Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Милан Кундера

ВСТРЕЧА
(СПб.: Азбука: Азбука-Аттикус, 2013.)

 

Книга меня потрясла. Она ответила на несколько подспудно зревших старых вопросов, и инициировала в сознании вопросы новые. Коснулась тем, которые, как мне кажется, очень важны для большинства из нас. Вопреки своему обыкновению, начинаю рассказ о сборнике статей и эссе Милана Кундеры «Встреча» – с цитаты, которая сразу, сходу погрузит вас в мир суждений знаменитого писателя об Искусстве, то есть – как раз того, чему посвящена эта книга.

---
В компании нескольких своих соотечественников один французский друг приехал как-то в Прагу, и я оказался в такси рядом с некоей дамой, у которой, не зная, о чем еще говорить, я спросил (наивно), кто ее любимый французский композитор. Ее ответ, незамедлительный, непосредственный, решительный, я не забуду никогда: «Только не Сен-Санс».
Я едва удержался, чтобы не сказать ей: «А что вы слышали из его сочинений?» Разумеется, она бы ответила еще более негодующим тоном: «Сен-Санса? Конечно ничего!» Потому что в данном случае дело было не в неприязни к музыке, речь шла о гораздо более серьезных вещах: чтобы ее ничего не связывало с именем, внесенным в черный список.

Черные списки. Они были большой страстью представителей авангарда еще до Первой мировой войны. Мне было лет тридцать пять, я переводил на чешский язык стихи Аполлинера и именно тогда наткнулся на короткий манифест 1913 года, где он присуждал «дерьмо» и «розы». Дерьмо досталось Данте, Шекспиру, Толстому, а еще По, Уитмену, Бодлеру! А розы – ему самому, Пикассо, Стравинскому. Этот манифест (роза, которую Аполлинер присуждает Аполлинеру), меня изрядно повеселил.


Полагаю, описанный Кундерой случай – картинка отнюдь не исключительно «пражская».
Лично я наблюдаю нечто подобное на протяжение всей моей жизни, происходящей исключительно в России, только сформулировать свои ощущения от этого явления не смогла бы так сочно и точно, как всемирно знаменитый франкопишущий чех. Эти рассуждения взяты мной из эссе «Черные списки или Дивертисмент в честь Анатоля Франса». Читаем дальше?

---
[…] В самом деле, перемещения из одного списка в другой происходят постоянно, и люди простодушные как раз на этом и попадаются. В 1913 году Аполлинер присудил розу Стравинскому, не ведая о том, что в 1946-м Теодор В.Адорно отдаст ее Шёнбергу, а Стравинскому торжественно вручит «дерьмо».
[…]
В самом деле, не успел его [Анатоля Франса] гроб опуститься на дно ямы, для автора началось восхождение к вершинам черного списка. Каким образом? Неужели речи нескольких поэтов с весьма ограниченной аудиторией оказались способны впечатлить куда более многочисленную публику? Куда же делось то восхищение тысяч людей, которые шли за его гробом? Откуда вообще берутся все эти черные списки? Откуда подаются тайные команды, которым они подчиняются?
Из высшего общества. Нигде в мире оно не играет столь важной роли, как во Франции. Благодаря многовековым аристократическим традициям, а еще благодаря Парижу, где на ограниченном пространстве теснится вся интеллектуальная элита страны и формирует общественное мнение, причем она распространяет его не через критические исследования или научные дискуссии, а через эпатирующие формулировки, каламбуры, экспрессивные злобствования (так оно и есть: страны с ярко выраженным центром-столицей конденсируют озлобленность, а страны «децентрализованные» ее словно смягчают).

[…]
Так ли обстоит дело со всеми видами искусства? Не совсем. Если бы я сказал вам, что Матисс – художник второго плана, вам достаточно было бы провести четверть часа в музее, чтобы понять, что я невежда. […] Различные виды искусства по-разному воздействуют на наше сознание; поселяются там с разной степерью легкости, с разной скоростью, с разным постоянством, требуют разных степеней неизбежного упрощения. Все мы говорим об истории литературы, ссылаемся на нее, убеждены, что знаем ее, но что конкретно представляет собой история литературы во всеобщей памяти? Лоскутное одеяло, скроенное из разрозненных картинок, которое тысячи читателей делают для себя сами. Под дырявым небом такой расплывчатой и иллюзорной памяти мы все зависим от черных списков, их беззаконных и нелогичных приговоров, всегда готовы следовать их глупому изяществу.



Ну что, друзья-непарижане, узнаете родное раздолье? Видите приметы родной «аристократической» традиции (о, милый Милан, как же он меня насмешил!) и признаки жестокой централизации всех ВПЗР (великих писателей земли русской), сконцентрированных в Москве и много сил прилагающих к составлению всевозможных списков себя, любимых – лавроносных или/и нерукопожатых?..

Конечно, быть терпеливыми и терпимыми, иногда, в меру сил, пытаться анализировать свои впечатления самим, но при этом воздерживаться от крайностей, понимая, что у всех есть эстетические прихоти, не потакать собственному невежеству, не цитировать вслепую чужие мнения о «нечитанном, неслушанном, несмотренном», какими бы остро-хлесткими и афористичными они не были – это задача огромной сложности для каждого человека, у которого есть потребности, связанные с искусством. Если их, этих потребностей, нет – то, как правило, человек об этом и не говорит: мы живем в довольно циничную рациональную эпоху, избавившую нас от необходимости изворачиваться и врать, что мы, мол, читаем, слушаем, смотрим серьезные вещи. Нет – так нет, и на нет суда нет. Мы имеем право делать на досуге все, что не запрещено законом, то есть, в том числе – не читать, не смотреть кино, не видеть живописи и не слушать музыку.
Те же из нас, кто все-таки является читателем, зрителем и слушателем – невольно включаются в процесс информационного обмена с себе подобными.
А как?
Может, так, как здесь, в этой книге.

Вообще-то этому нас никто серьезно не учил.
Школа (уроки литературы) часто учит не осуществлять, а имитировать этот процесс, а после нее всё чаще всего пущено на самотек. Гуманитарные ВУЗы редко целенаправленно учат студентов выстраивать самостоятельные и взвешенные суждения об искусстве. Их задача – познакомить с господствующей (в настоящий момент) точкой зрения на предмет. Инерция в вопросах интерпретации искусства у наших преподавателей-гуманитариев – колоссальна, исключения редки и часто связаны с личными «чудачествами» преподавателя, а не с учебным процессам. Иногда это может быть даже хорошо! Меньше конъюнктурного виляния – больше устоявшегося, взвешенного.
Но если речь идет о чем-то из новых явлений искусства, до чего еще не дошли руки у академической науки – то нам остается слушать лишь голоса – как ЭТО наивно-интеллигентно назвал Милан Кундера – «высшего общества»…

А оно, увы, ведко радует нас высокими примерами собственного культурного восприятия культуры…
Скорее наоборот, антипримеров много больше. Поведение многих наших медийных персон от искусства в этой сфере настолько далеко от идеала, что за них частенько откровенно бывает стыдно.

Передо мной – читательский, зрительский и слушательский дневник человека большого, но скромного, видавшего виды, опытного, знающего, что такое создание произведения искусства и – его восприятие. Дневник практически образцовый и очень непохожий на другие произведения подобного жанра. Именно на него я хочу равняться, и его буду вспоминать, пополняя свой читательский дневник.
Что я сделала? Выписала себе все многочисленные имена и названия, упомянутые им – по возможности попробую пройти по его следам, потому что его способ восприятия, интерпретации – мне нравится, а предпочтения заразительны.


Еще несколько цитат из разных статей и эссе, вошедших в эту книгу, возможно, и на другие темы:

---
…портреты Бэкона ставят вопрос о границах «я». До какой степени искаженная личность продолжает оставаться собой? До какой степени должно дойти искажение, чтобы любимое существо продолжало оставаться любимым существом? До какого момента дорогое лицо, которое погружается в болезнь, в безумие, в ненависть, в смерть, еще можно узнать? Где проходит граница, за которой «я» перестает быть «я»?

---
…Бэкон причисляет себя к истории искусства вообще; ХХ век не избавляет нас от долгов перед Шекспиром.
И еще: он не позволяет себе слишком часто высказывать свои мысли об искусстве, опасаясь, что его искусство превратится в некое упрощенное послание. Он знает, что опасность тем более велика, что искусство нашей половины века засорено теоретической болтовней, громогласной и мутной, которая мешает произведению напрямую, без посредников, без предварительных пояснений, воздействовать на того, кто на него смотрит (читает, слушает).


---
В своих размышлениях о Беккете Бэкон говорит: «В живописи оставляют слишком мало привычного, слишком мало отсеивают…» Привычное означает следующее: все, что не является находкой самого художника, его собственным вкладом, его оригинальностью; все, что является наследием, рутиной, заполнением пустот, продиктованным приемом и технологией.


---
…я осознал, что в коммунистическую эпоху существовали две простейшие формы разногласия с режимом: разногласие, основанное на вере, и разногласие, основанное на скептицизме; опирающееся на нравственность и опирающееся на безнравственность, пуританское и разнузданное, одно ставило коммунизму в упрек отсутствие веры в Иисуса, другое обвиняло в превращении в новую Церковь, одно возмущалось разрешением абортов, другое – тем, что они не всегда были доступны. (В сознании общего врага две эти позиции почти не обнаруживали противоречий; тем сильнее они проявились после того, как коммунизм пал.)


---
…формальные новшества великих мастеров всегда выглядят весьма сдержанно, в этом и состоит истинное совершенство, и только у второстепенных художников новшества привлекают к себе внимание.


---

Сегодня я точно знаю: в эпоху подведения итогов самая болезненная рана – это рана от разбитой дружбы, нет ничего глупее, чем жертвовать дружбой ради политики. Я горжусь тем, что никогда не приходилось так поступать.
[…]
Что больше всего меня потрясало в известных сталинских процессах, так это холодное одобрение, с каким коммунисты – государственные деятели принимали смертные приговоры своим друзьям. Ведь все они были друзьями, то есть я хочу сказать, все близко знали друг друга, вместе прошли через тяжелые моменты жизни, преследования, долгую политическую борьбу. Как могли они пожертвовать, причем так убийственно окончательно, своей дружбой?

Но можно ли было назвать это дружбой? Есть вид отношений между людьми, для которых в чешском языке существует слово soudruzstvi (soudruh: товарищ), что-то вроде «товарищества», это симпатия, объединяющая тех, кто ведет общую политическую борьбу. Когда исчезает преданность общему делу, исчезает и симпатия. Но дружба, подчиненная интересам превыше дружбы, не имеет ничего общего с настоящей дружбой.
В наши дни мы научились подчинять дружбу тому, что мы называем убеждениями. И даже испытываем гордость от этой нравственной правоты. В самом деле, лишь по-настоящему зрелый человек может понять: мнение, которое мы защищаем, всего лишь любимая нами гипотеза, несовершенная, скорее всего, недолговечная, и только очень ограниченные люди принимают ее за истину или реальность. В отличие от наивной верности убеждениям, верность другу есть добродетель, возможно единственная добродетель, последняя.

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/627904.html
http://l-eriksson.livejournal.com/628186.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями