Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Рут Озеки

МОЯ РЫБА БУДЕТ ЖИТЬ *
(М. : АСТ, 2015)

Моя рыба будет житьАвтор этой книги — удивительная женщина. Рут Озеки — писатель, сценарист и... дзен-буддистский священнослужитель. Гражданка США и Канады, этническая японка. В 2015 году она стала первым иностранным лауреатом российской литературной премии «Ясная Поляна».

Вспоминаются высказывания Виктории Токаревой о том, насколько сценарий по сути отличается от книги, не предназначенной для экранизации. Это невольно настраивает писателей-сценаристов на особое чувствование динамики в построении сюжета. Если даже потом они пишут не сценарий — все равно получается динамично, «сценарно». В книге «Моя рыба будет жить», еще не экранизированной, чувствуется рука именно сценариста.

Роман состоит из двух сюжетных линий, с самого начала неразрывно связанных. Канадская писательница Рут и ее муж Оливер (мужа Рут Озеки, действительно, зовут Оливер Келлхаммер) — активные защитники природы. Однажды, убирая с побережья мусор, выброшенный морем, Рут находит герметично упакованный в пластик чей-то дневник, написанный по-японски и начинает его читать. Рут, Оливер, их друзья и соседи, и даже кот Песто (Пестицид) взволнованы судьбой автора дневника и, буквально, лишаются покоя. Постепенно они начинают понимать, что это не только сочувствие — они, действительно, зависят от этого текста, похожего на классическое «письмо в бутылке».

Автор дневника, вшитого в обложку романа Пруста «В поисках утраченного времени» — 16-летняя японская старшеклассница Наоко или, как она себя называет, Нао. Жизнь девочки — настоящий ад. После переезда из США, где несколько лет работал ее отец Харуки, Нао не может найти друзей, над ней со страшной жестокостью издеваются одноклассники. Семья родителей дает трещину. Отец, погруженный в жестокую депрессию, становится «хикикомори» (опустившимся безработным затворником, который с утра до ночи бесцельно сидит в компьютере) и многократно совершает попытки суицида. Постепенно мысль о самоубийстве поселяется и в голове Нао. Соседка, которая проявляет к девочке какое-то сочувствие, на деле стремится вовлечь ее в проституцию. У Наоко есть две отдушины — ее мудрая прабабушка-монахиня Дзико, живущая в тихой обители в префектуре Фукусима — и дневник, в котором она обращается к незнакомому другу — человеку, которому доверены ее мысли и чувства.
А это Рут.

Рут Озеки
Рут Озеки

Почти фантастическая коллизия сверхъестественной эмоциональной связи между Рут и Нао приводит к невероятным событиям...

Почитала отзывы — и, как часто бывает — совсем не вижу в них собственных чувств и ассоциаций, а ведь они кажутся мне такими очевидными, даже удивительно!
Ни за что не поверю, что вы никогда не чувствовали того, о чем сложено одно из красивейших русских стихотворений — вольный перевод Лермонтова из Гёте:

На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна
И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим
Одета, как ризой она.

И снится ей все, что в пустыне далекой,
В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утесе горючем
Прекрасная пальма растет.

Сосна и пальма, Рут и Нао снятся друг другу, и существование каждой — дивный и странный сон другой. У каждого из нас есть кто-то, кто видит нашу жизнь как сон, кто «снит», создает сном то — какие мы, что с нами случилось и случится еще...

Интересно все это, тонко, чуть грустно, но очень красиво.

Интервью с Рут Озеки после присуждения ей премии «Ясная Поляна»


Цитаты:

***
Старушка Дзико говорит, что мы, сегодняшняя молодежь в Японии, очень хэйвабокэ. Не знаю, как это перевести, но, в общем, это значит, что мы бестолковые и неосторожные из-за того, что не понимаем, что такое война.
***
Она объяснила мне, что молодым людям нужно побольше упражняться, мы должны ежедневно изматывать себя, чтобы у нас не было беспокойных мыслей и снов, которые могут вылиться в беспокойные действия.
***
Когда они [монахини] что-то выкидывали, значит, это что-то было уже абсолютно и безвозвратно испорчено, и то они устраивали из этого целое событие. [...] Дзико говорит, у всего есть душа, даже если это что-то старое и бесполезное, и мы должны уважать и утешать вещи, которые хорошо нам служили.
***
Временное существо — это кто-то, кто существует во времени: ты, я, любой, кто когда-либо жив или будет жить.
***
Воспоминания — тоже существа временные, как вишнёвый цвет или листья гинкго; некоторое время они прекрасны, а потом увядают, и вот уже они мертвы.
***
Я тянусь к тебе сквозь время... ты тоже тянешься ко мне.
***
Старушка Дзико и Марсель Пруст — оба существа из дооптоволоконного мира, а в наши дни это время утрачено безвозвратно. Так что сижу я здесь, в «Унылом фартучке Фифи», пялюсь на все эти пустые страницы и спрашиваю себя, зачем вообще так напрягаться, как вдруг меня поражает сногсшибательная идея. Ты здесь? Лучше присядь. Вот она: Я запишу все, что знаю о жизни Дзико, в книгу Марселя и, когда я закончу, оставлю ее где-нибудь, и ты ее найдешь!
Ну, разве не круто?! Я будто тянусь к тебе сквозь время, и теперь, когда книга найдена, ты тоже тянешься ко мне, и мы соприкасаемся!
Единственная причина, которая приходит мне в голову, зачем вообще записывать историю жизни Дзико в эту книгу, это то, что я ее люблю и хочу ее помнить, но я не планирую оставаться здесь надолго, а как я смогу о ней помнить, если буду мертва, верно?
***
Вверх — вниз, одно и то же. Но и разное. Когда верх глядит вверх, верх — это низ. Когда низ глядит вниз, низ — это верх.
***
Во Вселенной все постоянно меняется, и ничто не остается прежним, и мы должны понимать, насколько быстро течет время, если хотим пробудиться и по-настоящему прожить свою жизнь. Вот что значит быть временным существом.
***
Вот что сказал об этом старый дзэновский учитель Догэн: Думай не-думание! Как думать не-думание? Не думая. В этом и есть искусство дзадзэн.
***
Тот факт хотя бы, что он задавал эти вопросы, указывал на то, что совесть его была в полном порядке. Он покачал головой. «Нет, — сказал он. — Это не совесть. Это только стыд за собственную историю, а историю легко изменить».
Этого я не понял и попросил его объяснить.
— История — это то, чему мы, японцы, учимся в школе, — сказал он. — Мы узнаем об ужасных вещах, как, например, об атомных бомбах, которые разрушили Хиросиму и Нагасаки. Мы узнаем, что это плохо, но в данном случае это просто потому, что мы, японцы, здесь являемся жертвами. Более сложный случай — когда мы узнаем об ужасных японских зверствах, таких, как в Маньчжурии. В этом случае японцы занимались геноцидом и пытками китайского народа, и мы учимся, что должны испытывать огромный стыд перед миром. Но стыд — неприятное чувство, и некоторые японские политики постоянно пытаются изменить учебники истории для наших детей, чтобы следующее поколение не училось этим геноцидам и пыткам. Они пытаются изменить нашу историю и память, чтобы стереть весь наш стыд. Поэтому мне кажется, что стыд и совесть отличаются друг от друга. Говорят, у нас, японцев, культура стыда, так, может, совесть — это то, что у нас получается не так уж хорошо? Стыд приходит извне, но совесть должна быть естественным чувством, которое исходит из глубины индивидуальной личности. Говорят, мы, японцы, так долго жили при феодальной системе, что, возможно, у нас так и не развилась индивидуальность, как у людей Запада. Может, нельзя иметь совесть, не имея индивидуальности. Я не знаю. Поэтому и беспокоюсь.
***
Проблема изгоев в школе известна во всем мире, ведь детский коллектив — это всегда маленькая первобытная стая, а дети в ней — зверята. Но «идзимэ» несет в себе несколько иные корни и несколько иные причины, обусловленные особенностью японского менталитета. Японцы живут в обществе, полном строго регламентированных правил, определяющих все сферы их жизни. В Японии буквально на каждом углу можно увидеть инструкции на все случаи жизни. Причем своды правил считаются не просто рекомендацией, которую можно при желании игнорировать, а обязательным к исполнению руководством, нарушение которого как минимум порицается. Немалое влияние оказывает такой подход и на воспитание детей. Японская мама находится рядом с ребенком до пятилетнего возраста и обращается с ним, как «с королем». Основная задача матери заключается в предотвращении возможных конфликтных или опасных ситуаций. Дело в том, что у японцев не принято что-то запрещать или как-то ограничивать ребенка до пяти лет. Допустимо только корректное направление энергии чада в мирное русло. Зато в школе у ребенка начинается новый этап жизни. До пятнадцати лет принято обращаться с ним, как «с рабом». Цель такого отношения одна — постепенно обучить правилам поведения и строгому соблюдению регламента. При этом подразумевается, что главным приоритетом должны быть интересы коллектива, общества, в то время как все личное относят к вторичным приоритетам. Для укрепления «чувства локтя» часто проводятся соревнования, в которых победить можно только командой. Строгими правилами оговаривается каждый поступок ребенка, начиная от внешнего вида и заканчивая темами уроков, которые он изучает. Одежда, поведение — все должно соответствовать тем правилам, которые приняты в учебном заведении. Любые проявления инициативы или неординарности не приветствуются и даже порицаются. За проступок или даже нестандартность одного ученика наказывают всю группу, в которую он входит. На этом фоне ученику, проявившему оригинальность, нередко устраивают «идзимэ» — аналог нашего байкота. Подразумевается, что путем психологического давления товарищи помогают другу стать таким, как все.
***
— Слушай, Дзико, сколько нужно прожить лет, чтобы стать настоящим взрослым? Не в смысле тела, а сознанием?
«105 лет». Вот какую смс-ку она только что мне прислала. Столько, говорит она, тебе должно быть лет, чтобы сознание стало по-настоящему взрослым, но поскольку ей самой сто четыре, я практически уверена, она шутит.

Татьяна Александрова, член клуба «Зелёная лампа»
27 апреля 2019 г.

* — книга есть в отделе абонемента Герценки.

Отзывы к новости
Назад | На главную

џндекс.Њетрика


Поделитесь с друзьями