Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Наталья Горбаневская

МОЙ МИЛОШ
(М.: Новое издательство, 2012)

http://www.ljplus.ru/img4/n/o/novizdat/img064.jpgПотрясающий итог тридцатилетнего труда замечательного поэта и переводчика Натальи Горбаневской, подарившей всем, кто не говорит по-польски, возможность встретиться с одним из величайших поэтов ушедшего столетия и вообще современности – Чеславом Милошем.
Я люблю Милоша, читаю все, что нахожу – его, о нем. Для меня он не только прекрасный поэт, праведник, добрый человек, я чувствую, что он – мой личный друг.
Поэтому друг моего друга – Наталья Горбаневская – мой друг тоже.
Светлая им обоим память!
О книге Милоша и о Милоше просто не могу толково говорить – у всех влюбленных хромает стиль. Значит, пусть будут лишь его стихи в прекрасном переводе. Делюсь ими от радостного избытка любви!
А я о нем уже писала раньше.
http://l-eriksson.livejournal.com/556578.html#comments
http://l-eriksson.livejournal.com/506599.html

 


БАЛЛАДА
Ежи Анджеевскому
http://ru.duh-i-litera.com/wp-content/uploads/2011/10/Milosh_web.jpg
На равнине дерево сухое.
Мать сидит в его тенёчке малом.
Облупляет варёное яичко,
Запивает чаем из бутылки.
Видит город, никогда не бывший.
В полдень башни и стены так и блещут.
Смотрит мать на голубиную стаю,
С кладбища до дому возвращаясь.

Позабыли, сынок, позабыли.
Из друзей тебя никто не вспоминает.
Ребятишек народила невеста,
О тебе уж не подумает ночами.
Памятники стали по Варшаве,
Твое имя не выбито на камне.
Только мать, пока жива, еще припомнит,
Как смешон ты был и прямо как ребенок.

Под землею Гайцы, под землею,
Уж навеки двадцатидвухлетний.
И без глаз он, и без рук, без сердца,
Ни зимы не знает, ни лета.
Что ни год, река вздымает льдины,
Во бору подснежник расцветает.
Кувшины черемухой наполнив,
«Сколько лет мне, - спросят, - жить, кукушка?»

Под землею Гайцы – не узнает,
Что Варшава битву проиграла.
Баррикаду, на которой умер,
Разобрали потресканные руки.
Красной пылью окрашивался ветер,
Дождь прошел и соловей защелкал,
Каменщик орал под облаками,
Кверху дом подтягивая новый.

- Говорят, сынок, стыдиться надо,
Не за правое, мол, дело бился.
Мне ли знать, пускай Господь рассудит,
Раз нельзя поговорить с тобою.
В пыль цветы твои поискрошились,
Это засуха, единственный, прости мне,
Мало времени, а воду издалёка
Надо брать, когда сюда приходишь.

Мать под деревом платок оправляет,
Светят в небе голубиные крылья.
Загляделась, задумалась матерь,
А простор такой высокий, высокий.
Уезжает к городу трамвайчик,
Парень с девушкой мчатся вдогонку.
Мать и думает: поспеют – не поспеют?
Добежали. И вошли на остановке.

1945 ГОД

- Ты, последний польский поэт! – обнимал меня, пьяный,
Авангардист-коллега, в длинной армейской шинели,
Что пережил войну на востоке и там все понял.

Не мог обучить его этому ни Гийом Аполлинер,
Ни манифесты кубистов и ярмарки улиц парижских,
Против иллюзий лучше всего – голод, терпенье, смиренье.

Воображали себе. А шел двадцатый век.
Слова в их прекрасных столицах все те же с Весны Народов.
Но не они отгадали, что будут отныне значить.

В степи кровоточащие ноги обматывая онучей,
Осознал он пустую гордыню высокопарной мысли.
До горизонта земля – плоская, неискупимая.

Над всяким народом и племенем становилась серая тишь.
После звона в барочных церквях. После руки на сабле.
После диспутов о свободной воле и парламентских соображеньях.

Я только моргал глазами, смешной и мятежный,
Один с Иисусе-Марией против нерушимой силы,
Потомок стрельчатых актов, золоченых скульптур и чудес.

И я знал: говорить я буду речью побежденных,
Что не прочнее реликтов, домашних обычаев,
Елочных игрушек и раз в году забавных коляд.

ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ОФИЦЕРА ВЕРМАХТА РУДОЛЬФА ГРЁТЕ (1944)

Белый город на равнине под высоким небом
День за днем стоит под тяжким пушечным обстрелом,
Линия домов от залпов крушится, чернеет.
Сыплет груз бомбардировщик. Сплошь да сплошь пожары.
Дым всё выше и всё гуще до самого неба.
Стал столбом над горизонтом, черной вертикалью.
А людей не разглядеть мне в полевой бинокль.
Огнестрельного оружья треск очередями.
Но я знаю, что мы рушим. Малое свое.
Поколения обоев. Древности варений.
Запах капель от бронхита. Зеркала. Гребенки.
Чашки с блюдцами и вазы. Платья в нафталине.
Кровь, особенная жидкость, следа не оставит.
Вещи же в осколках живы. Через годы станут,
В металлических решетках слой земли просеяв,
Брать рукою осторожно крупицу фарфора.

УЧИТЕЛЬ МАТЕМАТИКИ

за той линией начинается смрад врожденный
а линия чтобы жить не нуждается в плоти
она извечно чиста и неизменна

мой дом и сад недалеко от леса
заполучил я жену Петронеллу
и двух дочек Софью и Агафью

я не соревнуюсь с учителем биологии
который толкует детям что доказали
законы науки

я подсматриваю семью
так же как хожу наблюдать лисиц

как пищат верещат
сикают и стукают

секут мясо капусту лук
варят в кастрюльках жарят на сковородках
пахнет как лисья нора с останками съеденных кур

бумажный кораблик уплыл
мы шли сквозь какие-то запущенные сады
Ядвига в малиннике разорвала платье
далеко загорались города микрограды
и все охватил сон

ЧЕРЕПАХА

Солнце из тумана выходит как зверь золотистый,
Рыжеволосый, с гривой лохматых лучей.
Она его не видит. Она не смотрит в небо.
Глаза, прикрытые выпуклыми веками,
Смотрят только в землю или в плитки пола,
Как здесь, в Ментоне, в доме Яна и Нелли.
Мы – вид, высоко заехавший в развитии,
Со взором межоблачным и небодостижимым.
Мы с жалостью наблюдаем
Как неловко она ходит под стульями
И съедает зеленый листик салата.
Что за помысел демиурга? Между двух щитов
Всунут ящеричную форму, чтобы жизнь защищать
От нападений больших динозавров!
Но говорить с ней невозможно.
Когда она вдруг забегает в усердной спешке,
Напрасно объяснять, что ботинок Яна –
Не подружка, достойная черепашьего пыла.
Мы, как бы смущенные, созерцаем
Движения копуляции, подобные человечьим.
И жидкую струйку, растекающуюся в лужу,
В то время как зверек замирает.
Единенье живых, но не до единства:
Как согласовать сознанье и бессознанье?
Янек и Нелли не ловили черепаху.
Их унижало родство ее с ними.
Они хотели быть чистым интеллектом.
Вскоре они умерли, и на их стульях никого.

***
места явленья духов
вдоль от большака

настоятель ждал
гостей с того света

выросли цветы
где и не росли

белые мясистые
ну наверно лилии

дальше поскакали
заявила Стелла

и вела вперед
нашу кавалькаду

вправду ли у Стеллы
замыслы имеются

замыслы благие
замыслы ничтожные?

ох ямоглотная
нет не беззаботная

ДОБРОТА

Такая в нем нежность скопилась, что при виде
хромого воробья готов был разрыдаться.
Под безупречным светским лоском он скрывал
свое сострадание ко всему живому.
Кое-кто об этом подозревал, но уж точно
об этом таинственно знали малые птахи,
они садились ему на голову и плечи, когда он
останавливался в парке, и ели у него из рук,
как если бы отменен закон, велящий
малому остерегаться большого, чтобы не быть пожранным.
Как если бы время пошло вспять, и вновь засияли
тропинки в райском саду.
Нелегко мне было понять этого человека,
в словах его зияло знание о том, как ужасен мир,
этот ужас был испытан и прочувствован до самого нутра.
И я спрашивал себя, как сумел он в себе подавить
бунт, найдя силы на смиренную любовь.
Потому, пожалуй, что мир, хоть дурной, но существует.

НЕБО
Отче наш, сущий на небесах!
Выражение «сущий на небесах» означает не место,
но величие Божие и его присутствие в сердцах
праведных. Небо, Отчий дом, представляет собой
истинное отечество, к которому мы стремимся
и которому уже принадлежим.
Католический катехизис


Сколько я себя помню, всегда хотел быть на небе
И жил тут, зная, что это лишь на время.
Что когда-то мне будет дано вернуться в свое небесное отечество.
Не то чтобы я не думал: после смерти ничего нет.
Лгали себе святые и пророки, зиждители храмов и мудрецы и поэты
Нет у нас и никогда не было ни Отца, ни дома.
Вопль поколений, чающих помилования, раздавался в пустыне и пропадал в пустыне, а они шли под землю вместе со своей иллюзией.
Маски трагедии, тиары, литургические одеяния окаменеют в болоте, как кости мамонта.
Так я думал, но сознавал, что со мной говорит голос Небытия.
Против которого бунтовала моя плоть и кровь, а они меня вели в долгом путешествии среди людей.
Сколько раз я испытывал любовь и гнев, и отвращение к людям, благодарность и преклонение.
Их слабость согревала меня, их сила подпирала меня, они были со мной в моих снах и бессонных ночах.
Если бы не они, я был бы беззащитен, а глядя на них, слагал гимны
В честь буковых лодок, металлических зеркал, акведуков, мостов и соборов.
Всего, в чем проявляется наше подобие
Несказанному нашему Отцу на небесах.

(Комментарий автора к стихотворению «Небо»
Автор этого стихотворения как бы считает, что вера в Бога основана на общении с людьми и на всём, что мы называем человеческой цивилизацией. Согласно Библии, Господь сотворил человека «по образу»Своему и «по подобию», и не божественная ли черта человека – присущая ему способность творить?
Цивилизация с ее постоянным поразительным приростом открытий и изобретений представляет собой доказательство неисчерпаемых и воистину божественных черт человека. Но осторожно! В библейской притче о первородном грехе Адам и Ева поддались искушению змея: «Будете как боги», - и отказались от единства с Богом ради своего самолюбия. Результатом было явление смерти, труда в поте лица, мук рождения и необходимости строить цивилизацию. Таким образом, если цивилизация доказывает божественные, неисчерпаемые творческие способности человека, то стоит заметить, что родилась она из бунта. Какой парадокс! Но наверное согласующийся с богословием, ибо бунт мог явиться лишь потому, что человек при сотворении был наделен свободой.
Итак, стихотворение обращается к запутанности христианского богословия и чем-то похоже на головоломку, но, пожалуй, единственная вина автора – в том, что он вторгся на территорию, которая роится вопросами, но содержит мало ответов).

8 мая 2003

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/2a/C22693-gorbanevskaya02.jpgВ ЧЕСТЬ КСЕНДЗА БАКИ

Ну и мухи,
Ну и мухи,
Пляшут, словно молодухи,
В наши пляски влезли,
Как любезная с любезным
На краешке бездны.

Бездна – что безногий,
Бездна – без хвоста,
Лежит у дороги,
Перевернута.

Эй, мушки-дамы,
Мушки-господа,
Вашей думы, вашей драмы
Не узнает умный самый,
Веселитесь завсегда.

На дерьме коровьем
Или на повидле
Исполняйте фигли-мигли,
Исполняйте фигли.

А бездна не ест, не пьет,
Молока не дает.
Что же делает? Ждет.

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/710872.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями