Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Игорь Кон

80 ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА
(М.: Время, 2008)

Ему часто вспоминаются слова Гейне:

Andre Zeiten — andre Vögel!
Andre Vögel — andre Lieder!
Sie gefielen mir vielleicht?
wenn ich andre Ohren hätte!

(Другие времена — другие птицы.
Другие птицы — другие песни.
Они, может быть, нравились бы мне,
если бы у меня были другие уши)

Судьба ученого в области гуманитарных наук в советское время причудлива, от нее веет то Гоголем, то Булгаковым. Сколь таинственны силы, управлявшие процессами движения мысли в одной из самых острых и вечно актуальных областей знаний. Грустный юмор человека, который мог бы быть рыбой, если бы плыл по морю воды, а не густого цементного раствора.

Однако эта прекрасная и сильная рыба вопреки всему плыла по стынущему морю цемента, и — как ледокол — пробивала путь другим. Тем, кто был слабее, нерешительнее, меньше знал.

Имя Игоря Семеновича Кона известно многим, помнящим 60-е, 70-е, 80-е , когда его безжалостно отцензурированные книги и статьи передавали из рук в руки — не ради сладострастного желания почитать «про это», а ради стремления лучше понять себя самих. И в 90-е, когда обретенная наконец «вода» часто запускала в плаванье не рыб, а мусор... И в 2000-е, когда пришлось столкнуться с совершенно новыми вызовами — невиданными, только понаслышке известными, казавшимися знакомыми лишь вчуже. Самое страшное не то, что «В СССР секса нет», тем более, что все понимают — фраза эта оказалась разорвана пополам, человек, сказавший ее, имел в виду не это. И секс был, иначе бы и нас здесь не было. Самое ужасное, что очень многие хотели бы и хотят, чтобы его не было — ни в СССР, ни в нынешней России. Равно как и дружбы. И мужественности. И женственности. Сложных, разнообразных, всегда очень личных и живых явлений и понятий — именно такими их видел, изучая и описывая, Игорь Кон.

Он никогда не был ни на кого похож — социолог, культуролог, философ, сексолог. Сдержанный, добрый, тонко интеллигентный. Конечно, плаванье в цементе наложило на него свой отпечаток, впрочем, как на многих его современников.

Книга эта почти не содержит его теорий и выводов. Она — о собственной судьбе этого видного ученого и яркого публициста. Но, прочитав ее, я захотела вновь открыть его великолепную «Дружбу».


Отрывок из книги — финал:

«В жизни каждого человека рано или поздно наступает момент, «когда он открывает, что он есть только то, что он есть. Однажды он узнает, что мир больше не предоставляет ему кредита под его будущее, не хочет позволить ему видеть себя тем, чем он мог бы стать... Никто не спрашивает его больше: что ты будешь делать? Все утверждают твердо, ясно и непоколебимо: это ты уже сделал. Другие — он вынужден узнать это — уже подвели баланс и вывели сальдо, кто он такой». Молодой человек еще «будет», человек среднего возраста — «есть», старый — уже «стал».

С возрастом ты теряешь старых друзей, не приобретая новых.

— Что вы делаете, когда теряете друга?
— Редактирую адресную книгу.

Старость — не самый приятный возраст, не только кости, но и жизнь становятся хрупкими. Поскольку воспоминания — процесс бесконечный, который легко превращается в созерцание собственного пупа, я заранее ограничил написание этой книги жестким сроком — до Нового года. 30 декабря я действительно поставил в ней точку. Утром

31-го, когда я сидел за компьютером и писал электронные письма, случился спазм какого-то сосуда головного мозга (такое уже было у меня в 1995-м, тогда я сильно ушиб бедро и сломал руку) или что-то в том же роде. Видимо, я на миг потерял сознание. Выпасть из кресла я не мог, но ударился головой об угол тумбы для телевизора, очень удачно: чуть-чуть левее — был бы выбит правый глаз, а немного правее — удар пришелся бы в висок. Очнувшись с головокружением и окровавленным лицом, я дописал начатое письмо и отправил готовую рукопись книги издателю. После этого, так как кровь не унималась, вызвал «скорую». Опять повезло: было самое утро 31-го, еще не все были пьяны, «скорая» выслушала меня терпеливо (свой только что обновленный номер телефона мне пришлось искать в компьютере, а язык у меня слегка заплетался), приехала быстро и отвезла меня в больницу, где мне наложили четыре шва и отпустили. После этого мой глаз долго выглядел как после настоящего русского праздника с мордобоем, но, кажется, на сей раз обошлось, так что продолжим работу.

Доволен ли я итогами своей жизни или предпочел бы, чтобы она сложилась иначе? На этот вопрос трудно ответить однозначно, тем более что траектория твоей личной судьбы тесно связана с траекторией развития твоего общества.

Если бы в 1965 г., когда меня впервые «выпустили» из страны, я попросил политического убежища в Амстердаме, то был бы сейчас отставным американским профессором, которому не нужно волноваться, как прожить на пенсию, и бояться того, что Москва станет похожа не столько на третий Рим, сколько на второй Минск. Но я вряд ли сделал бы больше, чем на родине.

Безусловно, лучше с самого начала получить хорошее образование и потом наращивать культурный и интеллектуальный потенциал, чем всю жизнь переучиваться. Но в СССР получить такое образование было негде, а людям, которые не меняют взглядов только потому, что однажды их усвоили, следует вспоминать слова Ключевского, что «твердость убеждений — чаще инерция мысли, чем последовательность мышления».

Систематически работать в одной определенной отрасли знания легче, чем на стыке разных наук, но, как сказал Лихтенберг, «кто не понимает ничего, кроме химии, тот и ее понимает недостаточно». Отсталость советского общество- и человековедения делала выход за узко очерченные профессиональные рамки не только возможным, но и необходимым.

Дилетантизм столь же привлекателен, сколь и опасен. Главное внутреннее противоречие моей интеллектуальной работы — сочетание дилетантского (в хорошем, герценовском смысле слова) подхода с гелертерским характером. Залезая в чужую область знания, я обычно избегаю «самодеятельных» обобщений. Меня очень редко уличали в фактических ошибках и всегда охотно печатали в «чужих» научных журналах. Но сам-то я знаю, что это — всего лишь верхушка айсберга, если твой труд не востребован профессионалами, значит, ты работал впустую. «Независимость» от научной специализации иллюзорна.

Междисциплинарость имеет и личностный аспект. Если твоя проблематика представляет широкий общественный интерес, это приносит популярность, но одновременно обрекает на интеллектуальное одиночество. Хотя тебя все вроде бы знают, ты везде остаешься более или менее посторонним. В трудные моменты никто не будет тебя защищать — «не надо было лезть в чужие дела».

С возрастом чувство посторонности генерализуется и усиливается. Даже если этот новый, незнакомый и быстро меняющийся мир тебя интересует, что совсем не обязательно, ты уже не можешь рассчитывать на взаимность. Максимально — на вежливую терпимость: «говорят, что он когда-то что-то сделал...».

Я никогда не был любителем острых ощущений, нарушение идеологических догм и запретов не доставляло мне удовольствия, просто любознательность и стремление постичь истину перевешивали страх и соображения житейской выгоды. Сейчас, когда в России снова насаждаются единомыслие и традиционализм, это не менее актуально. Чувствовать себя на склоне лет не консервативным старым ученым, а подрывающим устои диссидентом скорее грустно, чем радостно, особенно, если эти устои сгнили задолго до твоего рождения. Однако, как писал когда-то Н. Г. Чернышевский, нельзя просить помилования за то, что твоя голова устроена иначе, чем голова шефа жандармов.

Политологи спорят, возвращается ли Россия в советские времена или больше напоминает Германию начала 1930-х годов, когда немцам показалось, что их страна встала с колен. Маркс когда-то сказал, сославшись на Гегеля, что история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, а второй раз — в виде фарса. Я могу к этому добавить, что фарс при определенных условиях может повторяться многократно, причем то, что для зрителей стало надоевшим старым фарсом, для персонажей остается трагедией. Я понял это не вчера, а в 1968 году, посмотрев в Инсбруке знаменитый фильм «Морган» (1966), по сценарию Дэвида Мерсера (1928-1980), и приложив после этого неимоверные усилия, чтобы достать его литературный оригинал.] .

Любые исторические параллели рискованны. Всякая авторитарная власть тяготеет к превращению в тоталитарную, но одновременно несет в себе такие мощные и неустранимые средства саморазрушения, как неэффективность, коррупция и клановые междуусобицы. Полтора десятилетия политической свободы в обстановке экономической разрухи, нищеты и криминального беспредела не могли отменить многовековых привычек угодничества и рабства и отчасти даже скомпрометировали идеи свободы и демократии. При опросе Левада-центра в феврале 2008 г. 39 % опрошенных признали, что Сталин сыграл в жизни страны положительную роль; в 2006 г. доля таких ответов составляла

42, а в 2003-м — даже 53 %. Но так думают далеко не все. В стране происходит смена поколений, и наряду с «ликующей гопотой», которую можно натравить на кого угодно, за эти годы выросла более образованная и самостоятельная молодежь, отнюдь не склонная возвращаться ни к тоталитарному, ни к домостроевскому прошлому, особенно в своей частной жизни. Оболванить их так же радикально, как в советские времена, сегодня вряд ли удастся.

Хотя существенная часть моего труда и знаний не была востребована, я не думаю, что мои усилия пропали даром. «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется», но какой-то отклик оно всегда вызывает, даже если это всего лишь эхо...

Всякая прожитая жизнь полна нереализованных возможностей, но эпоху и тип собственной личности не выбирают..."

Татьяна Александрова

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями