Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Питер Акройд

ПОВЕСТЬ О ПЛАТОНЕ
(АСТ, Астрель: CORPUS, 2010)

Питер Акройд принадлежит к числу моих любимых авторов. Несмотря на то, что одни его книги мне нравятся больше, другие – меньше, я обязательно буду читать любое его произведение. Каждая новая его книга открывает для меня нового Акройда, укрепляя уважение к этому умному и искусному автору, отчаянно смелому и деликатному одновременно – это очень важно для избранного им поля исторической литературы. Хотя, судя по его романам, подходы его к разному историческому материалу очень отличаются.

Дотошно и кропотливо написанные – почти научно-популярные «Шекспир», «Ньютон» и «Тёрнер», таинственный и жуткий «Журнал Виктора Франкенштейна», переносящие героев попеременно из прошлого в настоящее триллеры-детективы «Дом доктора Ди» и «Хоксмур», трогательные и смелые реконструкции с построением собственной исторической версии событий – «Чаттертон», «Лондонские сочинители» и «Завещание Оскара Уайльда».

Но впервые я встретилась с книгой Акройда, в которой нет истории как набора фигур и фактов. Однако именно после нее я, кажется, начинаю понимать, что для самого Питера Акройда – история, и почему именно в ней и в биографиях великих англичан он ищет вдохновение.

Этот роман полностью фантастичен, он – антиутопия. На самом деле, со знаменитым греческим философом его героя, живущего в 3700 году, роднит очень мало. Имя, нрав и призвание.
Однако, мне кажется, что прочитав столько романов автора, я вправе предложить собственную версию авторского посыла этой блистательной выдумки.

Акройд описывает далекое будущее как платформу для рассмотрения оттуда далекого прошлого, то есть нынешнего настоящего. Поначалу его ирония над современностью кажется почти Свифтовской.
Но тут «малыш Платон» - оратор, живущий в Лондоне в 3700 году и занимающийся, в основном, осмыслением и истолкованием прошлого, начинает сравнивать его с совершенно фантастическим настоящим, и говорить о своих выводах своим современникам.
И тут оказывается… Оказывается, что в мире изменилось очень многое, кроме людской природы…
А раз так – то совершенно неважно, в каком столетии жить – мелкие проблемы разнятся, а большие, даже великие – они всё те же.
По крайней мере, для человека, занятого долгими разговорами со своей душой…

Герой «Повести о Платоне» Акройда признается пораженным современникам в любви к прошлому (нашему настоящему) и его обитателям. Платон даже уверен, что оно – существует, и в него можно вернуться.
И он возвращается – оттуда к нам, ради возвращения к себе самому…
А разве не это в каждой новой книге делает «малыш Акройд»? Он путешествует во времени не потому, что ему неуютно в настоящем, нет, кажется, все совсем наоборот.
Видимо, «смена эпох» для него не важнее того, что изменениям неподвластно…

 

Цитаты:

«Ок. 3500 до н. э. — ок. 300 до н. э.: эпоха Орфея
Ок. 300 до н. э. — ок. 1500 н. э.: эпоха Апостолов
Ок. 1500 н. э. — ок. 2300 н. э.: эпоха Крота
Ок. 2300 н. э. — ок. 3400 н. э.: эпоха Чаромудрия
Ок. 3700 н. э.: сегодня

В нынешнюю новую эпоху всесветной и молниеносной коммуникации я часто представляю себе планету нашу, какой она может видеться из космических далей. Она, должно быть, испускает мерцающий свет безостановочной, напряженной активности, уподобляясь некоему шарообразному небесному алмазу.
Рональд Корво «Новая теория Земли», 2030 г.

Все затмилось и обеззвучилось, все кануло в пучину. Беда бед.
Джозеф П. Дневник, 2299 г.

Мы — выжившие, мы — жженые и травленые, брошенные в угрюмую глубь, взываем из мрака мира нашего, погибшие, как нам ведомо было, как нам ведомо ныне.
Лондонский гимн, ок. 2302 г.

Лучики света. Лучинки. Маленькие серповидные светики колеблются, оседлав волны тьмы.
Джозеф П. Дневник, 2304 г.

Миандра, уроженка Лондона, написала эту историю меняющегося мира, начиная с переходного момента, убежденная в том, что моментом этим ознаменовано наступление великой эпохи, достойной отражения более, нежели любая из минувших эпох. Эта убежденность не лишена оснований. Мир науки в ту пору уже рухнул, но божественное человеческое еще не утвердилось и не было осознано. Вся деятельность Миандры заключалась в регистрации явных примет смятения и изумления. Поскольку события отдаленной старины и даже дела более близкие, непосредственно предшествовавшие великой перемене, не представлялось возможным понять с полной ясностью, она сочла своим долгом всецело направить внимание на текущие обстоятельства.
Миандра «История», 2310 г.

Священный город — вновь высится. Мы — вновь живы.
Воззвание, 2350 г.

Компоненты света были тщательно изучены. Помимо многообразных влияний на человеческом уровне, связанных, например, с волей и желаниями, налицо признаки воздействия со стороны самой земли. Даже самый маленький ее участок способен вносить свой вклад, затрагивая тех, кто оказывается внутри его границ. В частности, наш город небезразличен к радостям и страданиям его жителей.
«Лондон интеллидженсер», 2998 г.

Я не имел счастья быть очевидцем славного восстановления человеческого света — величайшего и, возможно, значительнейшего эпизода в повести рода людского. И все же я верю, что благословен в ином смысле, живя на пороге новой эпохи. Повсюду вокруг себя я вижу признаки воздвигающегося щедрого величия, тогда как горожане с великолепным усердием стремятся оживить и воспроизвести дела далекой древности. На вопрос, для чего они прилагают эти усилия, они отвечают: «А почему нет? Чем еще заниматься?» Вот он, наш новый дух!
Письмо от Попкорна к Меллиту, 3399 г.

Город дает нам опору. Город любит нас — свою ношу. Питайте его взамен. Не покидайте его пределов.
Воззвание, 3506 г.

Возвращаясь к истокам всего сущего, мы встречаем нашу судьбу. Видите наших двойников, что проходят мимо нас, проливая слезы? Такова природа нашего мира.
Притчи Реституты, хранительницы Лондона, 3640 г.

Тот, кто создает портрет одного человека, может заслужить упрек в своеволии или докучливости, однако изображения жителей того или иного прихода, высвеченные на Стене нашего великого и славного города, говорят нам о том, что в отдельной черте или взгляде иной раз воплощается некий судьбоносный миг или некое важное событие. Сходным образом намереваюсь я сейчас явить фигуру Платона, великого лондонского оратора. Мне поможет в этом искусство отбора; как в представлениях наших актеров, которые мы постоянно видим, одни события будут даны в увеличенном масштабе, другие в уменьшенном. Условности сферической драмы будут соблюдены от начала до конца; в частности, откровение и плач будут находиться в строгой соразмерности друг с другом. Используемые мною средства позволят нам истолковать эту жизнь, столь несчастливо краткую, как беспрерывный поиск истины. Также я считаю своим долгом добросовестно поведать о последних днях, проведенных Платоном в городе, и показать, как злое предубеждение воспользовалось своей неограниченной властью над самым возвышенным и благоустремленным из умов.
Неизвестный автор «Повесть о Платоне», 3705 г».

Глава 6

«Сидония.
Кажется, ты остановился на слове «информация». Можно посидеть с тобой, Платон, и поговорить обо всем этом?

Платон.
Конечно. Здесь прохладный и ровный свет, и я чувствую, что он поможет нам прийти к интересным заключениям. Мы сидели здесь детьми, рассуждая о существовании света и вечности треугольников.

Сидония.
Ты знал все ответы.

Платон.
Нет. Я знал вопросы. Мне постоянно хотелось привлечь твое внимание.

Сидония.
Эта пора далеко позади.

Платон.
Или далеко впереди. Замечала ли ты, как странно переплетены «раньше» и «потом»? Впрочем, это лишь праздная болтовня. Ты, кажется, спросила меня об «информации»? Все данные говорят о том, что это очень древняя богиня. Тех, кто ее почитал, она наделяла мощью, и считалось, что она незримо присутствует повсюду.

Сидония.
Но с какой целью действовало это божество или дух?

Платон.
По всему видно, что ни с какой. Даже ее ревностные адепты не думали, что благодаря ее сверхъестественным силам могут стать мудрее или счастливее. Во многих отношениях это напоминает культы эпохи Чаромудрия, которые отправлялись только лишь ради самих обрядов. Информация дарила своим приверженцам слова и образы — не более того.

Сидония.
Что они выражали?

Платон.
В ту пору считалось, что людям надлежит знать о событиях, произошедших на большом отдалении, — событиях как подлинных, так и мнимых.

Сидония.
Видимо, это приносило им великие блага.

Платон.
Ничего подобного. Никаких благ. Напротив, это рождало в них смущение и страх. Но они упорствовали в своей вере, убеждавшей их в необходимости мучений такого рода. Им было внушено, что они — «потребители» мира.

Сидония.
Кажется, «потреблять» значит «есть»?

Платон.
Пожирать, уничтожать. Потребитель, как мы знаем, — это человек, рассматривающий землю только в ее отношении к нему самому; она существует лишь постольку, поскольку насыщает его или удовлетворяет иным образом. В нашем городе таких людей всего трое или четверо, и их держат отдельно от нас; вообрази теперь целое общество, состоящее из подобных прожорливых существ, которые не помышляют ни о чем, кроме своих собственных нужд.

Сидония.
Потребительское общество? Нечего и пытаться такое вообразить.

Платон.
И тем не менее они никогда не насыщались, никогда не были довольны. Даже в разгар своей безостановочной деятельности они понимали ее тщету.

Сидония.
Но какова была природа происходивших с ними событий?

Платон.
Тебе трудно будет принять то, что я скажу.

Сидония.
Говоря с тобой о былом, Платон, я уже приучилась верить невероятному.

Платон.
По всем доступным данным выходит, что люди эпохи Крота любили хаос и бедствия.

Сидония.
Да что ты!

Платон.
Получается, что они желали знать как можно больше о войнах и убийствах; любое насилие, любое бесчинство радовали их. Информация научила их, однако, скрывать свое удовольствие и, стремясь к нему, изображать трезвую любознательность. Так или иначе, они с вожделением предавались мыслям о смерти и страданиях. Нам известно также, что у них были в ходу так называемые «газеты», которые повествовали о наихудших событиях за тот или иной период и раздавались населению бесплатно.

Сидония.
И все без исключения читали эти… газеты?

Платон.
Наверняка сказать невозможно. Само собой, никто не извлекал из этого занятия ни знаний, ни мудрости. Как ни трудно нам это понять, им, по-видимому, просто приятно было читать о несчастьях других. В этом состоит главный принцип информации.

Сидония.
Напрашивается мысль, что почитание этой богини было одной из причин, по которым эпоха Крота потерпела крах.

Платон.
В этом едва ли можно сомневаться. Помрачение звезд и сожжение орудий труда были следствием сложной совокупности обстоятельств, но есть все основания полагать, что культ информации был, по крайней мере, одним из симптомов смертельной болезни. Мрачные обряды и раболепная набожность характерны для упадочных или больных цивилизаций, и, возможно, эта религия смерти была своего рода репетицией будущих гибельных потрясений. Теперь, Сидония, прости меня — я должен вернуться к моему словарю».

Глава 13

«Добро пожаловать, малыш Платон. Добро пожаловать в Дом Умерших. Сюда пришла твоя наставница, когда конец ее стал близок. Одни горожане мягко и тихо исчезают, другие, прежде чем истаять, много столетий покоятся здесь в своих оболочках. Раньше мы думали, что в миг смерти тело лишается всякой памяти и всякого воображения; но недавно было доказано, что умершие видят сны. Они лежат здесь, и им снятся их былые жизни. Мы знаем это, потому что можем слушать их сновидения. Почему ты плачешь, малыш Платон?»

Глава 19

«Века, которыми завершилась эпоха Крота, являют нам, возможно, самые величественные и ужасные сцены во всей земной истории. Кому под силу, к примеру, верно отобразить отчаяние, которым был преисполнен культ паутин и сетей, распространившийся среди людей в те последние годы? Они носили эти мрачные одеяния словно бы в знак благоговения и вместе с тем рабства, как будто пытаясь скрыть с их помощью свою собственную тьму. Легковерные, подобно их предкам, они внушили себе новое суеверие, суеверие прогресса, но в крайности своего состояния не ведали, куда ведет их этот прогресс, если вообще ведет куда-либо. Ничто, впрочем, не могло подготовить их к ужасу конца.

Священники той поры утратили визионерские качества и сделались простыми техниками; их познания были столь ограниченными, что главным их делом были преобразования цифр и чисел в материальном мире. Одна из групп в составе этой священнической касты была обучена обозревать небеса (в старинных текстах люди эти назывались астрономадами или астронумераторами) для того, чтобы поддерживать повсеместную уверенность в регулярности и предсказуемости движения светил. Именно это, как мы считаем, называлось наукой. Однако вдруг настал момент, когда один из наблюдателей заметил, что отдельные слабые области света каким-то образом исчезли. Другой наблюдатель, находившийся в другом районе земли, заметил пропажу некоторых иных отдаленных источников излучения. В страшной тревоге астронумераторы сошлись и стали совещаться; они пришли к выводу, что эти звезды и туманности исчезли просто потому, что на них никто не смотрел. Испытывая растущее отчаяние, техники принялись изучать свои карты и модели, чтобы составить список небесных объектов, которые не находились под непрерывным наблюдением. Эти объекты, конечно, тоже исчезли. Вожди эпохи Крота внезапно оказались перед фактом: элементы их вселенной переставали существовать, если не были предметом активных поисков или изучения. При жизни одного поколения сформировалась вера в то, что ночное небо со всеми его свойствами и характеристиками сотворено человеческим восприятием.

Все галактики и созвездия стали объектами постоянного внимания, как будто еще можно было поддерживать существование этой вселенной согласованным усилием воли. Но поздно. Техников охватило сомнение. Потом постепенно, сектор за сектором, погасли все звезды. Начавшись, процесс не мог быть остановлен; с одного затмившегося участка мрак растекался по всему ночному небу. Поскольку астрономады теперь считали себя ответственными за то, что они обозревали, они заметались, неспособные определять направление обзора хоть с какой-то уверенностью. И тьма распространялась.

Населению об этих событиях поначалу не сообщали, и люди не заметили отсутствия нескольких отдаленных звезд. Но когда медленно начали исчезать самые заметные фигуры ночного неба, возник великий, всепоглощающий страх. Иные заговорили о том, что надо молиться. Молиться? Но кому, чему? Люди давным-давно отказались от всякой идеи божества, находящегося внутри них или же внешнего по отношению к ним. Кто способен воссоздать те сцены ярости и отчаяния, что разыгрались, когда смысл восьмисотлетних деяний эпохи Крота стал наконец проясняться? Гнев людей поначалу обратился на священников, которые, как людям теперь казалось, всегда обманывали их и манипулировали ими; они обрушились с проклятиями на творцов разума, абстрактных суждений и подступающей тьмы. Но служители науки сами были в ужасе и замешательстве от разворачивавшихся над их головами событий. Они не понимали раньше и не поняли теперь, что вся их деятельность была магией, что их вселенная была эманацией человеческого сознания. А потом… потом вдруг померкло солнце.

Последовавший за этим период страха и злобы описан во многих хрониках. Люди эпохи Крота не видели, не могли видеть света в самих себе, и они яростно ополчились на темную и ложную действительность, которая была воздвигнута вокруг них. Иные дивились тому, что все еще живут, все еще дышат; но в большинстве своем те, что населяли эту гиблую цивилизацию, дали волю охватившей их жажде насилия и разрушения. Вначале они обратились против механизмов и тех, кто ими управлял, и, как сообщают наши историки, принялись жечь машины. В этом великом пожаре сгорели сети и паутины, служившие священным облачением для тогдашнего суеверного культа; люди разбили все экраны и световые знаки, посредством которых этот культ был организован. Потеряв контроль над своей вселенной, они вместе с ним утратили и веру в сотворившую ее цивилизацию. В ночи, которая окутала их мир, словно саваном, их вычислительные орудия, их средства связи и передвижения — все это теперь показалось им ненужным и бессмысленным. И они со всем этим разделались — уничтожили, сожгли дотла. И лишь тогда, среди изнеможения и безмолвного отчаяния, которыми был отмечен конец эпохи Крота, начал распространяться благодетельный человеческий свет.

Вскоре после великого пожара, когда пламя сошло на нет, возникло приглушенное, смутное, сумеречное свечение; его источником казалась сама земля, и, обволакивая людей, свет набирал силу. Наконец воцарился ясный день, и не было больше ночного неба, которое так долго обманывало людей и властвовало над ними; они возрадовались было, но затем испугались, увидев, что сияние исходит также и от них самих. Этот момент мы с достаточной определенностью можем считать началом эпохи Чаромудрия».

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/714471.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями