Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Хилари Мантел

ФЛАДД
(М.:АСТ, 2014)

Третья книга интересного мне автора — дважды букероносной англичанки Хилари Мантел — одновременно меня позабавила и разочаровала. Текст очень яркий, такой сочный колорит словесной вязи с трудом уживается с мрачноватыми декорациями, в которых происходит действие романа — маленький захолустный городок на севере Англии, 1950-е... Действие — динамичное, ироничное и фантастичное.
Персонажи романа — тоже яркие, гротескные...
Знаете, друзья мои, я нахожусь в сложном положении. Если я расскажу о том, что меня заинтересовало, а что разочаровало в этой книге, боюсь, я неизбежно сорву покров тайны с ее смыслообразующей оси. А если не сделаю этого, то все это окажутся одни общие слова и отзыв мой никакой ценности иметь не будет. Так что рискну.

В свое оправдание могу сказать следующее. При всей живой и трепетной, пышной и сочной структуре текста, сама история, в ней рассказанная, настолько проста, что я ее поняла с первых четырех страниц. Если бы я была ценителем «интриги» — читать дальше было бы уже незачем. Но поняв (и ни в чем не ошибившись) — ЧТО случится, я по-прежнему хотела разобраться в том КАК Х. М. всё это обустроит. Так случалось мне в свое время с интересом наблюдать, как типовую советскую квартиру заполняют стандартной мебелью в наши доперестроечные годы — так, чтобы у нее, тем не менее, было собственное лицо — а оно было, обязано было быть, мы же все умные люди!

А квартира оказалась мне знакома — хоть с завязанными глазами по ней гуляй. Да и мебель тоже. Как ее ни поставь — а все равно способов раз — два и обчелся... Значит, оставались лишь вязанные салфеточки, статуэточки, букеты, фотографии и рисунки на стенах. Это бывает разным, и иногда очень даже ничего...

А все почему? Потому что люблю Марка Твена. И читала его неоконченный роман «Таинственный незнакомец» (даже в паре вариантов — всего же их три).
В некий захолустный Эзельдорф является Таинственный Незнакомец. Атеист и антеклерикал Твен, живший в эпоху до изобретения политкорректности и опасений задеть чувства верующих, прямо заявляет, мол, сатана это. (Хотя задел и из школьных библиотек США «незнакомец» изъят). Твеновский вариант Воланда и ведет себя как юноша-Воланд. И зовут-то его Филипп Траум — Мечта. То, что Траум говорил, я благополучно забыла со времени прочтения «Незнакомца» — это было еще в девичестве...А вот проделки его и ощущения от них у остальных героев — мальчишек Николауса, Сеппи и Теодора — помню...

Хилари Мантел совсем в иное время живет. И ее незнакомец, может быть, и не сатана даже, а вовсе даже бродячий ангел (только ангел, наверняка скорее всего был бы смешной, как АнгелА в фильме у Люка Бессона) или бессмертный алхимик (жил же в XVI веке этот самый реальный ученый Роберт Фладд!). Но что ни собирай из утащенных с военного завода деталей — как в старом анекдоте — все равно получится пулемет. Так и из твеновских, гётевских и булгаковских деталей какого Фладда не собирай — все равно получится сострадающий человечеству чудной Мефистофель Филипп Траум. Траум, он такой — с ним справиться нелегко, и не пытайтесь, если дёрнул он вас с ним связаться!

Как может не мешать первичное — вторичному? Как ни разукрашивай бродячий сюжет — ничего весомее ярких частностей не будет. Твен и Булгакову мешал, но Михаил Афанасьевич так туго набил свой роман разными разностями, что его Траум, оттесненный с центра на обочину, уже совсем другую мелодию вел в этом оркестре, оттого и книга состоялась.

Я бы сказала, что и Твену не очень мешал Гёте. Потому что он, Твен, пожалуй, впервые (в прозе, где ему не мог бы помешать, к примеру, Лермонтов) придал этому древнему образу черты странного, безмерно грустного обаяния, то есть передвинул не только мебель, но и стены кое-какие снес...
А Мантел все они мешали, даже Лермонтов. Это говорит о том, что за этот роман Букера явно не дали бы. Уж если в российском Федерхоттоне (или Эзельдорфе?) живущая, я роман о таинственном незнакомце Твена помню почти наизусть, то что же сказать о разных прочих просвещенных людях?

В общем, если это когда-нибудь прочтет Большой Писатель — обращаюсь к нему из самого сердца Эзельдорфа-Федерхоттона, увы — иначе не назовешь: из жопы мира. Мил человек, не пересказывай старых историй на новый лад! Придумай новую. Да, нелегко, но это ж твой крест, не пытайся его сбросить!
Пойми, то, что ты затеваешь, настолько трудный фокус, что я помню лишь одного того, кто делал это постоянно, и никто ему не помешал — никто! Но он такой, наверное, один — Шекспир.

А салфеточки, статуэточки, букеты и фотографии на стенах — очень даже хороши. Привожу большой отрывок, судите сами!

«Здесь, в самом начале, будет уместно рассмотреть топографические особенности городка Федерхотон, а также нравы, повадки и внешний вид его обитателей.
Вересковые пустоши окаймляют его с трех сторон. С улиц окружающие холмы похожи на собачью спину с торчащей на загривке шерстью. Собака спит, свернувшись клубком. Не буди лихо, пока оно тихо, рассуждают местные. Федерхотонцы ненавидят природу. Их лица обращены к четвертой стороне, к железнодорожным путям, ведущим в черное сердце промышленного севера: Манчестер, Уиган, Ливерпуль. Федерхотонцы не горожане — они лишены любознательности. Впрочем, назвать их сельскими жителями язык не повернется: корову от овцы местные отличат, но им дела нет до овец и коров. Их дело — хлопок вот уже почти столетие. В городке три фабрики, однако вы не найдете там деревянных башмаков и шалей, ничего живописного.
Летом вересковые пустоши казались черными. На возвышенностях маячили темные фигурки — инспектора по защите водных ресурсов, в складках холмов прятались озерца цвета тусклого олова.
Первый осенний снегопад, ко всеобщему удовольствию, делал дорогу через пустоши в Йоркшир непроходимой. Снег лежал всю зиму — только в апреле на холмах появлялись робкие проталины, — а окончательно сходил лишь к маю. Словно сговорившись, жители Федерхотона не замечали вересковых пустошей и никогда их не обсуждали. Какой-нибудь чужак разглядел бы в окружающих видах мрачное величие, но только не местные. Они просто не смотрели в ту сторону и категорически не разделяли романтических воззрений Эмили Бронте. Еще чего. При одном намеке на что-нибудь этакое они хмуро опускали взгляд на собственные шнурки. Вересковые пустоши были в их глазах чем-то вроде огромного погоста. Позже в округе случились печально известные убийства, и для жертв пустоши и впрямь стали погостом.
Отправляясь на главную улицу поселка, местные говорили: «Я в город, в промтоварный».
Магазины на главной торговой улице не бедствовали. В витринах красовался консервированный лосось, бакалейные товары ждали покупателей рядом с ломтерезкой. За «Продуктами», «Мясом», «Обувью», «Рыбой» и «Хлебом» располагалось модное ателье мадам Хильды. Был еще парикмахер, который отводил молоденьких женщин в квадратные закутки, задергивал шторку и делал им перманент.
Книжного в поселке отродясь не водилось. Зато была библиотека и памятник героям войны. От главной улицы расходились крутые извилистые улочки, обрамленные длинными двухэтажными домами из местного камня. Фабриканты построили их в конце прошлого века для сдачи внаем. Двери квартир открывались прямо на мостовую. Внизу были две комнаты, из которых собственно домом именовалась гостиная. Если бы местным женщинам паче чаяния пришло бы в голову объяснять свои действия, они сказали бы так: «Утром я драила наверху, вечером убираю дома».
Выговор жителей Федерхотона трудно воспроизвести. Любая попытка обречена на провал и будет отдавать фальшью. Невозможно передать торжественность и архаическую церемонность местного диалекта. Отец Ангуин считал, что некогда он отделился от английской речи. Шальное течение подхватило его, унеся федерхотонцев далеко от судоходных путей языка, и с тех пор носило по волнам без руля и ветрил. Однако мы отклонились от темы, а в Федерхотоне не любят импровизаций.
В гостиной был устроен камин, в других комнатах отопления не предусматривалось, хотя в некоторых домах на крайний случай держали электрические обогреватели с одной спиралью. В кухне имелась глубокая раковина, кран с холодной водой и крутая лестница на второй этаж, наверху — две спальни и чердак. Черные двери выходили на мощеный задний двор. Ряд угольных сараев, уборные: отдельный сарай полагался каждой семье, однако отдельной уборной не полагалось, ее делили между собой две квартиры.
Теперь перейдем к местным обычаям. Взять, к примеру, женщин. У случайного прохожего имелась прекрасная возможность их изучить, ибо пока мужчины гнули спины на фабриках, женщины стояли на пороге. Этому занятию они предавались с утра до вечера. Все развлечения: футбол, бильярд и разведение кур — достались мужчинам. Все удовольствия: сигареты и пиво в «Гербе Арунделя» в награду за примерное поведение — также принадлежали отцам семейств. Религия и чтение библиотечных книг считались уделом подрастающего поколения. Женщинам оставались разговоры. Они входили во все обстоятельства, обсуждали серьезные материи, без них жизнь в Федерхотоне давно замерла бы. Между школьной партой и нынешним положением они знали только ткацкий цех. Оглохнув от грохота станков, женщины по привычке говорили очень громко, и их вопли неслись, словно крики потревоженных чаек, по пыльным голым улицам, продуваемым всеми ветрами.
Женская одежда на выход (не та, что для стояния на пороге) состояла из жестких синтетических плащей ядовито-зеленого цвета, непромокаемых, словно кожа пришельцев. В солнечные дни женщины скатывали их в рулон и бросали дома, где, оставшись без присмотра, плащи сонно скручивались в кольца, словно амазонские рептилии. Обувью служили домашние тапки-ботики с мощной застежкой-молнией посередине. На выход обувались такие же боты, но прочнее, из немаркой темно-коричневой замши. Женские ноги возвышались над ними как трубы, приоткрытые не больше чем на дюйм подолом тяжелого зимнего пальто.
Женщины помоложе носили башмаки другого фасона: тупоносые, с куцей опушкой из розового или голубого искусственного меха. Такие модели было принято дарить родственницам на каждое Рождество. Поначалу их жесткие подошвы сияли, словно стеклянные, но после недельной носки утрачивали блеск. Первую неделю счастливая обладательница подарка, гордясь и стесняясь такой роскоши, нет-нет да и опускала взгляд вниз всякий раз, как искусственный мех щекотал лодыжки. Постепенно мех терял упругость и лоск, в нем застревали крошки, а к февралю он успевал сваляться окончательно.
Стоя на пороге, женщины глазели на прохожих и похохатывали. Они могли оценить шутку, если ее им растолковать, но куда чаще с наслаждением издевались над физическими недостатками окружающих. Обитательницы Федерхотона жили надеждой, что мимо их двери пройдет незнакомец с горбом или заячьей губой. Им было невдомек, что смеяться над убогими жестоко — напротив, они находили это естественным. Они были сентиментальны и безжалостны, остры на язык и непримиримы к любой непохожести, эксцентричности или оригинальности. Это неприятие всякого, кто осмеливался выделиться на общем фоне, было так сильно, что федерхотонцы с недоверием относились к любому проявлению честолюбия и даже грамотности.
В сторону от главной улицы, вдоль соседнего склона, уходила Чёрч-стрит. Здесь никто не жил; вдоль улицы тянулись древние изгороди, пыль покрывала листья, словно слой пепла. Чёрч-стрит переходила в широкую проселочную дорогу, скользкую и каменистую, которую в Федерхотоне именовали «проездом». Возможно, в прошлом веке по ней и впрямь ездила в карете какая-нибудь набожная особа, ибо дорога заканчивалась у местной школы, монастыря и церкви Святого Фомы Аквинского. От дороги отделялась тропинка, которая вела в поселок Недерхотон и дальше, к пустошам.
На одной из улочек была красная методистская часовня, а за ней — кладбище, куда отправлялись, окончив свой недолгий век, ее прихожане. Ибо в двухэтажных многоподъездных домах, кроме католиков, жили также и протестанты, одна-две семьи на каждый двор. В протестантских гостиных дверцу буфета не украшал календарь с портретом Папы Римского, в остальном их дома ничем не отличались от католических. Впрочем, соседи протестантов так не считали. Протестанты отказывались следовать заповедям истинной веры и являли собой пример преступного заблуждения. Зная дорогу к церкви Святого Фомы Аквинского, они туда не шли, а вместо того, чтобы отдать детей в заботливые руки матери Перпетуи для получения приличного католического образования, отправляли их на автобусе в соседний городок.
Как говорила воспитанникам сама мать Перпетуя, грозно и сладко улыбаясь: «Пусть молятся, как им заблагорассудится, но мы, католики, будем молиться так, как заповедано нашим Господом».
Из-за своих преступных заблуждений протестантам было суждено гореть в аду. Каких-нибудь семь десятков лет: сначала гонять на велосипеде по крутым деревенским улочкам, потом обзавестись семейством, жевать хлеб с топленым салом, затем бронхит, пневмония, сломанная шейка бедра, священник, венок на могилку — и вот уже дьявол рвет клещами грешную плоть.
Так считало большинство соседей".

Видеоинтервью с переводчицей. Мастерство ее я оценила, но и оговорку о том, что читает она мало — услышала. Увы, в данном случае это чувствуется...

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/790309.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями