Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Иэн Бэнкс

ОСИНАЯ ФАБРИКА
(М.: Эксмо, 2008)

Берясь за этот роман, я уже знала о скандальной славе, которая его овевает. Но я не из пугливых. Конечно, шокирующий антураж автором создан тщательно — как в павильоне ужасов: все для того, чтобы посетители визжали от страха и отвращения. При этом прекрасно видно — кое-где расставлены специальные знаки, позволяющие понять — все эти трупы и трупики — абсурдистская декорация для сложной игры, смысла которой читатель долго не понимает.
Когда развеивается морок, открывается совершенно неожиданная картина, совершенно осмысленная, даже в чем-то (для меня) избыточно декларативная.

Дети странного полоумного хиппи живут на острове в полной изоляции. Старший, Эрик, со временем оказывается в психушке, откуда сбегает с намерением отправиться домой. Младший, Фрэнк, как выясняется, еще больший псих и социопат, ждет его дома. Они изредка беседуют по телефону. Фрэнк ждет возвращения брата и вспоминает свое необычное детство, полное больших и малых убийств. Фабула — вся, тут не поспойлеришь.

Не уверена, но вижу в этой истории явную высокую пародию на роман Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Такой отзыв, эхо, отзвук в далекие пятидесятые в мрачной панк-эстетике из восьмидесятых годов.
Холден-Колфилдовскую «жокейскую шапочку козырьком назад» здесь примеряют сразу несколько героев. Холден-Колфидовская рефлексия от Фрэнка — ниже.

Дети — не настоящие люди, то есть они не маленькие мужчины и женщины, а отдельный вид, который (вероятно) вырастет в тех и других в положенное время. Дети, особенно маленькие дети, до того, как ядовитое влияние общества и их родителей по-настоящему до них доберется, бесполы, открыты и потому нравятся всем.

Любая из жизней — символ. Все, что мы делаем — часть узора, который мы можем хотя бы немного изменить. Сильные создают свои собственные рисунки и влияют на узоры остальных людей, слабые следуют курсами, которые для них проложили другие. Слабые, несчастливые и глупые.

Спрашивать у него, куда он собрался, я и не думал, все равно соврет. Раньше, когда я спрашивал, он неизменно отвечал: «На Блядки», — утверждая, что есть такой островок к северу от Ивернесса. Что это значит, я выяснил лишь спустя многие годы, и поэтому неудивительно, что в городе на меня посматривали престранно.

Однажды Левитикус проходил мимо полицейского управления в Йоханнесбурге, и шел по тротуару после похода за покупками, когда сумасшедший черный прыгнул с крыши и сорвал все свои ногти по пути вниз. Он упал и смертельно ударил моего невинного и несчастного дядю, последними словами которого были: «Боже, эти сволочи научились летать...»

Смерть всегда бодрит, заставляет тебя понять, насколько ты сам жив, насколько ты уязвим, но пока удачлив; смерть кого-нибудь близкого предоставляет хороший повод стать ненадолго немного сумасшедшим и делать штуки, которые в другой ситуации были бы непростительными. Какое удовольствие плохо себя вести и все равно получать кучу соболезнований!

...было бы жутковато услышать, как о тебе говорят именно в тех выражениях, в каких ты сам думаешь о себе, когда максимально честен и несчастен, — ровно как было бы унизительно услышать то, что ты сам думаешь о себе, когда полон надежд и витаешь в облаках.

Мои главные враги — Женщины и Море. Я их ненавижу. Женщин потому что они слабые и глупые и живут в тени мужчины, и ничего с ними не сравнится, а Море потому, что оно всегда раздражает меня, разрушая построенное мной, смывая покинутое мной, очищая следы, которые я оставил.

Каждый из нас может верить, будто в его личной Фабрике он попал в коридор и судьба его решена и обозначена (сон или кошмар, обычная или странная, хорошая или плохая), но слово, взгляд или ошибка — что угодно — может полностью ее изменить и наш мраморный зал превратить в сточную канаву, наш крысиный лабиринт в золотой путь. Пункт назначения у всех один и тот же, но путешествие — наполовину выбранное, наполовину предопределенное — у каждого разное и изменяется пока мы живем и растем.

Каждый пол может делать одно дело хорошо. Женщины — рожать, а мужчины — убивать.

Единственное, на что я бы мог попенять отцу, так это на недостоверность кое-каких полученных от него сведений. Когда я подрос и мог самостоятельно выбираться в Портенейль и сидеть в библиотеке, отцу пришлось поумерить фантазию, но прежде он то и дело сбивал меня с толку, отвечая на мои искренние, пусть и наивные вопросы полной белибердой. Подумать только, я многие годы всерьез полагал, что Пафос — это один из трёх мушкетеров, Феллацио — персонаж «Гамлета», Витриоль — город а Китае и что ирландские крестьяне давят ногами торф, когда делают «гиннес». Как бы то ни было, сейчас я достаю до самых верних полок в домашней и в любой момент могу заглянуть в портенейльскую и проверить, не пудрит ли отец мне мозги, так что он вынужден не пудрить. Кажется, это изрядно его раздражает, но ничего не попишешь. Прогресс, знаете ли.

Море, в общем-то, враг мифологический, и в душе я приношу ему, ну, жертвы, что ли: немного побаиваюсь его, уважаю, как полагается, однако во многом отношусь к нему как к равному. Оно делает с миром что хочет, вот и я так же; нас обоих следует бояться.

Море — это водяная линза, двояковыпуклая, гибкая и обтекающая землю.

Татьяна Александрова, член клуба «Зелёная лампа»

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями