Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Андрей Родионов

ЛЮДИ БЕЗНАДЁЖНО УСТАРЕВШИХ ПРОФЕССИЙ

(М.: Новое литературное обозрение, 2008)

Андрей Родионов Люди безнадежно устаревших профессий Уже достаточно давно я, без споров и объяснений, послала в расфренд одну неглупую девушку с налетом интеллектуального лоска, утверждавшую, что для нее поездка в общественном транспорте представляется собой непреодолимой тяжести испытанием, которого она хочет избежать любыми способами из-за вынужденного соседства с ... Мгновенно в моей голове пронесся абрис стен с детства любимого кабинета литературы в «хеломской» школе №4 с чередой портретов разной степени бородатости и бакенбардчатости мужчин, за каждого из которых любой представитель русской культурной традиции должен бы биться с любым оппонентом на любых условиях – как в рамках дуэльного кодекса, так и вне его.

Всех этих людей в моем сознании объединяло два обобщающих фактора. Первое. «…Великий, могучий, правдивый, свободный русский язык»… Но теперь не обойтись без Второго признака, роднящего любого настоящего современного русского писателя и поэта с этим рядом пожелтевших портретов… «Милость к павшим», сердечная боль за станционного смотрителя, Акакия Акакиевича, капитанов Копейкина и Тушина, Матрёну Тимофеевну и Матрёну из «Матрёнина двора», истекающих слезами сирых, голодных и босых… Думаете, все закончилось с «критическим реализмом»? Для меня – нет. Я могу быть и буду толерантной, общаясь с иностранцами. А для отечественных знакомых «понты» - неприемлемый аксессуар в моих глазах. Я с ними – не одной крови.

Смешное и глупое слово «НАРОД». Дурацкое слово «СОСТРАДАНИЕ». Глупая привычка русского интеллигента отождествлять себя с теми, кому тяжело, муторно, трудно.
Унывающие вместе со страной, если поводы для уныния весомы, даже если лично их банковские счета не дают повода для уныния!
Почто помещик Некрасов унывал вместе со своими героями? Почто сострадал Толстой, лично над которым – не капало?
Потому что это – ныне удивительно прочно забытый великий закон русской литературы – быть с теми, кто страждет.

Я была счастлива познакомиться с творчеством уже достаточно известного русского поэта, впервые я держу в руках «бумажную книгу» - вещь, радующую мои руки, глаза, ноздри – стихов Андрея Родионова.
Я совершенно не согласна с аннотацией, данной ей. Типа, певец маргиналов…
Поездите общественным транспортом – вы все поймете!

Борюсь со зверским искушением выделить отдельные строчки курсивом. Но удержусь…. Итак, Родионов… Ах, Родионов…

***
Теперь, когда нежность над городом так ощутима,
когда доброта еле слышно вам в ухо поет
теперь, когда взрыв этой нежности как хиросима
мой город доверчиво впитывает ее

как нежен асфальт – как салфетка, как трогает сердце
нежнейший панельный пастельный холодненький дом
чуть-чуть он теплее, чем дом предыдущий – тот серый,
а этот чуть розовый – нежность за каждым окном
в чуть стоптанных туфлях приходит прекрасная нежность
и мягко, почти не касаясь твоей головы
погладит тебя и тебя дозировкою снежной
мы нежной такою и доброй не знали Москвы

вот тихо меж нами летают добрейшие птицы
как мертвые мягкие руки нам машут они,
все-все нам прощают и – высшая нежность столицы –
нам ласково светят неяркие эти огни

и вдруг это слово неясное – «ДЕГЕНЕРАТЫ!»
услышишь его и подумаешь нежно: «что-что?»
какие-то гады нам в городе этом не рады?
да как можно нас не любить и, простите, за что?

наверное тот автомат, что считает поездки
ноль видит на карточке мятой – наверно не рад
тот тихий мужчина, чьи пальцы блестят от нарезки,
чей мутен от выпитой водки затравленный взгляд

о, вся эта злоба от водки, от выпитой водки!
от водки и пьяных и жадных до денег девиц!
о, это шипение нежности в этих нечетких
во тьме силуэтах отрубленных рук или птиц

мы нежности этой ночной и московской солдаты
мы дышим восторженным дымом и мятным огнем,
еще иногда называет нас «дегенераты»
печальный прохожий – мы с нежностью помним о нем

***
Он радость дарил седокам ресторантов
порой в электричках читать всем мешал
он мрачной мелодии был музыкантом
и в музыке несмешиваемое смешал

Бетховена милого, где «Из края
в край перехожу» в стране немчуры,
он с гимном Российским смешал угорая
по пьяни, во время кларнетной игры

подумал – смешаю для родины славы
ведь немцы порой даже руководили нашей страной
Россия – священная наша держава
и мой сурок со мной

смешал музыкант две мелодии дивных
одна чуть попроще, другая сложней
и было тут все – и свинцовые ливни
и брошенных в тундре печаль лагерей

и пел президент и все остальные
и все евровидение пело в слезах
в колясках-каталках,
и все чувствовали потусторонний страх

и дачники, вошедшие в электричку с платформы
превращались в возвышенных и тонких людей
и дивились, какая прекрасная форма
у мертвых лип и мертвых тополей

он страшен, этот музыкант. Где он? Где же?
я не могу отыскать его нигде
Он не местный, наверное, он нездешний,
он похож на Кюхельбекера. Где ты, Вильгельм?

подземный, не видевший неба корень,
но каждый день дарит солнцу цветок.
жива так где-то укрытая горем
Россия священная, мой сурок

и если б каждый день какой-то прекрасный поступок
и радость дарил пассажирам маршруток,
великую радость, я так бы сказал

все лучше и лучше на свете белом
в тяжелой Москве шумят топольки.
богаче богатых, беднее бедных
по небу летают пустые кульки

***
над нами рыбки – долларов девять,
а перед глазами скаты – скоты,
девушка жратву для аквариумов делит,
за каждым стеклом ждут жадные рты

пока она медленно чистит креветок
на пятиэтажку аквариум похож
в каждом окошке с коралловых веток
рыбы глядят на медленный дележ

девушка неторопливо делит припасы,
креветок вареных чистит уже час
и рыба д’артаньян среди рыб-пидарасов
тоже ведет себя как пидарас

только одна рыба – забыл ее имя,
где-то в амазонии живет она,
толстые губы зарыла в иле,
делая вид, что не голодна

я прочитал, что она однолюбка,
верна партнеру до старости лет,
на жирных боках полосатая юбка,
в аквариуме она одна, никого рядом нет

она приличней всех аквариумных пленниц
ей на дно самый белый насыпан песок
девушка тихая и покормит последней
самый лакомый ей бережет кусок

за дверью аквариума синее море,
курортные елки шумят и шумят,
сходил в аквариум, словно был в морге,
такая в аквариуме тишина

что было, что будет – от нас это скрыто,
неизвестно чего и кого из нас ждет.
твое поведение, полосатая рыба.
в современных обстоятельствах
похоже черт знает на что

***
в кабинет начальника института какого-то искусства
заходит женщина в вязанной кофте
вот стулья с высокими спинками и красивая люстра
и мне все видно из напротив находящегося окошка

у нее мягкий нежный характер
вот она раскладывает на столе документы
говорит кому-то – вы спектакль играйте,
вы – пойте песни, а вы – красьте ленты

а вы берите слезы мои, едва различимые,
обращается она ко мне сквозь стекло, отвернувшись
от комнаты,
и отнесите их моему любимому
мое окно застывает в почтительном комменте

он ужрался, отрекся, не приходит ко мне,
так ведет себя со мною нежно,
рядом сумка ее кожаная стоит на окне.
как все передаю я прилежно.

но недавно лицо ее стало мрачнеть и сереть
и не идет ей больше кофта, которую она иногда
надевает томно
дивно плывет печальных кактусов средь,
вдоль окон кабинета своих полутемных

чаепитием тихим завершает прием
людей и новостей
странные мысли о том, что
он, может, подглядывает за ее окном,
и вспоминая о ней ворочается ночью

водопроводная труба красивым зигзагом
ее окно огибает, на фронтоне – колонны,
белый, кофейный,
двускатная крыша с заборчиком,
осторожным шагом,
к падению приведет шаг неверный

выше серенькое небо, но это уже слишком чересчур,
какая печальная судьба ожидает многих, а подумаем
еще о бабах
в жестоком мире, где куча вещей оказывается выше
человеческих чувств
человеческие чувства оказываются одними
из самых слабых

***
букеты в метро у девушек одиноких
розы и мне неизвестные красные цветы
завернутые в прозрачное, словно босые ноги
требуют нагло любви

эти цветы у коротко стриженых
эти цветы у длинноволосых
некоторые из этих девушек случившимся обижены
большинство же глядит со спортивной злостью

на новых потенциальных дарителей букетов.
у которых в руках джин-тоник, те дряхлы,
у кого в руках пиво, те плохо одеты,
у кого энергетик, те просто дятлы

девушки смотрят, у кого какие напитки
те, кто с цветами, те более пристально,
ведь они уже выпившие пассажирки,
возвращаются с вечеринки, с выставки

у кого в руках нет букета, те девчонки
едут как будто на свидание,
а мужики, у которых в руках нет даже «Вечёрки»
глядят на надпись «Не прислоняться»,
стараются выполнить это задание

иногда я увижу, как один лепесток
отпадет от цветка и летит на пол,
и тогда, напрягаясь, говорю себе: Стоп.
это жизнь и никого и ни о чем жалеть не надо

это метрополитеновский всего лишь ветер
колышет многих девушек на капюшонах мех
когда я вижу особенно трогательный букетик
шучу сам с собою и циничен мой смех:

раньше, в криминальных кругах девяностых
были профессионалы, ездившие на стрелки,
чтоб получать там пизды – как Витя Жопа,

Витя Жопа приносил нам с дела
вьетнамские бамбуковые дверные занавески
и говорил, что есть – живут бедно, но опрятно,
а есть – живут побогаче, он резко
говорил о таких, их и грабить неприятно

***
Я уже давно не делал правильных выводов,
Наслаждений искал лишь в темноте
Еще до выборов и после выборов
Жил бесчувственно, тихо, как в пустоте

Как в подвалах домов, как я, таких комариков
Разводится много, где сыро и перегар.
Мы гирлянды съедобных фонариков
По кисельным столицы берегам

Если кто-то говорит, что ему многое непонятно,
Я криво улыбаюсь, отвожу глаза,В нашей гирлянде стопроцентная явка
И крепка электрическая лоза

Осторожный зритель, пока без шубы
Гляжу на девушек, тонко чувствую ток,
Текущий невидимо и бесшумно
К ним от меня коммуникабельности сок

Я ничего не читаю не потому, что неинтересно
Просто чтение – пошлость, дурной тон,
Чтение глаз притупляет резкость,
И лишь поэтому я рад, попав в читающий вагон

Но иногда, иногда, как бывает у русских
Слабость, потом я снова становлюсь сильней.
И еще в дермантиновой тетради рукопись,
Которая кажется дрянь, кроме каких-то дней

И еще надежда, не об этом, другая,
Но уже сейчас бы надо себя тренировать,
Чтобы умереть тихо, не вереща и не ругая
Никого, не тревожа обступивших кровать

Призраков забытых алкашей и нариков,
Которые подобны перегоревшим огонькам
Вынутым из гирлянды съедобных фонариков,
Развешанных по столичным кисельным берегам

***
В обывательских чуждых мирах
пряничные дома, шоколадные кровли
никто не испытывает при виде их страх,
потому что не помнит, кто себе раньше такие строил

живите, радуйтесь, заходите в гости,
ничего с вами не случится, конечно,
но вижу вокруг какие-то кости,
не куриные, а человечьи

если ты худ, подобно дерева ветке,
веселее иди мимо пряничных гостиниц,
подслеповатой колдунье-людоедке
подсунь куриную косточку, а не мизинец

курица-гриль, упавшая в грязь,
обглоданная сверху тобой и другом-алкоголиком,
фон – бисквитный триумфальный палас,
выглядит знакомым с детства пряничным домиком

на лестничной клетке курим, в клетке живем,
я понял, почему любил старые серые переулки.
человеческий страх мешал раскрашивать дом
моему предку, выжившему в коридорчиках гулких

мы с товарищем – дети, попавшие в глухой лес,
заблудились и шли, шли и заблудились,
но вот перед нами этот красивый дворец,
тут и косточки куриные пригодились

***
Люди безнадежно устаревших профессий
радостно поднимают глаза, недавно полные слез
по Тверской идет процессия процессий
поэты, которых принимают всерьез

поэты заходят в кабаки и банки
в обувной магазин экко, в книжный магазин москва
и везде в обмен на их сонеты верлибры и танки
им предлагается одежда обувь выпивка жратва

все люди довольны – только геи возмущаются
почему им можно, а нам нельзя парад?
им можно, потому что они с нами прощаются
сегодня они уйдут и не вернутся назад

люди радостно подтусовываются к лобному месту
здесь выступит самый серьезный виршеплет
и чресловещательница, из местных
ему своими чреслами подпоет

«мы заполнили все трещины, все лакуны,
все неправильности сгладили и углы
уничтожили все, на что натягивают струны

и все, куда можно забить голы»
их провожают каждый год, до осени о них не слышно
потом потихоньку наполняется ими Москва
но на этот раз вдоль мкада мы поставим вышки –
каждый раз обещает мэр, но все это только слова

пока есть дети духовно богатых родителей
пока богатым не запретили иметь детей
у этих мудаков будут зрители
и значит снова наступит этот черный день

кто пляшет, кто поет, кто ваньку ломает
кто говорит, что это не поэзия ни хера
а по Тверской ходят люди и за стихи покупают
кучи бесполезного или полезного добра

А тут - среди прочих разных стихов - Андрея Родионова читает его хороший знакомый Борис Павлович. Стихи - другие.
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?CODE=2010_litopis_n20101015

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/283062.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями