Деревенский говор старожилов Зюздинского края

А. М. Молодцов

Кострова Л. Р. Деревенский говор старожилов Зюздинского края: словарь / Под ред. Т. А. Шевелёвой. – Афанасьево: МБУК «Афанасьевская центральная районная библиотека», 2015. – 24 с. – (История земли Афанасьевской).

В 2015 году Афанасьевская центральная районная библиотека в серии «История земли Афанасьевской» выпустила брошюру «Деревенский говор старожилов Зюздинского края». Издание, по словам сотрудников библиотеки, пользуется неплохим спросом у иногородних читателей, и этот интерес вполне объясним.

Деревенский говор старожилов Зюздинского края. обложка книги

Брошюра и в самом деле получилась крайне любопытная. Как сказано составителями, словарь включает более 500 слов, и 2/3 из них – это уникальная лексика верхнекамских говоров. Идея такого словаря напрашивалась давно, и хорошо, что нашлись энтузиасты, реализовавшие её на деле. Автор словаря – известный афанасьевский краевед Людмила Романовна Кострова (1941–2017), многолетний руководитель районной библиотеки, в 1970–1980 гг. директор Афанасьевской ЦБС, автор книг «В царстве лесной нежити: Короленко в Берёзовских починках», «Преданья старины глубокой», «Знаменательные и памятные даты Афанасьева» и многих других.

В первоначальном виде словарь был опубликован автором в 2009 году в составе второго издания сборника «Преданья старины глубокой» в качестве одного из приложений книги и назывался «Словарь местных диалектов». За основу словаря были взяты слова из разговорной речи Фёклы Яковлевны Варанкиной, бабушки составительницы словаря, записанные в своё время Л. Р. Костровой, а также записи жительницы деревни Берёзовские починки Октябрины Александровны Шмыриной. Тот словарь не устанавливал орфоэпической нормы и содержал некоторые слова из общеупотребительного словаря: грибовница, занавески, запамятовать, копоть, коромысло, снимок и тому подобные – исключённые при переиздании. Он насчитывал более 400 слов. Третье издание «Преданий старины глубокой» вышло в том же 2009 году, и тогда же историк и краевед, хранитель музейных предметов Афанасьевского краеведческого музея Павел Анатольевич Харин предложил сформулировать идею книги несколько иначе: не «Словарь диалектов», поскольку в него попали не собственно диалектные слова верхнего Прикамья, но и общеупотребительные слова, слова вятских говоров, а «Словарь деревенских говоров старожилов Зюздинского края», тем самым расширив его рамки, включив слова из сопредельных областных словарей и сделав упор на говорах старожилов. Исправленное третье издание сборника «Преданий старины глубокой» с приложением «Деревенский говор старожилов Зюздинского края» появилось в 2014 году. Отдельное издание словаря в 2015 году, по сути, четвёртое.

Но и в переиздаваемых вариантах словаря остались слова типа дровни, розвальни, на ять, сулить, архаровец, хворый – слова по преимуществу архаичные, но ещё недавно широко бытовавшие в художественной литературе. Это та часть местной лексики, которая демонстрирует открытость зюздинцев к общеупотребительной русской лексике в прошлом. Сюда же можно отнести большую группу слов из общеупотребительного словаря русской лексики, которую, по-моему, без большого сожаления можно тоже исключить: ходики, частокол, суконный, ухват, чуять, скупердяй, огрызки, постоялец, половик, ломоть, пахта, ступа, пест, тужить и т. д. По моему мнению, эта группа слов или ничего не добавляет к представлению о словоупотреблении прикамских зюздинцев в прошлом, кроме убеждения в том, что жители афанасьевского края в старину пользовались не только свои­ми природными словечками, но также черпали из универсального словаря русского языка, или же оттенки значений этих слов объяснены недостаточно полно. Так, например, сказано, что изба– тёплая часть дома с печью. Такое значение слова известно и в центральной части России, и в северных говорах. Но зюздинцы нередко строили два дома: тёплый зимний дом и летний дом. В. Г. Короленко сообщает, что эта особенность помогала местным жителям в целях гигиены в морозы избавляться от тараканов, перебираясь из дома в дом и выстуживая жилое помещение от назойливых насекомых. Тогда какой дом – изба?

К сказанному замечанию о неуместности общеупотребительных слов следует только добавить, что представление о местном происхождении некоторых таких слов характерно не только для Л. Р. Костровой, но и для некоторых других старожилов Зюздинского края. Эта «приватизация» общерусской лексики сама по себе достаточно показательна для понимания того, что для зюздинцев своё, а что нет.

Отдельно стоит сказать о словах из общеупотребительного лексикона, но имеющих в афанасьевских говорах собственные значения или их оттенки: беремя – охапка; мост – сени; губы – грибы; дохнуть – сильно кашлять; мел – закваска; пучина – живот; хобот – поля, луга в излучинах рек; роща – мука из пророщенной ржи; дочка – свинья и т. д. На мой взгляд, это одна из самых интересных групп слов. Самая же интересная группа та, о которой Л. Р. Кострова справедливо пишет:

«С развитием общества и культуры многие старинные слова перестали существовать, их вытеснили новые слова. Но некоторые иногда встречаются в нашей повседневной жизни и ещё недавно звучали во всей своей неповторимости. <...> Некоторые настолько своеобразны и уникальны, что разъяснить их смысл довольно сложно. Однако, каждое старое слово несёт определённый смысл».

Конечно, мой выбор субъективен, но такими уникальными, по-моему, словами являются варишага(на мой слух, всё-таки верещага) – яичница; глядильчо – зеркало; голбеч (у Короленко голубец) – подполье; исенка (отглагольное существительное от глагола ись – есть, питаться) – яичница на молоке, приготовленная в русской печи; шти – каша из перловой крупы; как ино. Л. Р. Кострова пишет, что это словосочетание является утверждением, не расшифровывая это понятие, но читателю, незнакомому с контекстом, невозможно понять богатства значений этого словосочетания. Это и вопрос «как иначе?», и междометие, выражающее удивление: «а как же?!», «ещё бы!». У Короленко идиома разорвана: ино без как. В «Истории моего современника» В. Г. Короленко пожилая Лукерья, жена Гаври Бисерова, употребляет лексему ино к месту и не к месту: «Полезай ино на полати, спи!», «погоди ино...», «иди ино к нам, Володимер», «слезайте, мужички, слезайте ино!». Используя это характерное бисеровское слово как дополнительную усилительную частицу в устах Лукерьи, Короленко сознательно создавал образ тёмной, неразвитой женщины, наделённой убогим зюздинским, почти варварским языком. На мой взгляд, Короленко пробыл в Бисеровской волости недостаточно долго, чтобы успеть до конца разобраться в оттенках местного словоупотребления. Но употребление ино в качестве частицы, а не в составе словосочетания как ино, мне тоже приходилось встречать довольно час­то: «чё ино и будет!?». Но и здесь семантическое значение ино – иной – отдалённо прослеживается, хотя компонент ино выглядит необязательным: «что [иное] и будет?».

Так, семантику слова ýповод за девятнадцать лет знакомства с афанасьевскими говорами я сам не смог уяснить из контекста. В словаре Л. Р. Костровой слово объясняется как «отрезок времени». Но такое объяснение мне ничего не прояснило. Я решил узнать значение этого слова у других жителей и получил самые неожиданные ответы. Лишь вопрос, обращённый непосредственно к Людмиле Романовне, разъяснил наконец значение этого зюздинского понятия. Уповод – неопределённо продолжительный отрезок времени в недавнем прошлом. Например, «я уповод возился с удочкой, а ты взял и сломал» – «я тут столько ремонтировал удочку, а ты взял и сломал»; «ну уповод собирались» – «ну и долго же собирались»; «мы уповод гребли сено» – «мы на днях гребли сено». В этом контексте уповод по значению близко к наречию намедни. Такое значение слова не полностью пересекается с тем, что приводится в словаре В. И. Даля: уповод – отрезок времени в несколько часов. Сено за один уповод, если его много, не сгрести, поэтому его гребут с перерывами с утра и до вечера. У Даля это исключительно конкретный отрезок времени, тогда как в словаре зюздинцев это подчёркнуто размытое временное пространство. По этой причине уповод у Даля существительное мужского рода, а у зюздинцев – наречие и обстоятельство времени.

Тут самое время опять вспомнить о наблюдениях В. Г. Короленко над зюздинскими говорами:

«Всё здесь, начиная с языка, указывало на обеднение культуры и регресс. Язык починовца отличался местными особенностями нашего северо-востока и Сибири. Здесь, например, говорили “с имя” вместо “с ними”. Но некоторые выражения я встречал только в починках и вообще в Бисеровской волости. Было тут слово “то́-оно”. Починовец прибегал к нему каждый раз, когда ему не хватало подходящего слова, а случалось это постоянно, точно в самом деле русский язык в этих дебрях оскудел. “То́-оно” означало что угодно, и слушатель должен был сам догадываться, о чём может идти речь. Это было нечто вроде существительного, общего и смутного, пригодного для любого понятия и точно не выражающего никакого. Починовцы сделали из него и глагол – “то́онать”. – “Мамка, скажи Ондрийку... Пошто он то́онат!” – жаловался один парень на другого, и мать понимала только, что между парнями возникло неудовольствие. Такое же неопределённое значение имело слово “декаться”. Я истолковал его себе в смысле быть где-то, возиться с чем-то... “Долго декается парень”, – это означало, что парень отсутствует неизвестно где и неизвестно что делает.

Вообще наш язык, богатый и красивый, в этих трущобах терял точность, определённость, обесцвечивался и тускнел. Отражалось, очевидно, обеднение сношений с внешним миром...»

В данном случае Короленко демонстрирует верное понимание особенностей местного языка, но при всём при этом даёт весьма поверхностное либерально-народническое истолкование его особенностей, перенося своё раздражение от самодержавной власти на язык ни в чём не повинных жителей Бисеровской волости, куда эта власть принудительно водворила его на жительство. И здесь язык был богатый и красивый, только молодому, строптивому, революционно настроенному барчуку это не дано было понять. Людмила Романовна исключительно верно пишет об особенностях местных говоров:

«Оказывается, на необъятных просторах нашей страны параллельно с русским литературным языком существует ещё один язык <...>. Не просторечие, не профессиональный русский, а исконно язык деревни. Поскольку население в прошлом жило оседло, то в каждой местности говор имел свои отличительные черты в произношении, в построении фраз, интересные речевые обороты, присущие только определённой местности».

Словарь Л. Р. Костровой как раз и призван продемонстрировать эти особенности. А они состоят в том, что зюздинские говоры, будучи универсальным местным наречием, гибко сочетали в себе точность, определённость, конкретность понятий и, при необходимости, известную обобщённость, неопределённость, недосказанность. Но это как раз говорит о хорошем развитии, разработанности языка, его способности передавать мельчайшие нюансы мысли говорящего. При этом не нужно забывать, что это язык устный, и Короленко нигде не приводил примеров неспособности языка бисеровцев обслуживать устную речь. Сами жители Афанасьевского края друг друга понимали прекрасно.

Существует проблема соотношения словаря Л. Р. Костровой и наблюдений В. Г. Короленко. Мы уже приводили пример со словом Костровой голбеч и вариантом Короленко голубец. Штипо Костровой – это каша из перловой крупы, а по Короленко – полужидкое месиво из муки и разваренной ячменной крупы. Декатьсяпо Костровой – издеваться, а не пропадать неизвестно где, как у Короленко. Лопоть – у Костровой – старая одежда, а не ручная кладь, как пишет Короленко. Во всех случаях, по моему мнению, вариант Костровой точнее, кроме глагола декаться (дековаться), значение его близко к современной идиоме «маяться дурью», «возиться без толку», но необходимо иметь в вишним лет семантика отдельных слов могла меняться. Короленко не ставил перед собой задачу составления областного словаря, поэтому его пренебрежительная атрибуция «полужидкое месиво из муки и разваренной ячменной крупы» не может претендовать на научное определение семантики слова, а некоторые слова, такие как ино, Владимир Галактионович мог просто неверно истолковать.

Но Короленко приводит примеры слов со вполне конкретным значением, которые отсутствуют в брошюре Людмилы Романовны: кыцян – собака; полевать – охотиться в лесу; сбондить – украсть; килач – больной грыжей; подожог (бадожог, бадог?) – палка, которой в отсутствие замков подпирают дверь; смешиця – насмешка, издевательство; Кама-те пола́ – открытая, незамёрзшая река. Любопытны также фонетические наблюдения писателя: отчю, а не отцу; ворьской – воровской; частица дак вместо так; вятская форма местоимения «они»: с имя, а не с ними; черемиця – черемис и многие другие.

Некоторые слова, упоминаемые Короленко, по-видимому, уже начали терять своё значение вне контекста: нишкни (междометие ничего?), то-оно, глагол тоонать, ёлопы. Хотелось бы уточнить у вятских диалектологов значение этих слов. Вообще, может быть, стоит в с??ловаре зюздинских говоров как-то выделить диалектизмы, привлёкшие в своё время внимание такого художника слова, как В. Г. Короленко. А их, по моим подсчётам, более двадцати: чё-ко-ся, просужий, чеботной, шары, волоковой, негодь, гли-ко-ся, баять, лешак, лонись, лихоманка, розвальни, дровни, баской, оболочься, сбостить, ись и т. д.

К сожалению, в словарь не попали несколько слов из афанасьевских говоров. Они записаны мной в селе Бисерово в конце 1990-х – начале 2010-х годов. Все они из лексикона бисеровского старожила Виталия Максимовича Бисерова и его матери Домны Петровны Бисеровой: за́песок – отмель, пляж; стреж(а) – стрежень; ку́рья – залив; брыла, обрылок – губа (у рыбы); лычкать (неодобрит.) – пить водку; окружа́ть (окружает, кружит голову) – испытывать головокружение; ле́безный – хрупкий, ненадёжный; конюшня – помещение для скота; домовище – гроб; о́гар – тлеющие угли в печи; попуститься– прекратить, остановиться; бу́тора – неуклюжий человек; тульчо́вина  – низкое, топкое место на дороге; желтобрюх – гриб масленик, маслёнок; большепайный – жадный, нахрапистый; солозо́б – любитель солёного; слова лещ, клещ, в отличие от общеупотребительных, произносились как лёщ, клёщ.

В то же время в словаре Л. Р. Костровой присутствуют слова явно более позднего происхождения, чем все остальные: братан, горбатиться, кухарить, оклематься. Первые два могли попасть из уголовных жаргонов середины XX столетия. Последние два слова пришли в Россию из немецкого. Кухня, как явствует из самого словаря, в старину называлась се́редь. Оклематься, по моему рассуждению, могло быть образовано из глагола акклиматизироваться.

В нынешнем издании «Деревенских говоров старожилов Зюздинского края» слова приведены с ударениями, разбиты по соответствующим литерам (почему-то не нашлось места литере «Я»). Фактическое количество страниц отличается от указанного в выходных данных книги. Тираж не указан. Хотелось бы также видеть глагольные диалектизмы в начальной форме глагола, сейчас инфинитив чередуется с формой 3 лица единственного числа: набузгаться, набуровил, навздевать и т. д. Прилагательные должны быть в форме мужского рода, единственного числа. Наиболее трудные слова – как ино, уповод и т. д. − в идеале объяснить подробнее, с приведением контекста. Но даже в таком виде книга несказанно порадовала читателя, находящего особенное удовольствие вслушиваться в звучание раритетных, уходящих в небытие удивительных слов: чекма́рь, на­о́нтаранты, чивыторка, шуни-мани, шара́бора, та́ргать, по́жня, сыспотеху, па́вжнать, няргать, на́розно, кýржеветь, заро́д, сёгоды и многое другое.

Книга предназначена в первую очередь всем тем, кто интересуется языком и историей родного края, поэтому она должна находиться во всех сельских библиотеках Афанасьевского района и в библиотеках сельских школ. Но в то время (май 2016 г.), когда я занялся поисками книги, её не было в Бисеровской сельской библиотеке им. Ф. Ф. Павленкова, в Краеведческом музее Афанасьева. Будем надеяться, что все отмеченные мелкие недочёты со временем будут устранены, и мы увидим новое переиздание книги «Деревенский говор старожилов Зюздинского края», куда наверняка войдут подзабытые сейчас зюздинские диалектизмы, но вспомнившиеся в процессе чтения книги, а все читатели с благодарностью отнесутся к работе составителя словаря Л. Р. Костровой.

К сожалению, в конце 2017 года Людмилы Романовны Костровой не стало. Будем надеяться, что работа по собиранию и систематизации зюздинских диалектизмов будет продолжена местными филологами и краеведами.