Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Эдуард Кочергин

КРЕЩЁННЫЙ КРЕСТАМИ: ЗАПИСКИ НА КОЛЕНКАХ
(СПб.: Вита Нова, 2011)

 

Над этой книгой можно и уреветься, и отдохнуть душой – как уж настроиться и какой нервной конституцией обладать…
Ведь подумать страшно, что выпало на долю маленького человека, ставшего впоследствии большим! Любимое, обласканное дитя в хорошей любящей семье в одночасье становится сиротой-изгоем. Война, детприемники для детей-вражат, взросление в условиях, которых лютому злодею за все его грехи не пожелаешь. Бедный-старый-добрый Оливер Твист нервно курит где-то в углу подобранный бычок… Или Оливер не подбирал бычки? Впрочем, наш герой по кличке Тень не делал этого тоже.

Но общего немало: отчаянная борьба за жизнь, странные детские дружбы с причудливыми несчастными ребятами, попрошайничество и воровство, вечное преследование, бегство и бесприютность, встречи с разными взрослыми – очень плохими и очень хорошими. И то и другое – не чудо, а привычная норма. И даже в какой-то мере счастливый конец: в финале шестилетнего пути из Сибири (летние беспризорные странствия с упорным продвижением на запад и зимние «сдачи», а иногда и поимки и водворения в детприёмники) были возвращение в родной Ленинград и встреча с мамой, «маткой Броней», которую, наконец, отпустили из лагерей…
Такая уж это страна – здесь всё «очень»... И даже утрировать не приходится – просто вспоминать. Подзаголовок книги поясняет, как рождались эти «записки на коленках» - замечательный, именитый (имеющий славное имя) художник Эдуард Кочергин записывал отрывочные сюжеты из своего трудного детства и позже скомпоновал их в книгу. Даже в две.
Я прочитала их в неправильном порядке – вначале «Ангелову куклу. Рассказы рисовального человека» - я писала о ней тут:
http://l-eriksson.livejournal.com/430215.html
http://l-eriksson.livejournal.com/430531.html

А хронологически впереди нее стоит эта.
Так почему, читая об этих ужасах, я испытывала не только тревогу и сочувствие к маленькому страдальцу и тысячам его собратьев по несчастью? Но и потому, что я заранее знала финал: мальчик не пропал, вырос, стал большим художником. А еще потому, что мир в его восприятии, несмотря на все свои лютые опасности и дикие несправедливости, все равно – удивителен и прекрасен, люди – необычайно интересны, во многих из них живет доброта и любовь, а жизнь – чудесный, неповторимый дар… При всех мрачных деталях, к «чернухе» эту книгу не отнесешь, нет!
Присуждение ей премии «Национальный бестселлер» в 2010 году считаю фактом справедливым, и сама бы за нее проголосовала, если бы меня спросили.
Читала с наслаждением. Какой богатый русский язык, сколько наблюдательности, какие живые образы!
Рекомендую. Но чувствительным и сердобольным женщинам, возможно, с успокоительными каплями под рукой.

В послесловии Вадим Левенталь высказывает вполне обоснованное мнение, что эта история – самая настоящая одиссея. Да.

Автор. Какой красивый человек!


 

Это он же: герой книги

Цитаты:

О матка Броня, возьми меня в шпионы

Первое осознанное воспоминание в моей жизни связано с потолком. Может быть, я часто болел или еще что другое…
Родился я с испугу: отца Степана арестовали за кибернетику, и мать выкинула меня на два месяца раньше. […]
Второе воспоминание связано с крещением и костелом на Невском. В нем участвуют уже мои ощущения. То есть я не понимаю, что происходит, но поглощаю происходящее. Дяденька-ксендз что-то со мною делает, мальчики в белом размахивают и дымят блестящими металлическими игрушками, похожими на ёлочные. Много белого, очень много белого – одежд, цветов, света. Запах дыма незнакомый и далёкий, и мне кажется, что все несколько торопятся, и в этом есть что-то неестественно тревожное. Я, обыкновенно очень улыбчивый, даже подозрительно улыбчивый для своей матки Брони, - не улыбаюсь. […]
Это первый в моей жизни светский выход, мой первый в жизни театр, первый в жизни свет, первая музыка и первая, еще неосознанная любовь. Если бы этого не было в памяти, наверное, судьба моя стала бы иной.
Шёл уже 1939 год, когда я наконец заговорил. Заговорил поздней осенью и только по-польски. Ведь матка Броня у меня была полька, а русский отец сидел в Большом доме. До этого я только улыбался, когда со мной пробовали заговаривать, да и вообще улыбался больше, чем было нужно. Сижу, обмазанный всем, чем можно, и улыбаюсь…А вдруг заговорил сразу и много. Матка Броня, конечно, обрадовалась и даже устроила польский обед: с чечевицей, морковкой и – гостями.
На следующее утро за нею пришли. Сначала вошла в коридор дворничиха Фаина, татарка, следом вежливый военный с папкой, а за ним еще кто-то. Вежливый военный стал спрашивать ее фамилию, имя, несколько раз спросил, полька ли она, а остальные стали рыться в вещах, столах, кроватях. Я попытался им сказать, что клопов у нас нет, но картаво и по-польски. Матка попросила Фаину позвать Янека с первого этажа, чтобы он меня забрал к себе. Когда Янек пришёл, Броня благословила меня Маткой Боской и поцеловала. Феля, старший брат, все время сидел у окна на стуле и молча раскачивался. Он уже был странным к тому времени.
Фаина, татарка, пожалела меня, недоноска, и отдала полякам с первого этажа «на хранение». Вскоре она же привела и Фелю, очень расстроенного: его не взяли в Большой дом, сказав, что для шпионов мы еще малы, но погодя отдадут нас в какой-то приемник.[…]
Надо сказать, столярное дело, которым занимался Янек, мне очень нравилось. Особенно я полюбил стружки. Они были замечательно красивы и вкусно пахли. Я даже пробовал их есть.
Помню еще, что Феля, уже после того, как заболел от побоев в школе за отца-шпиона, подолгу стоял у большой географической карты Янека, водил по ней пальцем и беспрестанно искал, куда же увезли отца и матку Броню. С тех пор у меня на всю жизнь осталась какая-то неприязнь к школе. А Янек говорил, что увезли отца и матку в Большой дом.
И что это за дом? И почему туда уводят шпионов?
Я представлял себе, что в глухом лесу с высочайшими деревьями, как в сказке «Мальчик-с-пальчик», стоит Большой дом, где живут братья и сёстры – шпионы. А что такое шпионство – никто не знает, кроме них. Это большая тайна. Поэтому и лес густой, и дом Большой. А таких малявок, как я, туда не берут, а мне все-таки хочется. Я же остался один, брат мой Феля умер в дурдоме от воспаления лёгких.
А меня сдали в казенный дом, и жизнь моя с тех пор стала казённою. Незнание русского заставило меня снова замолчать, так как пшеканье моё раздражало многих сверстников и было для меня опасно: они думали, что я их дразню, и я снова стал надолго немым. Нас перевозили из города в город, с запада на восток, подальше от войны, и в результате я оказался в Сибири, под городом Омском. Всё вокруг меня говорящее пацаньё громко кричало по-русски и даже – чтобы я чего-нибудь понял – ругалось, а иногда дралось:
- Что змеёй пшекаешь, говори по-русски!
Так я изучал русский язык и до четырёх с половиной лет вообще не говорил. Соглашалсмя со всеми, но не говорил, «косил под Му-му», изображая немого. Говорить по-русски я стал неожиданно для себя уже в войну.
Нас кормили из кружек – тарелок не было. Были только металлические кружки и ложки. Суп, второе, если было, чай – всё из одной кружки. И это считалось нормальным. В столовку пускали, когда все кружки стояли на столе, а до этого орда голодных пацанов давилась у дверей. Открывались двери, и мы, как зверюшки, бросались к своим кружкам. Однажды за наш стол посадили прыщавого сопливого «залётку» (чужого, не нашего), и этот пацан, обогнав нас и неожиданно облизав на виду у всех свой грязный палец, поочередно стал макать его во все наши кружки. И вдруг я что-то громко произнес по-русски – сам не понял, но что-то связанное с матерью. Грязный пацан застыл в изумлении, а остальные испугались: ведь я же не говорил, был глухонемым – и вдруг заговорил, да еще так. С тех пор я стал говорить по-русски и постепенно забыл свой первый язык.
Но я отвлекся от главного, от того, что нас, пацанов-дэпэшников*, в ту пору мучило, какие вопросы решали мы между собой:
- Вожди могут быть людьми или должны быть только вождями, и обязательно ли им усы?
- Кто лучше: шпион или враг народа? Или одинаково всё это? Мы же – все вместе.
Знакомились с вопросов:
- Ты шпион?
- Нет, я враг народа.
- А что если ты – и то, и другое, как, например, я?
И еще:
- Почему товарищ Ленин – дедушка? Ведь у него не было внуков. Может быть, потому, что у него борода, или потому, что он умер?
- Товарищ Сталин – друг всех детей. Значит, и наш друг?
Наш старший пацан даже не выдержал и спросил воспиталку про Сталина. Она сначала страшно испугалась, а потом схватила его за шкварник и потащила к дежурной охране – мы слышали, как он там сильно плакал. И еще было много, много вопросов.
Лично я считал, что шпионство – это не так уж плохо. Не мог же быть плохим мой русский отец Степан. Он был очень даже хорошим и красивым – посмотрите на фотографию. А милая моя матка ласково пела мне колыбельные песенки: «Спи, дитя моё родное, Бог твой сон храни…», или:

Z popielnika na Edwasia
Iskiereczka mruga.
Chodz’! Opowiem ci bajeczke,
Bajka bedzie diuga**.

О матка Броня, возьми меня в шпионы. Я бендем с тобан по-польску розмавячь.

*- Дэпэшники – воспитанники ДП (детприёмника) НКВД.
**- Искорка из поддувала
Эдвасю мигает.
Манит, манит, рассказать
Сказку обещает. (польск.)
---
Тёточка Машка и дядька Фемис

Из близких и доступных нам взрослых было еще двое. Ремонтный, как его официально обзывали, человек, дядька Фемис – Фемистокл – грек по национальности, и тётенька, или тёточка на языке колуп, Машка, Машка Коровья Нога по дэпэшной кликухе.
Дядька Фемис умел делать абсолютно всё: строить, пилить, строгать, столярничать, слесарить, паять, красить, шпаклевать, точить, сапожничать.
Все глаголы мужского деланья относились к нему. Начальница Жаба эксплуатировала его нещадно он рубил ей баню, перекладывал печку в доме, изготавливал подрамники, натягивал холсты, обрамлял их, делал новые двери, мебель. Короче, вкалывал как раб. Днём и ночью дядьку можно было видеть в закуте сарая-склада, где находились верстак и маленькая иззёбка с крошечной печкой: там он и жил. Вероятно, НКВД выслал Фемиса из родных мест в Сибирь без права выезда и отдал в крепость нашему детприёмникеу. Жаба на большие работы разрешала ему брать в помоганцы старших пацанов. Это считалось счастьем, мастер расплачивался с ними местным табаком-самосадом, естественно втихаря. А мы, дурачки, спрашивали его:
- Дядя Фемис, ты грек древний или просто грек? Бедруша говорит, что ты появился из древних греков.
- На то она и Бедруша. Появился я из крымских греков.
- А ты шпион или враг народа?
- Я ни то, ни другое.
- А почему ты здесь?
- Потому что я – крымский грек.
- А тебя назад пустят?
- Не знаю. Спросите Бедрушу, она всё знает.
Тётенька Машка прозывалась Коровьей Ногой из-за врожденной инвалидности. У нее на левой ноге вместо полной ступни была только пятка – «копытце». Поэтому ковыляла она по-особенному, в специальной обувке. Славилась тётка Машка тем, что уж больно была ругачая и винцом баловалась. Но более доброго существа во всей нашей огороженной географии не имелось. Колупам она подбрасывала съестного, вкусного – чищенную морковку или молодой турнепс. Подлечивала их боевые раны на локтях и коленках подорожником. Нам, козявам, тоже помогала жить, прикладывала к очередной шишке медяшку или смазывала подсолнечным маслом обожженую у печи руку, обязательно выговаривала ковыряшке: «Пошто сам в печь лезешь, рукой огонь погасить хочешь?» […] Защищала перед вохрой, покрывала их такими российскими словами, что они пасовали перед нею, закрывая свои хайла. Начальницу не уважала, а подвыпив малость, говорила о ней: «Какая она художница – худо жнёт и дождь идёт. Жаба одним словом». С ее легкой руки и стала наша энкавэдэшница Жабой. За эти худые слова последняя угрожала зашить Машке рот и выбросить полоскательницу на улицу вместе с её козой.
Из дэпэшных людей Машка признавала только работного человека Фемиса. Он ей в конце войны стачал пару высоких ботинок из лоскутов где-то добытой кожи. Левый ботинок специально для ее копытца. Когда сделал и подошло, Машка по этому поводу устроила на радостях в сарае пьянский праздник с самогоном. В конце праздника в новых зашнурованных ботинках стала плясать и петь непотребные частушки, одну из которых я запомнил на всю жизнь:

Из-за леса тёмного
Везли …уя огромного.
На двенадцати слонах,
Весь закован в кандалах.
Более монументального образа не сочинить. Это прямо-таки Сталинский Гомер.

---
Параскева

Во второй деревеньке приютились мы или пригрелись, по-местному, в большой старой избе у древней бабки Параскевы. Про неё деревня хвалилась: «Наша старуха с языком до уха. Слушайте её, но не прислушивайтесь – иной раз такое снесёт, что мало не покажется». Убедились мы в этом при первой же встрече на крыльце её избы. Вдруг без здоровканья обратилась она к нам – пацанятам, указывая своим лисьим подбородком на журчавшие кругом ручьи:
- Гляньте, вон, весна пришла – щепка на щепку лезет, вороб на воробке сидит.
А затем, прямо на крыльце, объявила:
- Ежели таскать чего или двигать, то сами. У меня от спинной болезни ноги отпали, не стоят, по нужде на карачках хожу, самовар черпаками наливаю…
Уже в избе спросила, откудова мы взялись и куда землю топчем. Узнав, что добираемся до села Бестожево Устьянского района, обругала тамошних мужиков-плотогонов пьянью бесстыжею:
- Кормятся они не землёй, а лесом, валят его, плоты сбивают и по Устье вниз до железки гонят водою.
Меня туда при царях горохах невестили, но, слава Богу, не вышло. У них и колхозов нет. Заправлят там лесхимпромхоз какой-то… Они, окромя плотогонства, сосны, прости господи, доят, как лешаки: смолу собирают – дикари прямо какие-то. Когда я увидала, как они сосны мучают, жениха побила да бежала от них. Если там что и делают хорошо, так это пиво варят вкусное, и то с участием поганого.
Из сеней проводила она нас прямо в прируб, где стояли две пустые металлические кровати. Выдала два холщовых наматрасника, велела набить их сеном на сеновале, а после устройства жилья жаловать в избу к чаю.
В избе помимо нас оказался ползающий по полу в одной короткой рубашонке без штанов крошечный мальчонка, которого бабка Параскева обзывала последышем, явно внук или правнук её. Бабка, одарив нас чаем, объявила, что сегодня мамка последыша должна вернуиться с Котласа и что она учёная, в колхозе счетоводом служит.
По приезде дочери или внучки с подарками сыну-ползунку бабка велела сразу не давать их, а сныкать:
- Пускай сам усмотрит-то среди взрослых вещей своё да попросит поиграть.
А когда внучок обнаружил игрушку и безо всякой просьбы схватился за неё, она обратилась к нам как к свидетелям случившегося безобразия, с осуждением происшедшего:
- Не успел из жопы выпасть, как за игрушку схватился. Вот в моём девотчестве такого и быть не могло. Колобашку без разрешения в руки не возьмешь. Поленце куклу изображало, и то по разрешению. Семи-то годков из тряпья сама Машку сшила да нянькала её, спрятамшись. А тогда что у девок-то было – три дороги: замужество, монастырь али с родителями бобылить. А теперь как, а? Вон матка-то его свою любилку к залётке военному пристроила, так и насвистел он ей пузыря – вишь, на полу кряхтит, встать собирается, ползать надоело.
Теперешним временем Антихрист правит, отсюда всё накось да покось – вон сплошные войны да потехи, кровью крашенные. Мужиков всех перевели, оттого и бабы шалуют. На залётку бросились, как мухи на мёд. Вокруг его срачиц хороводы водили, смехи да хихи строили. От заезжего кутака три девки забрюхатились. Урожайным оказался, вишь, трёх осеменил. А деревня-то рада-радешенька, прости меня, заступница бабья Параскева Пятница, три мужичка из них выползли взамен погибших. Один вон перед вами, вишь, попёрдывает. А залётка что – осеменил да полетел, как змей летучий… Так и не узнал, что трёх сыновей разным маткам оставил. Но самое дивительное: на деревне пустые девки понёсшим завидуют…
У бабки Параскевы мы гостевали четверо суток. Отработали хлеб-соль мужицкими работами: чисткой ее запущенного двора да столь же заброшенного колодца и заготовкой дров для русской печи. В деревянной бадейке в колодец, естественно, опускали меня. Из него я выгреб множество грязи и всяческих бяк. Колодец не чистили лет двадцать. Работая внутри него, я сильно озяб, и, чтобы не заболел, Параскева заставила меня выпить чаю с водкой. Так я впервые в жизни в доме деревенской ведуньи (правда, по нужде) познакомился с нашим знаменитым «лекарством».
Пятым днем мы с Бубой опять чёпали по железнодорожным путям, чёпали почти весь день. На нашем полустанке ничего не останавливалось. К ночи подошли к Увтюге. Там уже всё было спокойно. Переночевали под колодою снегооградительного забора на еловом лапнике и сене. От холода спасли ватники, отданные нам мостостроителями. Поутру на очередном товарняке двинули в Шангалы – столицу Устьянского края. Шангалы запомнились лозунгами - призывами вроде: «Шангальцы и шангалки! Будьте бдительны!» и: «Славу Родины умножь, что посеял, то пожнёшь!»

---
Площадь Урицкого
[…]
Петроградская родина оказалась более ласковой, знакомой, привычной, чем давящий, начальственный центр города. Не все дома восстановили после войны, были заметны следы бомбёжек, но по улицам ходили нормальные человеки, некоторые из них даже улыбались, глядя на нас с матерью. Рыжая тётенька со сказочным именем Ядвига открыла дверь на третьем этаже старинного дома на Ропшинской улице и, увидев меня, что-то залепетала по-своему, часто повторяя: «Матка Боска, Матка Боска…»
Просторная комната о двух окнах с печью-камином белого кафеля в углу была чисто убрана. От натопленной печи шло тепло. Под старой лампой с тремя крылатыми пацанятами, держащими по три подсвечника, стоял овальный стол, накрытый к обеду. Среди простой белой посуды возвышался старинный подсвечник со свечой. В правом углу, как в деревенских домах, висело изображение незнакомой мне Божьей Матери, которую Ядвига называла Маткой Боской Ченстоховской. На угловом столике под ним в высокой тёмной вазе стоял букет каких-то красивых метёлок. Тётки почему-то величали эти метёлки пальмами. За высоким широченным шкафом была спрятана кровать, а против неё, у другой стены, размещалась оттоманка, покрытая красивой полосатой зелёно-красно-чёрной шерстяной дорожкой. Простенок между окнами занимал шкаф со старинными книгами и бюстом какого-то польского поэта. Для меня всё увиденное было настолько неожиданным, что я запомнил это на всю жизнь. Такие картинки я видел только в кино и то редко, – нам больше показывали фильмы про революцию и войну. Комната принадлежала тётке Ядвиге. Наша с маткой квартира на четвёртом этаже отошла к «прокурорам». И теперь нас по первости приютили питерские «пшеки». […]
Обед был сказочным. Крёстный Янек зажег свечу и поднял рюмку за амнистию – так я перевёл для себя сказанные им слова. Половину того, что они говорили по-польски, я не понимал, в голове у меня всё перемешалась. Я еще по-настоящему не соображал, в каком мире нахожусь, чувствовал только какое-то стеснение между собою и матерью. Мы были подельниками по несчастью. И сейчас осторожно приглядывались друг к другу. Наверное, она тоже до конца не верила в то, что случилось.
Я отключился прямо за столом. Тяжёлый день и вкусная еда – пельмени в свекольном бульоне и чечевица с морковью – сделали свое дело. Матка уложила меня на оттоманку, и я сразу полетел в пропасть. Как долго я летел, сказать не могу. Помню мы снова очутились на площади Урицкого, в Главном штабе, откуда нас с маткой Броней выкидывают прямо в сугроб из фараоновой парадной два амбала-близнеца. Мы поднимаемся и бежим по замороженной площади к трамваям, в сторону крепости со шпилем и корабликом на нём. Добежав до середины громадного плаца, у столба с крылатым дядькой мы услышали какой-то шум за спиной. Оглянулись – за нами погоня. Целая армия великанов-мусоров – в древних военных доспехах, с красными звёздами на тульях фуражек, вооруженная мечами, щитами, копьями, топорами со стен арки Главного штаба – мчится на нас. Впереди на гигантском гранитном столбе летит дежурный капитан с огромными черными крыльями за спиной и чёрным мечом в руке. Он громко кричит матке:
- Ты что ему пшекаешь? Ты с ним по фене, по фене!.. […]
Я рухнул на колени в снег и, перекрестившись дланью, закричал:
- Матка Боска! Матка Боска! Спаси и помилуй!
После чего в ужасе и поту проснулся. Меня трясло. Надо мною стояла матка Броня и говорила мне по-польски:
- Co z toba, moj drogi synku? Co ty krzyczysz? Wszystko bedzie dobrze. Jestes’ jedynym mezczyzna w rodzie,
powinienes’ ‘zyc’.*

(* - Что с тобой, дорогой сынок? Что ты кричишь? Всё будет хорошо. Ты один мужик в роду и должен жить. (польск.))

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/603791.html

 

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями