Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Лев Лосев

СТИХИ
(СПб.: Издательство Ивана Лимбаха,2012)

Наслаждалась книгой долго. Пора и честь знать и в библиотеку сдать. Мне очень близки его стихи, в прошлом году зачитывалась его документальной прозой.
http://l-eriksson.livejournal.com/515401.html
Буду и впредь читать все, что встретится.

«На кого он похож?» - обычный вопрос читателя по поводу неизвестного автора. Ни на кого, хотелось бы ответить; но чем больше я перечитываю эти стихи, о существовании которых я не подозревал на протяжении двадцати лет, тем чаще мне на память приходит один из самых замечательных поэтов петербургской плеяды – князь Петр Андреевич Вяземский. Та же сдержанность, та же приглушенность, то же достоинство».

Иосиф Бродский, 1979.


***
Он говорил: «А это базилик».
И с грядки на английскую тарелку –
румяную редиску, лука стрелку,
и пес вихлялся, вывалив язык.
Он по-простому звал меня – Алеха.
«Давай еще, по-русски, под пейзаж».
Нам стало хорошо. Нам стало плохо.
Залив был Финский. Это значит наш.

О, родина с великой буквы Р,
вернее, С, вернее, Еръ несносный,
бессменный воздух наш орденоносный
и почва – инвалид и кавалер.
Простые имена – Упырь, Редедя,
Союз чека, быка и мужика,
лес имени товарища Медведя,
луг имени товарища Жука.

В Сибири ястреб уронил слезу.
В Москве взошла на кафедру былинка.
Ругнулись сверху. Пукнули внизу.
Задребезжал фарфор, и вышел Глинка.
Конь-Пушкин, закусивший удила,
сей китоврас, восславивший свободу.
Давали воблу – тысяча народу.
Давали «Сильву». Дуська не дала.

И родина пошла в тартарары.
Теперь там холод, грязь и комары.
Пес умер, да и друг уже не тот.
В дом кто-то новый въехал торопливо.
И ничего, конечно, не растет
На грядке возле Финского залива.

ЖАЛОБЫ КОТА

Горе мне, муки мне, ахти мне.
Не утешусь ни кошкой, ни мышкой.
Ах, темно в октябре, ах, темней
в октябре, чем у негра под мышкой.

Черт мне когти оставил в залог.
Календарный листок отрываю.
Увяжи меня, жизнь, в узелок,
увези на коленях в трамвае.

Или, чтобы скорее, в такси.
И , взглянув на народа скопленье,
у сердитой старухи спроси:
«Кто последний на усыпленье?»

ТРИНАДЦАТЬ РУССКИХ

Стоит позволить ресницам закрыться,
и поползут из-под сна-кожуха
кривые карлицы нашей кириллицы,
жуковатые буквы ж,х.

Воздуху! Как объяснить им попроще.
Нечисть счищая с плеча и хлеща
веткой себя, - и вот ты уже в роще,
в жуткой чащобе ц, ч, ш, щ.

Встретишь в берлоге единоверца,
не разберешь – человек или зверь.
«Е-ё-ю-я», - изъясняется сердце,
а вырывается: «ь, ы, ъ».

Видно, монахи не так разрезали
азбуку: за буквами тянется тень.
И отражается в озере-езере
осенью-есенью
                             олень-елень.

***
И жизнь положивши за други своя,
наш князь воротился на круги своя,
и се продолжает, как бе и досель,
крутиться его карусель.

Он мученическу кончину приях.
Дружинники скачут на синих конях.
И красные жены хохочут в санях.
И дети на желтых слонах.

Стреляют стрельцы. Их пищали пищат.
И скрипки скрипят. И трещотки трещат.
Князь длинные крылья скрещает оплечь.
Внемлите же княжеску речь.

Аз бех на земли и на небе я бе,
где ангел трубу прижимает к губе,
и все о твоей нам известно судьбе,
что неинтересно тебе.

И понял аз грешный, что право живет
лишь тот, кто за другы положит живот,
живот же глаголемый брюхо сиречь,
чего же нам брюхо стеречь.

А жизнь это, братие, узкая зга,
и се ты глядишь на улыбку врага,
меж тем как уж кровью червонишь снега,
в снега оседая, в снега.

Внимайте же князю, сей рекл – это зга.
И кто-то трубит. И визжит мелюзга.
Алеет морозными розами шаль.
И-эх, ничего-то не жаль.

***
Читая Милоша
Нам звуки ночные давно невдомек,
но вы замечали: всегда
в период упадка железных дорог
слышней по ночам поезда.
И вот он доносится издалека –
в подушку ль уйдешь от него.
Я книгу читал одного старика,
поляка читал одного.
Пустынный простор за окном повторял
описанный в книге простор,
и я незаметно себя потерял
в его рассужденьи простом.
И вот он зачем-то уводит меня
в пещеры Платоновой мрак,
где жирных животных при свете огня
рисует какой-то дурак.
И я до конца рассужденье прочел,
и выпустил книгу из рук,
и слышу – а поезд еще не прошел,
все так же доносится стук.
А мне-то казалось полночи, никак
не меньше провел я в пути,
но даже еще не успел товарняк
сквозь наш полустанок пройти.
Я слышу, как рельсы гудят за рекой,
и шпалы, и моста настил,
и кто-то прижал мое горло рукой
и снова его отпустил.

НАТЮРМОРТ С ФАМИЛИЯМИ

Ну, Петров, по фамилии Водкин,
а по имени просто Кузьма,
как так вышло? Выходит, я воткан
в этот холст. И наш холст, как зима
без конца. Ежедневное выткав,
не пора ль отдохнуть нам. Кончай.
Много мы испытали напитков,
все же лучшие – водка и чай.
Посидим, постепенно совея
от тепла и взаимных похвал.
Я еще скатертей розовее,
стен синее не видывал.
В синем блюдечке пара лимонов,
желтоватость конвертов. Кузьма,
что мне пишет мой друг Парамонов –
подожду, не открою письма,
погляжу на снежинок круженье
и на все, что назвать не берусь,
хоть на миг отложив погруженье
в океан, окружающий Русь.

ПЕСНЯ

В лес пойду дрова рубить,
развлекусь немного.
Если некого любить,
люди любят Бога.

Ах, какая канитель –
любится, не любится.
Снег скрипит. Сверкает ель.
Что-то мне не рубится.

Это дерево губить
что-то неохота,
ветром по небу трубить –
вот по мне работа.

Он гудит себе, гудит,
веточки качает.
На пенечке кто сидит?
Я сидит, скучает.

ЦИТАТНИК
Покойник из царского дома бежал!»
                                           Н. Заболоцкий

 Как ныне прощается с телом душа.
Проститься, знать, время настало.
Она – еще, право, куда хороша.
Оно – пожило и устало.
«Прощай, мой товарищ, мой верный нога,
проститься настало нам время.
И ты, ненадежный, но добрый слуга,
что сеял зазря свое семя.
И ты, мой язык, неразумный хазар,
умолкни навеки, окончен базар.
……………
У князя испуганно ходит кадык.
Волхвы не боятся могучих владык
и дар им не нужен. Они молодцы.
Их отроки-други ведут под уздцы.
……………
Князь Игорь-и-Ольга на холме сидят.
Дружина у брега пирует.
И конского черепа жалящий взгляд
у вечности что-то ворует.

***
Ты слышишь ли, створки раскрылись, але, не кемарь,
как есть, неумыт и нечесан, ступай за порог,
туда, где от краешка неба отбита эмаль
и носик рассвета свистит, выпуская парок.

Как время изогнуто в этом зеркальном мирке.
Как длятся минуты, как бешено мчатся года.
Проверь-ка три первые цифры в моем номерке:
конечно же тройка, конечно семерка и да-

махая старательно левым и правым крылом,
вприпрыжку по скатерти и над зеленым столом,
и тянет теплом, и торчащее в горле колом
«пить-пить» встрепенуло охотника с черным стволом.

Ах, перепел жирный, с туманной твоей головой,
ну, Господи, что ты такое на грошик пропел,
взлетел на копейку, ну только едва над травой,
но все же достаточно, чтобы попасть под прицел.

Из стихотворения КРЕЩЕНЫЙ ЕВРЕЙ
3. ГИМН
                                На небе, как в Голубиной книге
                                еврейская грамота березняка.
                                                         Михаил Еремин

Ой, закончились долгие поиски
главной книги одной.
Лес ты мой, белорусский и польский,
русский, литовский, родной.

Ой, мой дремучий, ветку нагни-ка,
что напечатано тут?
Лес ты мой, лес, моя главная книга,
самый толковый талмуд.

Это читается или поется,
или бормочется как?
Даже тростник в придорожном болотце
что-то осмыслил, дурак.

Крепкие четкие листья топорщат
Ясень, Береза и Бук,
будто подвыпил под Праздник Наборщик
Все Понабрал С Больших Букв.

Ах, Не Удержишь Кукушек И Горлиц
От Прорицаемого.
Ключ Я Нашел От Неотпертых Горниц
В Доме Отца Моего.

ПРИСТАНЬ

«Возможно ль не веровать в бессмертие души,
но все же слушать ангелов, посланников Господних?»

Ждет отправленья пароход, а я стою на сходнях
и подо мной мелка вода и шумны камыши,
и незнакомый бережок передо мной в тиши.

«Ведь я могу сказать «ревю», могу сказать «еврю»,
так почему же я одно никак не говорю?»

две рюмочки волнуют кровь, но не открыться рту.
Ах, жаль друзей и багажа, что остаются на борту.

На берегу туман, трава,
туман и тишина, тропа,
туман и все-таки тропа свое не прекращает гнуть.
Пора куда-нибудь шагнуть –
Уже трубит труба.

Из Марка Стрэнда
1. НА ПУСТЫРЕ

Столь ржав в крапиве старый таз,
что ты зажмуриваешь глаз,
столь рыж.
Ты ежишься внутри плаща,
а с неба дождь ползет, луща
толь крыш
отсутствующих. Сквозь окно,
которого здесь нет давно,
узрим
прямоугольное пятно
там, где висело полотно
«Гольфстрим».
Там шлюпки вздыблена корма,
там двум матросам задарма
конец.
И если глаз не поднимать,
увидишь: обнимает мать
отец.
Вот он махнул тебе рукой
пустой, неясной, никакой.
Притырь
сворованный у смерти миг.
Дождь капает за воротник.
Пустырь.

ЗАБЫТЫЕ ДЕРЕВНИ

В российских чащобах им нету числа,
все только пути не найдем –
мосты обвалились, метель занесла,
тропу завалил бурелом.

Там пашут в апреле, там в августе жнут,
там в шапке не сядут за стол,
спокойно второго пришествия ждут,
поклонятся, кто б ни пришел.

урядник на тройке, архангел с трубой,
прохожий в немецком пальто.
Там лечат болезни водой и травой.
Там не помирает никто.

Их на зиму в сон погружает Господь,
в снегах укрывает до стрех –
ни прорубь поправить, ни дров поколоть,
ни санок, ни игр, ни потех.

Покой на полатях вкушают тела,
а души веселые сны.
В овчинах запуталось столько тепла,
что хватит до самой весны.

***
Воскресенье. Тепло. Кисея занавески полна
восклицаньями грузчика, кои благопристойны и кратки,
мягким стуком хлебных лотков, т.е. тем, что и есть тишина.
Спит жена. Ей деревья снятся и грядки.

Бесконечно начало вовлечения в эту игру
листьев, запаха хлеба, занавески кисейной,
солнца, синего утра, когда я умру,
воскресенья.

ВЕТХАЯ ОСЕНЬ

Отросток Авраама, Исаака и Иакова
осенью всматривается во всякий куст.
Только не из всякого Б-г глядит, и не на всякого:
вот и слышится лишь шелест, треск и хруст.

Конь в ольшанике аль медведь в малиннике?
Шорох полоза? Стрекот беличий? Крик ворон?
Или аленький, серенький, в общем, маленький, но длинненький
пришепетывает в фаллический микрофон?    

Осень. Обсыпается знаковость, а заповедь
оголяется. С перекрестка душа пошла вразброд:
направо Авраамович, назад Исаакович,
налево Иаковлевич, а я – вперед.

БЕЗ НАЗВАНИЯ

Родной мой город безымян,
всегда висит над ним туман
в цвет молока снятого.
Назвать стесняются уста
Трижды предавшего Христа,
Но все-таки святого.

Как называется страна?
Дались вам эти имена!
Я из страны, товарищ,
где нет дорог, ведущих в Рим,
где в небе дым нерастворим
и где снежок нетающ.

 

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/648914.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями