Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Жауме Кабре

Я ИСПОВЕДУЮСЬ
(М. : Иностранка, 2015)

Для меня этот роман каталонского писателя Жауме Кабре — один из претендентов на личную «книгу года». Рекомендую его всем своим друзьям, кроме тех, кого напрягает сложность структуры повествования, кто не располагает временем и терпением и кому милее привычный линейный нарратив. Причудливое многоголосие романа намеренно не имеет четкой графической и стилистической организации. Ничто не разделяет сцен и диалогов, происходящих в разные эпохи с разными героями. Вы боитесь запутаться? Да, вы запутаетесь, и должны запутаться — это часть авторского замысла. Ввести читателя в тревожное состояние блуждания по лабиринту — совершенно необходимо, доверьтесь ему, не ропщите — и будете вознаграждены!

Да, я признаюсь, что не только размышляла, но и плакала над этой книгой, и это не пустая сентиментальность. Мой эмоциональный всплеск над последними страницами книги — от осознания того, что мы все, как главный герой профессор Адриа Ардевол, уходя из жизни, в свой черед, окажемся у корней, у истоков того, чему преданы, что любим. В финале Адриа чудесным образом исчезает из реальности, чтобы вернуться к истокам, лечь под корни ели, которая вырастет из его плоти; ели, из которой сделают чудесную скрипку Виал мастера Сториони, омытую слезами и кровью скрипку-жертву, скрипку-убийцу... И здесь, как сказал поэт — «и пораженья от победы ты сам не сможешь отличить»...

На главного героя в последних главах романа нападает жуткий и безжалостный враг, имя которого любого из нас повергает в трепет... Его зверства ужасны, и тем, кто видел его жертвы среди близких и знакомых — трудно будет не похолодеть от ужаса от описания «Императора Альцгеймера», сцен, рисующих то, что недуг сделал с бедным Адриа. Такого душераздирающего реализма в этом я, практически, нигде больше не встречала — настолько жгучие стыд и страх сковывают уста большинства писателей. Но талант помогает эстетизировать даже этот ужас. Это не банальная оптимистическая трагедия, это прекрасная философская трагедия.


Жауме Кабре

На каталанском языке, на котором написана книга, говорит около 11 миллионов человек в так называемых каталанских странах: в Испании (автономные сообщества Каталония, Валенсия, Балеарские острова и др.), Франции (департамент Восточные Пиренеи), Андорре и Италии (г. Альгеро на острове Сардиния). Разве это много? Совсем нет — в сравнении с нашими-то масштабами! Но Жауме Кабре — уже третий каталанский писатель, книги которого я читаю. До него мне встретились и впечатлили меня Альберт Санчес Пиньоль и Ким Мунзо. Это мощная культура, внушающая большое уважение.

Viu Catalunya!



Цитаты:

***
Дожив до своих лет, я начал понимать, что важнее не сами вещи, а те фантазии, которые мы с ними связываем. Именно это и делает каждого из нас личностью.

Не слишком мне доверяй. В жанре, столь склонном ко лжи, как воспоминания, написанные для единственного читателя, я знаю, что не смогу не приврать, но буду стараться не очень присочинять. Все было именно так, и даже хуже. Я понимаю, что должен был рассказать тебе об этом давно, но это трудно, и даже теперь не знаю, с чего начать.

***
— Стоит прикоснуться к красоте искусства — жизнь меняется. Стоит услышать Монтеверди-хор — жизнь меняется. Стоит увидеть Вермеера вблизи — жизнь меняется. Стоит прочитать Пруста — и ты уже не такой, каким был раньше.

***
— В искусстве — личное спасение, но в нем не может быть спасения для всего человечества.

***
— Конечно! Но знаешь, из чего вырос Бетховен? Из ста четырех симфоний Гайдна.
— И из сорока одной симфонии Моцарта.
— Да. А Бетховен написал всего девять. Но почти все девять находятся на другом уровне моральной сложности.

***
Ложь, или полуправда, или несколько выдумок, ловко пригнанных одна к другой и потому становящихся правдоподобными, могут просуществовать некоторое время. И даже довольно долго. Но они никогда не продержатся всю жизнь, поскольку существует неписаный закон, по которому для всего, что существует на свете, однажды наступает час правды.

***
— Мы — случайность. С гораздо большей вероятностью нас могло бы не быть, но мы все-таки существуем. Поколения за поколениями продолжаются бешеные пляски миллионов сперматозоидов в погоне за яйцеклетками; случайные зачатия, смерти, истребление... И сейчас мы с тобой здесь, друг перед другом, как будто бы не могло быть иначе. Как будто был возможен только один вариант генеалогического древа.
— Разве это не логично?
— Нет. Это чистая случайность.
— Ну, знаешь...
— И более того, что ты так хорошо умеешь играть на скрипке — это еще бóльшая случайность.
— Ладно. Но... — Молчание. — От всего этого начинает кружиться голова, если задуматься, правда?
— Да. И тогда мы пытаемся противопоставить этому хаосу упорядоченность искусства.

***
Я не могу не упомянуть высказывание [Теодор Адорно], что после Освенцима поэзия невозможна.
— Я согласен.
— А я нет: ведь после Освенцима поэзия не исчезла.
— Не исчезла, но я хочу сказать, что... Она должна была исчезнуть.
— Нет. После Освенцима, после многочисленных погромов, после уничтожения катаров всех до единого, после массовых убийств во все времена и во всем мире... Жестокость проявляется на протяжении стольких веков, что вся история человечества могла бы быть историей «невозможности поэзии после...». Но, напротив, этого не происходит, потому что ведь кто тогда может рассказать об Освенциме?
— Пережившие его. Создавшие его. Исследователи.
— Да, все это имеет значение; созданы музеи, чтобы сохранить эти свидетельства. Но одного будет не хватать — правды личного опыта: это такая вещь, которую не может передать научное исследование. Ее может передать только искусство, литературный вымысел, ведь он ближе всего к личному опыту. Да. Поэзия после Освенцима необходимее, чем когда-либо.
— Это хорошее окончание для книги.


Скрипка Сториони — наверное, так выглядел и описанный в романе Виал...


Татьяна Александрова, член клуба «Зелёная лампа»

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями