Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Андрей Волос

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПАНДЖРУД
(М.: ОГИ, 2013)

Яркая сказка, убедительный кошмар. История жизни поэта, его возвышения и низвержения в зримом, социальном плане. И неподвластная земной судьбе – судьба таланта.

Эта история уникальна.
Таких историй множество.
Эту сказку сколько ни рассказывай, она не утратит новизны и правдивости.

Ближе всего, на мой взгляд, потрясающее стихотворение Николая Гумилева – «Волшебная скрипка», которая воплощает некую производную от целого семейства функций – историй жизни поэтов, художников, музыкантов. Не удержусь от того, чтобы его вспомнить.


Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой; под белеющим буруном,
И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, -
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленье
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело,
В очи глянет запоздалый, но властительный испуг.
И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело,
И невеста зарыдает, и задумается друг.

Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!
Но я вижу - ты смеешься, эти взоры - два луча.
На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ
И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!

По прекрасной, благословенной земле, прочь от волшебного города Бухары идет несчастный поэт с выколотыми глазами. Его сопровождают трое. Наивный и добрый юноша Шеравкан, не понимающий ни стихов, ни политики, доведшей несчастного поэта до беды… Приблудный пёс, ставший верным другом. И один из эпигонов, льстивых плутов, который и поверженного в несчастье готов обмануть и обобрать.

Идут, останавливаясь на постоялых дворах, попадая на похороны, свадьбу, праздник по случаю рождения ребенка.
Поэт ничего не видит, зато постоянно вспоминает, мысленно возвращаясь к своей юности, друзьям, покровителям и врагам. Люди вокруг, словно хор в греческой трагедии, резонируют с его воспоминаниями своей повседневной жизнью, разговорами невпопад.

Он идет в свой родной Панджруд, «Пять ручьев», из имени которого когда-то сложил себе псевдоним Рудаки – от слова «ручей», чтобы завершить свой земной путь…
И чтобы во время этого пути изменились все – и он, и его спутники, чтобы плут-эпигон познал радость своего малого таланта, нужного, чтобы наслаждаться великим. Чтобы повзрослел мальчик. И только беззаветно преданная собака неизменно идет следом, да люди на постоялых дворах повторяют стихи и песни «Царя поэтов», да жаркое солнце востока согревает эту прекрасную и печальную землю.

Реконструкция истории – кропотливая, сочная, пышная. Еще бы! Андрей Волос – уроженец Душанбе. (Теперь хочу прочесть его «Хуррамабад», за который он был отмечен Государственной премией). Страницы книги звучат, сверкают, пахнут. Смысл – чего ради это все – становится ясен не сразу. Это все-таки не историческая проза (Рудаки - поэт практически без достоверной биографии, все равно что Гомер), это фантазия на вечные темы. Но материал необычен и ярок, а потому и воспринимаются тонкие и великие вечные истины очень остро. Форма – наверное, уникальна. Если история и показалась мне чем-то с чем-то созвучной, так с историями Г. Горина о Свифте и Мюнхаузене. В их честь я и пишу: «Тот самый Рудаки»…

Рудаки
Абуабдулло (по другим данным — Абулхасан) Рудаки — родоначальник классической ирано-таджикской поэзии, единодушно признанный последующими поколениями поэтов «учителем», «маэстро» («устод»), «Адамом поэтов», родился в середине IX века в селении Рудак. По преданию, он был слепцом от рождения (по другим данным впал в немилость при дворе Саманидов и был ослеплен). Написал миллион триста тысяч строк (или бейтов), из которых сохранилось немногим более двух тысяч строк, часть которых приписывается другим авторам. Скончался в 941 году в родном селении, где и был погребен. Могила его была обнаружена С. Айни.

Цитата

"...то есть гордился ты даром слагать слова и считал себя лучшим среди людей. Не хотел знать, что дар твой — от Господа. Потерян ты был для веры. Никогда в душе твоей не было восторга перед Господом, и никогда ты не мог сказать прямо: верую! Потому-то и хуже ты последнего, потому-то и кровь твоя бесплодно кипит и мучается, потому-то и ад уготован был тебе на земле, и вся жизнь твоя — хождение по его пределам!.. Не видит тебя Господь, как ты не видел Его. Не верит тебе Господь, как ты Ему не верил. И не спрашивай теперь Господа. Никому не нужно твое жалкое существование... даже тебе самому.
Поводырь не мог понять, почему слепец так тяжело дышит — как будто жернова катает. А ведь идут они еле-еле... Дурно ему, что ли?
— Ну все, хватит, пожалуй! — оборачиваясь, произнес он наигранно-бодрым тоном.
Успел заметить, как искажено лицо, как сильно, чуть ли не до крови, закушена губа...
— Слышите?
— А? — Джафар вскинулся, невпопад стукнул посохом, пошатнулся, замер. — Что? Что ты?
— Я говорю, давайте все-таки отдохнем, учитель, — ласково сказал Шеравкан. — Садитесь, вот хорошее место.
Тот стоял, вскинув голову и как будто не решаясь согласиться. Помедлив, все же подчинился чужой воле... нехотя сделал шаг в сторону. Потыкал палкой, пощупал. Камень. Теплый камень. Но в тени. Хорошо.
Сел, перевел дух. Морок отчаяния отступил.
Кармат сел у ног, вывалил язык, поднял морду, ища хозяйского взгляда, потом почти неслышно заскулил.
Джафар положил ладонь на лобастую голову, потрепал загривок.
Господи. Боже ты мой. Великий, Милосердный.
— Почему ты зовешь меня учителем? — хмуро спросил он, пристраивая посох. — Разве я учу тебя чему-нибудь?
— Ну... не знаю.
Шеравкан замялся. Голос Джафара показался ему каким-то едким, что ли... не простил, значит.
— Вы же ученый, — нашелся он.
— Ученый, — слепец хохотнул и покачал головой. Повторил, будто удивляясь этому слову: — Ученый!..
Некоторое время сидели молча. Пес подошел, растянулся у ног, щурясь в ожидании ласки, сунул голову под ладонь слепого.
Джафар вздохнул.
— Вот ты говоришь, что я ничего не вижу даже у себя под ногами...
— Да не хотел я вас обидеть! У меня вырвалось просто. Это же поговорка такая. Все так говорят! Вот и сказал нечаянно...
— Да ладно тебе, — Джафар махнул рукой. — Ерунда какая. Я уж и думать забыл.
“Как же, забыл!” — хотел укорить его Шеравкан. Сдержался.
— Я не злопамятный, нет, — пробормотал Джафар, как будто отвечая на его мысли. И вдруг сказал совсем другим тоном, как будто посмеиваясь: — Под ногами не вижу, это правда... Что делать!
Помолчал. По лицу блуждала усмешка.
— Сейчас ведь день, да?
— Ну да, день, — подтвердил Шеравкан эту самоочевидную, на его взгляд, истину.
— Солнце?
— Солнце.
— Звезд не видно?
Шеравкан хмыкнул. Опять смеется, что ли?
— Не видно, — терпеливо сказал он.
— А вот я вижу, — вздохнул слепец. — Вот они. Вон.
Еще круче задрал голову.
— Вот.
Протянул руку, стал показывать пальцем.
— Вон южная клешня Скорпиона. Видишь? Кривая такая... А вот северная клешня. Вот Ковш. Эти две, что образуют стенку Ковша, называются “Указатели”... вон куда они указывают — на Северную звезду. Последняя в ручке Ковша по-арабски зовется “аль-Каид банатнаш”, а по-нашему — “Предводитель плакальщиц”... Потому что — видишь? — плакальщицы впереди, их ведет предводитель... а уж следом погребальные носилки. Каждая звезда ковша тоже носит собственное имя. “Дубхе” значит “медведь”; “Мерак” — “поясница”; “Фекда” — “бедро”; “Мегрец" — “начало хвоста”; “Мицар” — “кушак” или “набедренная повязка”. Между прочим, совсем рядом с Мицаром, совсем близко — звездочка “Алькор”, то есть “незначительная”. Видишь ее?
— Как не видеть, — буркнул Шеравкан, озираясь.
Солнечный свет заливал зелень, камни на дороге сверкали, волны травы переливались под ветром в дневном сиянии. Происходило что-то колдовское.
— Молодец! — похвалил слепой. — Значит, хорошее у тебя зрение. Еще Искандар Великий проверял зоркость своих солдат на этой звезде... А всего Медведя видишь? Ковш — это верхняя часть его головы и седло. А там, куда упираются его ноги, шесть звезд попарно лежат на одной прямой. Они называются “три прыжка газели”. И впрямь — похоже на отпечатки копытец, да?
Он повернул голову, как будто ища взглядом лицо поводыря.
— Не знаю...
Джафар вздохнул и снова задрал голову к небу.
— Эта яркая звезда — “Ан-наср ал-ваги”, то есть “падающий орел”. Падающий на добычу, нападающий...
А вот созвездие Охотник. Встал на полнеба... Самая яркая его звезда — “Байт ал-джауза”, то есть “плечо охотника”. Когда смотришь на нее зимней безлунной ночью, она кажется красноватой, как Марс.
Он замолчал, склонился, оперевшись на посох.
— Понимаешь, иногда проще разглядеть что-то в небе, чем под ногами. Ну да ладно. Нас ждет брат этого, как его...
— Салара, — сказал Шеравкан.
— Салара, да, — кивнул Джафар. — Такой же, должно быть, добрый человек. Тоже небось будет объяснять, что ему наплевать, вижу я что-нибудь или нет...
Шеравкан чувствовал — злость прошла, осталась только насмешка.
— Так что, Шеравкан? Пойдем?
Это предложение прозвучало совсем мягко. Даже почти ласково.
— Пойдемте, — согласился он. — Вы только не спешите. Не надо.
— Да я и не спешу, — пожал плечами слепой. — Куда мне спешить? Пошли, собачище!"

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/677175.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями