Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Уинстон Черчилль

МОИ РАННИЕ ГОДЫ: 1874 – 1904
(М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2012)

Почти безнадежное дело – пытаться судить об успешном политике объективно. Но, безусловно, масштабы личности и ее след в истории представить себе можно. Среди политических деятелей прошлого века Уинстон Черчилль занимает заслуженное место в первом ряду.
Это как минимум незаурядный человек, личность, с которой мне хотелось бы познакомиться не только в контексте каких-то конкретных исторических страниц.

Поэтому я не смогла пропустить книгу, которая открыла для меня доселе мне неизвестного Черчилля – писателя, ставшего популярным задолго до того, как его звезда взошла на мировом политическом небосклоне.
Прежде всего, меня подкупил стиль. Несмотря на то, что Уинстон Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе, я сомневалась: не окажется ли у меня в руках что-то вроде «Малой земли», которую меня заставляли усердно конспектировать в школе. Нет! Написано живо, легко, эмоционально, со своеобразным элегантным юмором, совмещающим субъект и объект шуток…
Я не смогла расстаться с книгой, и вот уже читаю ее – и не могу оторваться…

Наибольший интерес для меня представили здесь две вещи.
Офицер гусарского полка Черчилль начал свою литературную деятельность от скуки и «кипения мозгов» на военной службе в Индии, опубликовался анонимно под псевдонимом «Молодой офицер». Ему понравилось писать, а читатель оценил слог и подход к делу энергичного и откровенного военного корреспондента. (Это многих славных путь – в русскую классику таким образом пришли несколько известных нам всем имен). Именно в качестве хроникера-баталиста Черчилль и стал популярен. А поиски новых впечатлений повели его дальше – от войны к войне. До двадцати шести лет этот неугомонный человек поучаствовал в трех войнах, причем не как в песенке поется «с лейкой и с блокнотом», а на коне, с саблей и револьвером в руке.

Пережил многое – терял друзей (а также выступал донором для пересадки кожи одному из них, тяжелораненому), учился понимать и уважать врагов, был в плену, совершил успешный дерзкий побег… Натерпелся и навидался. Мог нелицеприятно говорить об ошибках «своих» и признавать заслуги и права «чужих». В общем, был почти идеальным автором-героем, которому простительно было бы впасть в некоторое самолюбование, но…

Очень интересен для меня оказался путь формирования личности и характера, проявившего себя позже на весь мир. Необычны факторы влияния и парадоксальны последствия их. Последний ученик в школе находит себя в армейской жизни как нельзя лучше. Страсть к самообразованию появляется тогда, когда мотивы к нему, кажется, должны были уйти – Черчилль, без сомнения, представитель одного из самых «позднеспелых сортов» людей, абсолютный не-вундеркинд, ставший «вундерменом». На некоторых биографических сайтах упоминается довольно заметное небрежение по отношению к нему его родителей, представителей высшего света… Но с его стороны к ним – никаких обид, никаких претензий – только любовь и благодарность.

Замечательная, на мой взгляд, независимость и самостоятельность суждений (не поступков – дисциплина диктовала ему жесткие условия с самого детства). Впечатляет умение разделять эмоции и рефлексию, самокритичность без самоедства и малейших признаков отчаяния или потери самоуважения. Отсюда и несколько историй о сложившемся уважении и даже дружбе с бывшими жестокими врагами. (Особенно ярко это проявилось во время и после англо-бурской войны).
Что еще?

Упоение жизнью, оптимизм, бьющая через край сила духа.
Близко к политике подходить не желая, все эти качества хотела бы развить в себе. Поздно? Ха! Никогда не поздно - судя по У.Ч.
Книга о первом тридцатилетии жизни Черчилля произвела на меня очень сильное впечатление. Увижу что-нибудь еще, написанное им – обязательно буду читать.

Цитаты – из первой половины книги. Дальше – еще интереснее, азартнее, взрослее…

Цитаты:

---
Моя нянюшка, миссис Эверест, ужасно боялась фениев. У меня сложилось впечатление, что фении скверные люди и способны на все, дай им только волю. Как-то трусил я на своем ослике, и вдруг глядим – навстречу нам движется угрюмая колонна фениев. Сейчас-то я уверен, что это была стрелковая команда на марше. Но мы все до смерти перепугались, особенно ослик: он со страху взбрыкнул и сбросил меня на землю. Я получил сотрясение мозга. Таким было мое первое знакомство с ирландским вопросом.

---
…мне явило свой грозный оскал Образование. Ожидалось прибытие жуткой особы, именуемой гувернанткой. […] Муштра еще далеко не завершилась, а уже грянул роковой час встречи с гувернанткой. Я сделал то, что обычно делают затравленные люди: ушел в кусты. То есть забился в окружавшую Охотничий домик кустарниковую чащу, казавшуюся мне лесом. Прошли часы, прежде чем меня отыскали и сдали гувернантке.

---
Учителя числили меня среди отстающих, признавая, что я не по летам развит: я читал взрослые книги, а по успеваемости был последним в классе. Это их очень задевало. В их распоряжении имелось много средств принуждения, но мое упрямство было необоримым. Когда предмет ничего не говорил ни уму ни сердцу, я не мог его учить – и не учил.

---
Я бы всех мальчиков заставил учить английский язык, а потом пусть те, кто поумнее, вознаградят себя латынью и угостятся греческим. И единственное, за что бы я их порол, - это за незнание английского. И порол бы нещадно.

---
Я уже нацелился на военную карьеру. Своим влечением я был целиком обязан своей коллекции солдатиков. У меня их было почти полторы тысячи. […] Годами я считал, что отцовский опыт и интуиция распознали во мне военную косточку. А оказывается, как мне сказали позже, он так решил, потому что, по его наблюдениям, для адвокатуры я умом не вышел.

---
Оглядываясь назад, я вижу, что школьные годы – не только самый неприятный, но и единственный пустой и несчастливый период в моей жизни. Счастливым я был в нежном возрасте – с игрушками, у себя в детской. Повзрослев, я с каждым годом становился все счастливее. Но эта школьная интерлюдия смотрится унылым пятном на карте моих странствий. Нескончаемая череда тревог, вовсе не казавшихся мне тогда мелочью, каторга, ничем не вознаграждаемая; неудобство, запреты и бессмысленное однообразие. […] Я обеими руками за школу, но не хочу пойти туда опять.

---
Родиться бы пораньше лет на сто – вот была бы красотища! Чтобы девятнадцать тебе стукнуло в 1793 году, когда впереди больше двадцати лет войн против Наполеона!

---
Я тогда уяснил, на чем стояла старая британская армия и как самая строгая дисциплина в офицерском корпусе поддерживалась без малейшего отступления от норм учтивости и светскости. Естественно, после такого урока я уже не позволял себе распускаться.

---
Начать революцию легко, но на ее гребне далеко не уедешь.

---
Объявитесь же, молодые! Вы как никогда нужны, чтобы заполнить брешь в прореженном войной поколении. Ни часу нельзя терять. Вы должны занять место на переднем краю Жизни. Двадцать – двадцать пять лет! Возраст дерзаний! Не миритесь с положением вещей. «Ибо ваша земля, и что наполняет ее». Вступайте во владение наследием, берите на себя обязательства. Снова взметните славные знамена, двиньте их на новых врагов, подступающих к воинству людскому, и вы их сомнете. Не спешите сказать «Нет». Не миритесь с неудачей. Не соблазняйтесь личным успехом или признанием. Вы наделаете массу ошибок, но, оставаясь великодушными, честными и пылкими, вы не навредите миру, даже не причините ему сильной боли. Он для того и существует, чтобы его домогались и захватывали молодые. Только раз за разом покоряясь, мир живет и процветает.

---
Вскакивать на идущую рысью или легким галопом неоседланную лошадь и тут же соскакивать; брать высокий барьер без стремян и даже без седла, да еще со сцепленными за спиной руками; трястись на жестком хребте ходко рысящего коня, зажав между ног его гладкий круп, - как тут не оплошать?
Сколько раз, ошарашенный ударом о землю и болью, я поднимался с песка, поправлял «пирожок» с золотым галуном, держащийся на пропущенном под подбородок ботиночном шнурке, из последних сил стараясь не уронить при этом достоинства, между тем как двадцать рекрутов, украдкой ухмыляясь, наслаждались зрелищем того, как их командир принимает те же муки, что терпят они сами.

---
Позор, что алчная, подлая, авантюрная Война все это отвергла и предпочла услуги очкариков-химиков и летчиков с пулеметчиками. […] Из жестокой и блистательной война превратилась в жестокую и омерзительную. Она вконец испортилась. […] Вместо всемерно поддержанной народной любовью хорошо подготовленных профессионалов, малым числом, дедовским оружием, красивыми ухищрениями старомодного маневра отстаивающих государственные интересы, мы имеем чуть не все народонаселение, включая даже женщин и младенцев, натравленных на безжалостное взаимное истребление, за вычетом кучки близоруких чиновников, чья задача – составлять списки убитых.

---
Я часто задумываюсь, довелось ли какому-то еще поколению пережить такой же потрясающий материальный и духовный переворот, как нам. Не сохранилось почти никаких ценностей и устоев, которые я привык полагать незыблемыми и жизненно необходимыми. И напротив, произошло все то, что я считал или приучен был считать абсолютно невозможным.

---
Мы перенапрягаем наш организм, это бессовестно и недальновидно. В интересах дела или удовольствия, как духовного, так и физического, мы должны делить надвое наши дни и наши предприятия. Когда я работал в войну в адмиралтействе, я убедился, что уложив себя в постель на один час после ленча, прибавляю почти два часа к рабочему дню.

---
Только зимой 1896 года, когда я отгулял на земле двадцать два года, меня вдруг потянуло к учебе. Я начал ощущать свое полнейшее невежество в очень многих наиважнейших областях знания. У меня был недурной словарный запас, я любил слова и ощущение, когда они с поразительной точностью ложатся во фразу, словно пенни в щель игрального аппарата. Я ловил себя на том, что употребляю много слов, точного значения которых не знаю. Мне они очень нравились, но я стал их избегать, боясь оскандалиться. […] Словом, я решил осваивать историю, философию, экономику и подобные им науки…

---
Жизнь должна быть распята на кресте либо Мысли, либо Действия. Без труда – беда!

---
В британской армии религиозная терпимость доходила до полного безразличия. Ничья вера не была ни препятствием к повышению, ни предметом насмешек. Каждому предоставлялась возможность отправлять свои обряды. […] Всякая обрядность – шелуха. Все равно что перевод одной мысли на разные языки в расчете на разных людей и разные нравы. Любое религиозное излишество – штука плохая. Фанатизм, особенно у нецивилизованных рас, чрезвычайно опасен, он толкает на убийства и мятежи. […]
Я пережил период яростного, агрессивного безбожия, и продолжись он, из меня бы получился отменный брюзга. Через несколько лет я вновь обрел душевное равновесие, и обрел его благодаря частым встречам с опасностью. Я сделал одно открытие: какие бы «за» и «против» ни сталкивались у меня в голове, слова «спаси и сохрани» сами собой срывались с моих губ, когда приходилось бросаться под вражеский огонь, и сердце преисполнялось благодарностью, когда я невредимый возвращался в лагерь к чаю. […] обычай самый естественный и столь же необходимый и реальный, как мыслительный процесс, входящий с ним в такое противоречие. Более того, молитва умиротворяла, а рассуждения вели в никуда. Поэтому я всегда действовал, как подсказывали чувства, и не умничал.

---
Для неуча самое милое дело читать сборники цитат. Отложившись в памяти, цитаты раздают отличные мысли. К тому же они побуждают вас прочесть авторов, поискать что-то еще.

---
Мои кузены, сподобившиеся получить университетское образование, изводили меня рассуждениями, что никакая вещь не существует вне нашего представления о ней. Что все творение есть мечта, что все явления воображаемы. Вы живете и творите свой собственный мир. Когда вы перестанете грезить, мир кончится. Хорошо забавлять себя этой мозговой акробатикой, абсолютно безвредной и абсолютно бесполезной. Я лишь предупреждаю юных читателей относиться к этому как к игре.

---
Я любил белое и красное вино и особенно шампанское; в исключительных случаях мог проглотить стаканчик бренди. Но от этого копченого питья [виски] меня всегда воротило. Исполняясь решимости подготовить себя к военной жизни, я преодолел эту слабость. И это был не временный успех. На отвоеванной территории я закрепился навсегда. […]
Воспитание и дисциплина привили мне крайнюю неприязнь к людям, напивающимся допьяна (исключая особые случаи), и бражничающую университетскую братию я бы построил в ряд и выпорол за надругательство над даром богов. […] теперь я снисходительнее смотрю на людские слабости, лежащие в основе подобных сумасбродств. Тогдашние младшие офицеры были народом нетерпимым; они полагали, что и тот, кто перебирает, и тот, кто не дает опрокинуть стаканчик, одинаково заслуживают головомойки. Сейчас мы умнее: нас просветила Мировая война.

---
Воевать на Индийском фронте – это опыт, не имеющий себе равных. Как пейзаж, так и население здесь совершенно уникальны – нигде в мире не встретится ничего подобного. […] Каждый житель здесь воин, политик и богослов. Каждый приметный дом – это средневековая крепость, пускай слепленная из обожженной глины, но с зубцами стен, башнями, бойницами, подъемными мостами и всем прочим в полном комплекте. Каждая семья свято чтит обычай вендетты, каждый род продолжает начатую предками вражду. Многочисленные племена и племенные союзы ведут счет нанесенным им обидам и всегда готовы предъявить этот счет противнику. Ничего не забывается и очень редко остается безнаказанным. Помимо обычая замиряться в период сбора урожая в местном обществе существует очень разветвленный и сложный кодекс чести, которого свято придерживаются. Тот, кто его знает и чтит, может передвигаться безоружным по всему фронту. Но малейшая пустяковая оплошность грозит бедой. […]
Девятнадцатый век привнес в этот счастливый мир два новшества – винтовку с затвором и британское правительство. Первое стало настоящей драгоценностью и благом, второе – сплошной обузой. Удобство винтовки с затвором и, тем паче, с магазином патронов нигде не было оценено больше, чем на индийском высокогорье. Оружие, разящее с расстояния тысячи пятисот ярдов, открыло новые кладези наслаждения каждому семейству или роду, которые сумели его приобрести. Появилась возможность, не выезжая со двора, подстрелить соседа, находящегося от тебя чуть ли не в миле, или, пристроившись где-нибудь на кряже, уложить всадника, скачущего внизу, в дали, дотоле недосягаемой. Целые деревни могли теперь вести перестрелку, не отходя от дома. За такое замечательное орудие убийства платили бешеные деньги. […]
Действия же британского правительства, напротив, никак нельзя было счесть удачными. Великое продвижение на юг, имевшее целью упорядочение, просвещение и ассимиляцию, выродилось в какое-то мелкое вредительство.

---
В ту зиму я написал свою первую книгу. Из Англии мне сообщали, что мои корреспонденции в «Дейли телеграф» встречены сочувственно. Публиковавшиеся анонимно за подписью «Молодой офицер», они обратили на себя внимание. […] Очень быстро я вошел во вкус сочинительства и вскоре уже ежедневно посвящал три-четыре часа послеполуденного отдыха, проводимых обычно за ломберным столиком или в постели, упорной работе. После Рождества рукопись моя была закончена и отправлена домой матери с тем, чтобы она занялась ее пристраиванием. Мать договорилась с «Лонгменс» о публикации.
Подхватив заразу писательства, я решил попробовать себя в качестве романиста. […] Роман был закончен за два месяца и вскоре вышел в «Макмилланс мэгэзин» под названием «Саврола». Выдержав несколько книжных переизданий, он принес мне за несколько лет семьсот фунтов. Своих друзей я настойчиво просил этот роман не читать.

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/597192.html
http://l-eriksson.livejournal.com/597293.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями