Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Евгений Водолазкин

ЛАВР
(М.: Астрель, 2012)

Наконец-то прочитан «Лавр».
К Евгению Водолазкину я прониклась глубочайшим уважением еще с «Соловьева и Ларионова», романа, который мы обсуждали на «Зеленой лампе»
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?CODE=2010_litopis_n20101111

О нем я писала тут: http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?ID=3312
И сборника эссе «Постижение языка», о нем здесь:
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?ID=14126

Долго не могла подступиться – начало романа испугало меня не на шутку. Из-за чего я настоятельно не рекомендую читать его беременным женщинам и их родственникам. Те, кто уже вышел из состояния напряженного ожидания исхода родов – пожалуйста.

Получив от судьбы право спокойно прочесть роман – читала и наслаждалась. Великолепный «кружевной» слог, включающий в себя тонкий юмор, стилистическую (филологическую) эквилибристику (кому, как не автору – доктору филологических наук, специалисту по древнерусской литературе к ней прибегнуть).

Тема – вечная для русской литературы: смысл жизни, соотношение вины и ответственности, святость и вера. И еще совершенно особая, внимательно проработанная – ВРЕМЯ… Очень большим подспорьем для меня оказалась передача «Школа злословия», посвященная этому роману. Диалог автора с ведущими обозначил вехи, за которые зацепилась память, по которым захотелось ориентироваться, читая.

История, навеянная множеством «житий» (особый жанр духовной биографии, который имеет свои каноны и законы) потрясла меня совершенством человеческой позиции автора, той точкой отсчета, относительно которой все рассказанное обретало многомерность и смысловую глубину.
Герой романа, переживший несколько жизненных этапов, воплотил в себе разные ипостаси святости.
Чудотворение, пророчество, целительство, юродство… Особенно сильное впечатление на меня произвела часть, посвященная юродству героя – Арсения, назвавшего себя Устином – в память о своей погибшей возлюбленной, в смерти которой он был виновен. (На каждом этапе у Арсения появлялось новое имя, и Лавр – последнее, обретенное в схиме). Юродство – совершенно особый феномен, который нельзя рассматривать исключительно рационально, он не этим вызван и не этому предназначен. Тем не менее, юродивый герой потряс меня до глубины души, сильнее, чем целитель, паломник, схимник…
Его товарищи – юродивые Фома и Карп – стали одними из моих любимых образов в романе.
Дух средневековья изображен в романе тщательно, но отстраненно. Часть героев говорит на совершенно (и даже утрированно) современном языке. Эта авторская пометка неслучайна, и читателю надлежит самому разобраться – зачем это сделано. Основой духовной жизни и всего пути героя (героев) является вера. Но верят все, как и любят, по-разному.

Очень трогательна вполне прозрачная мысль о том, что чувство вины не стирается в процессе жизни и работы над собой, но преображается в средство самосовершенствования, ступень к духовным подвигам. Причем, чем совершеннее личность, тем острее и невыносимее, неизбывнее это чувство, но и – тем плодотворнее.

Круг читателей этого романа, удостоенного звания «Большая книга», не может быть неограниченно широк. Те, кому неприятно даже само упоминание о вере и конкретно – о православии – скорее всего, от этой книги отвернутся. Ортодоксов же может испугать мягкая, но зримая ирония и даже авторские языковые игры. Тем же, кто не чужд интереса к истории, спокоен и веротерпим, книга эта не противопоказана при любых убеждениях. Эта «Большая книга» - для больших, или стремящихся таковыми стать, а маленькие вряд ли будут ей рады.

Роман насыщен мудростью, напитан афоризмами. Я намеренно не привожу их – им место в кружеве истории, хотя из него они выступают очень ярко и выпукло.

Фрагмент одной из начальных глав, посвященных детству героя:

«Душными июльскими днями убили старца Нектария. Старец жил в лесном скиту недалеко от монастыря. По утрам на плечи его садились птицы, и он отдавал им доставленный из монастыря хлеб. Перед смертью старца Нектария пытали в расчете найти деньги, но денег у него не было.

Имелось лишь несколько книг. Их и забрали, оставив измученное тело старца на поляне у скита. На следующий день тело нашли монастырские послушники и думали, что оно мертво. В теле, однако, еще бодрствовал дух, но оставалось его на одно лишь слово: прощаю. Злодеи же, томясь в ожидании Страшного суда, продолжали шататься по округе. Они нападали на одиноких путников и отдаленные хутора, и никто не знал, как они выглядят, потому что никто еще не уходил от них живым.

Но однажды они убили человека, шедшего с собакой. Они сняли с него одежду и бросили тело лежать на дороге, собака же осталась сторожить своего хозяина. И нашел его милосердный человек, содержавший придорожную корчму. Он прочел молитву об упокоении раба Божьего, его же имя Бог весть, и предал нагое тело земле. Собака, увидев явленное милосердие, пошла за ним, да так и осталась в его корчме.

В один из дней попытался войти в корчму некто пьяный, и собака отчаянно залаяла, возбраняя ему войти. И когда все повторилось несколько раз, вспомнили историю этой собаки и заподозрили неладное.

Человек был схвачен и подвергнут испытанию водой. Брошенный в озеро связанным, стал он тонуть, и все уж было подумали, что испытуемый, как и утверждал, невиновен, но через мгновение он показался над озерной рябью и плавал себе как ни в чем не бывало. Он кричал, что на поверхности его держит алкоголь, который легче воды, но все понимали, что держит его нечистая сила.

И когда его вина явилась всем, он был подвергнут испытанию каленым железом, какового также не выдержал, потому что по характеру ожогов стало очевидно, что он лжет. Когда же его прижгли как следует, он рассказал, что остальных злодеев числом три следует искать на заброшенном хуторе в пяти верстах отсюда. Пять верст проскакали как одну. Окружили хутор, чтобы никто не ушел. В первой же избе обнаружили двоих, при них книги, взятые у старца. Пока их связывали, не заметили, как убили. А вернулись обратно и узнали, что прежде схваченный по испытании умре. И будучи человеколюбивы, вздохнули с облегчением, потому что дали усопшим надежду на Страшном Суде — если не на оправдание (святого ведь человека убили), то на снисхождение, чтобы им, претерпевшим муку зде, уменьшилась бы мука тамо.

Но четвертый злодей остался непойманным. Его пытались и дальше ловить, но это было затруднительно, поскольку неизвестен был ни вид его, ни то вообще, кто он.

Кто он, спросил в печали Арсений.
Русский человек, кто же еще, ответил Христофор. Других здесь вроде бы не водится.

В один из дней, когда сгустились сумерки, они заметили на кладбище движение. Почувствовали скорее. От безмолвного деревенского погоста на них дохнуло неспокойствием. В мелькнувшей тени Арсению привиделась тень умершего, но Христофор призвал его сохранять присутствие духа.

Старику было известно, что бояться надо живых. Все случавшиеся с ним доселе неприятности исходили именно от них. Ничего не объясняя Арсению, он велел ему незаметно покинуть дом и идти в деревню звать людей.
Пойдем вместе, дедушка. Не нужно здесь оставаться.
Нет, сказал Христофор, зажигая лучину. Мне надо остаться, чтобы не вызывать у него подозрений. Иди, Арсение.
Арсений вышел.

Через минуту он вновь показался в дверях. Влетел в них, словно внесенный посторонней силой. Эта сила немедленно явилась и Христофору. За спиной Арсения стояла фигура, и старик сразу ее узнал. То была смерть. Она распространяла запах немытого тела и ту нечеловеческую тяжесть, от которой в душе рождался ужас. Которую чувствовало все живое. От которой за окном прежде времени облетели деревья. И попадали птицы. С хвостом между ног полез под лавку волк.

Далеко птичка собралась, да недалеко отлетела.
Он сказал это хриплым несмазанным голосом. Почесывая свалявшуюся бороду. Поколебавшись, задвинул засов на двери. Подошел к Христофору, и тот ощутил его испорченный выдох.
Что, страшно, земляк?
Веруеши ли во Христа, твердо спросил его Христофор.
Живем в лесу, молимся колесу. Такая наша вера. А еще, земляк, нам деньги требуются. Поищи, что ли.
Отчего ж это я тебе земляк?
Вошедший подмигнул. Ты оттого земляк, что уже, считай, земле принадлежишь. (Из-за голенища сапога достал нож.) Я тебя туда и отправлю.
Дам тебе денег, а ты уходи с Богом. Мы про тебя никому не скажем.
Да уж не скажете. (Беззубо улыбнулся. Развернулся и ударил Арсения рукоятью ножа. Арсений упал.) Поторопись, земляк: дальше бью лезвием.
Преувеличенно замахнулся.
Волк прыгнул.
Волк прыгнул и повис у пришедшего на руке. Висел, вцепившись выше локтя и упираясь лапами в бок. Это была рука без ножа. Рука с ножом несколько раз погрузилась в волчью шерсть, но волк продолжал висеть. Он сжал свои челюсти навсегда. И тогда нож выпал. Неживым механическим движением правая рука протянулась на помощь левой. Она схватила волка за загривок и стала отрывать его от страдающей плоти. Морда волка вытянулась, как стаскиваемая маска. Глаза превратились в два белых шара. Они глядели куда-то в потолок и отражали разгоревшуюся лучину.

Христофор подобрал нож, но пришедший не думал о ноже. Он мучительно отрывал от себя волка и наконец оторвал. Что оставалось у волка в пасти — кусок рубахи? Мяса? Кости? Волк и сам этого не знал. Он лежал на полу и рычал, не разжимая зубов. Только это была не рука, потому что пришедший уходил вроде бы с рукой. Что-то вроде бы висело у него на плече, но что именно — понять уже не было возможно. Оно висело, как плеть, безвольно и непрочно, Арсению показалось, что даже может отвалиться. Пришедший бился в дверь и все никак не мог выйти. Христофор удержал его за целую руку и открыл засов.

Тот, выходя, ударился головой о притолоку. Ударился в сенях еще раз. Мелкими шагами зашуршал по осенним листьям. Стих. Исчез. Растворился.
Слава Тебе, Господи Вседержителю, яко не остави ны. Христофор опустился на колени и осенил себя крестным знамением. Склонился над Арсением. Мальчик все еще лежал на полу, по щеке и волосам была размазана кровь. На светлых волосах Арсения кровь смотрелась особенно ярко — даже при свете лучины.

Только бровь рассечена, ничего страшного. Христофор помог Арсению встать. Сейчас заклеим подорожником. Подожди, остановил его Арсений. Посмотри, что с волком.

Волк лежал в луже крови. Не двигался. Христофор разомкнул ему пасть и вынул оттуда что-то страшное. Не показывая Арсению, вынес это из избы. Когда Христофор вернулся, у волка дрогнул хвост.
Жив, обрадовался Арсений.
Жив ли? Христофор, сопя, осматривал волка. Прочной жизни я в нем не вижу. Только кратковременные признаки.
Волк мелко дрожал, голова его лежала на лапах.
Спаси его, дедушка.
Христофор взял нож и срезал шерсть вокруг ран. Нагрев смесь целебных масел, осторожно нанес на рассеченную плоть. Волк дрогнул, но головы не поднял. Остриженные части волчьего тела Христофор присыпал толчеными листьями дуба. Прикрыл согретыми после ледника кусками ветчины и стал обматывать холстиной. Арсений приподнимал волка, а Христофор пропускал под ним холстину. Волк не сопротивлялся. Никогда еще тело его не было так податливо. В мышцах больше не было упругости. Глаза были открыты, но в них не отражалось ничего, кроме мучения.

Арсений растопил печь, а Христофор принес из сарая соломы. Они аккуратно сложили солому у печи и перенесли на нее волка. Волк смотрел на огонь не мигая. Огонь больше не доставлял ему беспокойства.

Арсений почувствовал, что сил у него больше не осталось. Он сел на лавку и уперся в нее руками. Последнее, что запомнил, было успокоительное прикосновение Христофора, подложившего ему под голову подушку.

Когда утром они проснулись, волка в избе не было. Кровавый след тянулся от печи к двери, оттуда — во двор. Терялся в скользкой подгнивающей листве на дороге.
Он не мог далеко уйти, и мы его найдем. Арсений посмотрел на Христофора. Почему ты молчишь?
Он ушел умирать, сказал Христофор. Так свойственно животным.

По настоянию Арсения они отправились на поиски волка. Они не знали, где искать, и отправились туда, где когда-то его встретили. Но волка там не было. Они ходили и по другим знакомым волку местам, но не нашли его. Короткий осенний день клонился к закату.

Уже в полумраке они увидели приходившего накануне. Он улыбался им отвалившейся челюстью и гостеприимно распахивал объятия. В этих объятиях не было естественности. В широко разбросанных руках застыли остатки агонии. Безнадежное стремление подняться. Арсений старался не видеть страшного месива на месте левой руки, но взгляд неумолимо возвращался именно туда, где ниже плеча белела кость. Поврежденная волком рука была уже объедена. Не приходилось сомневаться, что их появление прервало чей-то ужин. Когда Христофор вплотную подошел к покойному, Арсения вырвало.

Теперь будет легче, сказал Христофор.
Почти до самого дома они не разговаривали. Когда уже подходили к кладбищу, Арсений сказал:
Не знаю, как волк уходил в этой холстине. Это ведь было так тяжело.
Тяжело, подтвердил Христофор.
Арсений уткнулся Христофору в грудь и зарыдал. С рыданиями выходили его слова. Они двигались толчками, отрывисто и громко. Нарушая безмолвие кладбища.
Почему он ушел умирать? Почему не умер среди нас, его любивших?
Шершавым прикосновением Христофор вытер слезы Арсения. Поцеловал в лоб.
Так он предупреждал нас, что в последнюю минуту каждый остается наедине с Богом».

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/702711.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями