замаячила перед ним в связи с мумификацией. Как вы знаете, генная инженерия уже сделала все это почти возможным – клонирование человека по его останкам, но сама эта мысль еще не вмещается в наше сознание. Тем более не вмещалась она сто лет назад. Отсюда и внутренний конфликт доктора. Это я объясняю как критик. На самом деле, мои мотивации как писателя конкретнее и находятся в области непосредственных чувств.
Назад | На главную

џндекс.Њетрика