Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Элисабет Рюнель

СЕРЕБРЯНАЯ ИННА
(М. : Текст, 2011)

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор – к смерти всё готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней – царственное слово.

Анна Ахматова

Несколько лет назад мне довелось прочитать одну хорошую книгу. Я обратила внимание на ее оформление и отметила, что она относится к серии «Первый ряд» издательства «Текст». Книги этой серии – качественные, но демократичные по цене издания произведений, по большей части, современной зарубежной художественной литературы, чьи авторы отмечены престижными национальными премиями и снискали там у себя более чем одобрительные отзывы серьезной критики. В то же время эти книги не являются для российского читателя чем-то чуждым и чересчур экзотическим. Хоть я и не люблю слово «бестселлер» - от него веет однозначностью победы экономической, а не литературной, но эти книги – точка на пересечении функции популярности у читателя и функции признанного серьезными знатоками качества. 
Не то, чтобы я стала гоняться за «Первым рядом», но, встречая в библиотеке эти уютные стильные обложки теплого бежевого цвета, обращаю на них внимание, и собираюсь делать это впредь.
нига, о которой я собираюсь вам рассказать. «Серебряная Инна» (в шведском варианте – «Хохай») – одна из «Первого ряда». Ее автор – шведская писательница Элисабет Рюнель – лауреат премии имени Августа Стриндберга. В минувшем году она приезжала в Россию и встречалась со своими читателями. 
Жалко, что меня не было на этой встрече! Я бы непременно попросила автограф. Потому что «Серебряная Инна» - книга, по-моему, очень достойная!

Автор
На издательских сайтах лежат краткие аннотации к книге с «формулой» завязки сюжета, которые (что редко случается) не вызывают моего несогласия и протеста. Чтобы не повторяться – заинтересовавшиеся книгой их легко найдут – скажу, что я нашла в романе Элисабет Рюнель много для себя ценного и очень мне симпатичного.
Во-первых, просто великолепен стиль! (Пусть автор разделит мою благодарность с переводчиком!) Кружевная, воздушная, поэтическая проза, очень эмоциональная и трепетная. Она просто кричит о том, что автор – женщина! (Не деффачка, этими написанного я боюсь, как чёрт ладана). «Живопись словами» удалась Элисабет Рюнель просто потрясающе!

Во-вторых, затронута тема, которая рано или поздно коснется каждого. Тема любви и безвозвратной потери. Разлуке обречены мы все, поскольку смертны, даже самые счастливо влюбленные. И разлука эта, несущая нестерпимую жгучую боль, не имеет утоления. Даже если «жизнь на этом не кончается», любимые незаменимы, а значит, мы все обречены на печаль. (Даже бессмертный Волшебник из «Обыкновенного чуда» об этом говорил!) А «счастливые концы» зависят лишь от того, где автор поставит точку, а значит – от меры его объективности. Всё печально, на самом деле… Но любовь так прекрасна, что даже память о ней и боль от утрат выше и ценнее, чем жизнь без нее.

В-третьих, палитра эмоций героев так богата и одновременно обрисована так тонко, что производит впечатление еще одного живописного слоя. Роман явно напрашивается на экранизацию, потому что образы героев – просто подарок для хороших актеров. Но с этим произошел казус: по книге этой в Германии был снят фильм «Снежная страна» (Schneeland) со знаменитой немецкой актрисой Юлией Йентш в главной роли. Фильм был отмечен на многочисленным кинофестивалях, но не получил одобрения самой писательницы, поскольку режиссер осмелился поменять концовку. И именно об этом – в-четвертых…

Кадр из фильма
Да, в-четвертых: у романа открытый финал, открытый резко, он словно обрывается в собственную жизнь читателя, приобщает его к этой истории, которая заведомо не имеет внятного конца. Потому что конец, как говорится – «делу венец», мы привыкли к тому, что он акцентирует, диктует мораль, воздает по заслугам, расставляет все точки, то есть – он, как гвоздем приколачивая, фиксирует сюжет. А этот сюжет не зафиксирован, он движется, парит. Я разделяю недовольство автора романа сценарием фильма, хотя не видела его: эта история должна была просто оборваться в неизвестность, как обрываются для нас множество историй чужих судеб, чужих чувств, о которых мы пытаемся судить весьма коряво – мы и конца своей-то истории, возможно, никогда не узнаем. «Дальше – тишина»… И в этом незнании – красота, правда и мудрость.

А еще меня очень удивило и умилило упоминание о песнях Владимира Высоцкого. Для одной из двух главных героинь это – музыка ее любви. В заснеженной Лапландии, между прочим – ведь действие романа разворачивается именно там!

Не смогла удержаться от больших цитат. Себе – на память, вам – на пробу.

-------
Звездное небо — искрящийся язык, на котором говорят другие, бесконечные, миры. Мой разум не мог вместить то, что мне тогда явилось. Я лежала на снегу, свернувшись клубком, — жалкий комок на фоне звездной ночи. И я видела, видела, как прекрасен мир. Нет ничего более жестокого, чем красота мира. По крайней мере, иногда. Она нас не выносит. Выплевывает большую часть нас, как выплевывают огрызки и косточки. Ее мутит от нашего терпкого запаха, того самого, который младенцы пьют, как материнское молоко. Ей противен один вид грязи у нас под ногтями. Красота мира хочет сжечь нас в очистительном огне, раздавить слепым космическим колесом. От звука ее смеха загораются костры из цветов, заставляющие нас выползать из собственной раковины на свет.
Бог где-то еще, думала я той ночью. Где-то еще — Бог.
Я думала это в гневе. В гневе, который, казалось, был моим спасением.
Опьяневшая от холода, я наконец увидела впереди свет. Прошла целая вечность с того времени, как я ощущала себя собой. Я давно не спала — только шла, подгоняемая ночью, не знавшей ни сна, ни бодрствования. Передо мной лежал свет, как мир на золотом подносе. Ценный дар от младшего бога старшему. Свернувшись клубком в белоснежной пещере, я наблюдала рождение. Белый молчаливый мир, населенный только деревьями и снежинками. На небе не было ни облачка. Все вокруг неподвижно. Во мне не осталось ничего, кроме этой картины.
Внезапно меня накрыло облачком из снежной пыли. Звуки взорвались в ушах, как осколки разбитого стекла. И я увидела их — маленькие серые птички метались между деревьями совсем рядом со мной. Синички, маленькие, теплые, живые. Я резко села, почувствовав, как в горле у меня что-то запершило, словно крик, прорывавшийся наружу, наружу к птицам, которых ему не терпелось коснуться.
Вот она. Вот она моя жизнь. Мне нужно идти. Я уже иду. Я знаю, что умираю от голода и холода. Но сугробы кричат мне: «Иди!» — и я поднимаюсь и медленно иду вперед. Вперед и вверх, подальше от холода и поближе к солнцу. Белому безумному солнечному диску.
К вечеру я замечаю, что ели остались позади и передо мной белоснежная равнина и что идти по-прежнему надо вверх, потому что вершины я еще не достигла. Снег стал глубже: его сюда пригнал ветер. Мне приходится останавливаться и ловить ртом воздух, смешанный с тишиной. Небо гладит меня по голове, и я понимаю, что дошла. Солнце почти скрылось за горой, но в его лучах я вижу силуэты домов там, наверху. Я избегала домов. Боялась, что они заставят меня свернуть с пути. Дома, думала я, это дорога, идущая прямо в рану. В домах пахнет человеком, там его вещи, его след. И хотя это редко бывает в Хохае, в домах могут находиться люди. А они не позволили бы мне идти по снегу как дикому зверю. Людям нравится приручать друг друга. Люди в домах приняли бы меня за одну из них, за человека. Они сказали бы, что людям нельзя так жить. И ответь я им, что я странник, ушедший из своей жизни, никто бы меня не понял. Люди схватили бы меня и услали далеко, в больницу, в специальное отделение для заблудших душ. Немногие способны понять, как далеко жизнь может завести человека.
Но в этом доме есть что-то особенное. Не могу понять что. Вокруг меня тишина. Не слышно даже моего дыхания. Я стою перед ним, не в силах понять, что меня к нему влечет. Неужели моя дорога ведет именно к этому дому?
Из трубы не вьется дымок. Во дворе не лает собака. Перед ним нет лыжни. Только несколько строений притаились в тишине. Я делаю пару шагов и останавливаюсь. Что, если это страх меня туда толкает? Страх провести еще одну ночь, подобную вчерашней?
Смеркается. Воздух серый и холодный. Солнце скрылось за горой, оставив за собой огненный след из последних лучей.
Я иду по направлению к хутору. Он уже так близко, что можно различить, какого цвета стены домов. Они серые. Их никогда не красили красной краской, которая выцвела со временем. Они всегда были серыми.
Тени выползли из леса. Ночные тени, ждавшие между деревьями этой минуты. Сумерки всасывают в себя остатки дневного света. Дойдя до первого строения, я замечаю, что на улице темно. И что мороз усилился. На морозе все контуры четче. Деревья и дома с острыми краями, словно вырезанные из бумаги и наклеенные на воздух.

---
Я осталась сидеть на снегу рядом с покойницей.
Глаза у нее открыты. Вокруг сгущается темнота, но ее лицо как будто светится, заставляя меня усомниться в том, что уже слишком поздно.
Я никогда раньше не видела покойника с открытыми глазами. И мне хотелось увидеть этот взгляд. Последний взгляд. Последнее отражение в глазах покойника. Наверно, мне казалось, что он мне что-то скажет, этот взгляд, куда-то приведет.
И вот я его увидела. Уловила, поймала момент.
Все вытекает из времени. За мертвыми нельзя пойти. Просто нельзя. Лицо смерти хранит следы ушедшего. Глаза мертвых ничего не могут рассказать. Они могут довести только до этой последней черты, но не могут помочь перешагнуть через нее. Это невозможно.
Внезапно я поняла, что много лет оплакивала неизбежное. Ждала чего-то, выискивала трещинку, дырочку, просвет. Но все оставалось для меня замкнутыми системами несообщающихся сосудов.
Я видела много покойников. И каждый раз это было тяжело. Несообщающиеся сосуды. Но должен же быть проход между тем, что открывается, и тем, что закрывается. Проход, по которому мы попадаем сначала в жизнь, а потом вытекаем из нее. Так что вечно эти сосуды не могут оставаться несообщающимися. И эта мысль не давала мне покоя.
Ее взгляд из темноты говорит то же, что и ее лицо. Что дверь закрылась. За мертвыми нельзя последовать в смерть, все, что можно, — это прокрутить их жизнь назад. Другими словами, смерть нужно искать среди живых: она спрятана внутри живых, подобно второму сердцу.

---
Ты ездил в Стокгольм и раздобыл пластинку с песнями Владимира Высоцкого. На дворе был ноябрь, подъездную дорогу занесло снегом. Моя машина увязла в сугробе, и мне пришлось оставить ее там. Ты вернулся рано утром. Мы сидели рядом на диване и слушали хриплый голос на пластинке. Слушали, как быстро гнев и ярость сменялись тоской и иронией, а они, в свою очередь, — нежностью и любовью. Отчаяние постепенно переходило в мольбу, горе — в радость, а радость — в насмешку. Мы сидели вместе и следовали за каждым молниеносным изменением в голосе, порой обмениваясь улыбками. Ты сжимал мою руку, я — твою. И я слышала то же, что и ты. Мы шли вместе по следам в снегу. И на мгновенье мы видели свое отражение в другом и узнавали себя.
Пару недель мы беспрерывно слушали эту пластинку. Песни наполняли нас, наполняли дом. Отпечатывались на стенах, отпечатывались в нас и на всем, что было нашим. А потом ты умер. Высоцкий кричал без тебя и в такой ярости набрасывался на струны гитары, что под конец я больше была не в силах слушать его пластинку.
Но теперь внутри меня звучит его голос. Он поет для меня в Наттмюрберге, наполняет тишину трепетной любовью и безграничной нежностью. И теперь мне известно, что я заблудилась в одиночестве, я выбрала неправильную дорогу, потому что мне было страшно.
[…] В песнях Высоцкого все чувства были братьями, все состояли из одной материи. Не потому, что он стирал границы между ними, он только рассказывал, что вода в бурлящем водопаде и спокойном озере — это одна и та же вода.
Благодаря карте я узнала, что нахожусь к северу от Крокмюра и Спеттлидена. Спеттлиден — заброшенная деревня, но в Крокмюре по-прежнему живут люди. Не знаю, сколько отсюда до Крокмюра, но лая собак, если они там есть, во всяком случае, не слышно.

---
С домами без лица невозможно общаться. Они молчат. Но даже за пределами района новостроек нам не хотелось играть в банку или прятки. Нам, детям, казалось, что все эти новые строения, созданные кранами и экскаваторами, словно не наши. Мы не имели никакого права находиться здесь и тем более играть в прятки. Да и прятаться там было негде. Если на окраине района находился старый дом с заросшим садом, то мы проводили все время там, пока и его не сносили, а участок застраивали новыми панельными монстрами. Постепенно все должно было стать новым. Старое нужно стереть, говорили нам. Все старое пахнет нищетой и грязью. Новое будет светлым и чистым. Людям будущего даже не придется есть, говорили по телевизору. Они станут питаться одними витаминными таблетками, живя в асфальтовых джунглях.
Передо мной раскинулась огромная страна без лица. Мне начали сниться лица. Я бредила лицами. Во сне я стояла на новой улице, и эта улица наклонялась все ниже и ниже, и я уже не могла держаться на ногах, и тут на меня налетел киоск с хот-догами, и от удара одна моя щека отвалилась. Мне снились бесконечные процессии из безликих людей, которые медленно шли по мосту, внушая мне ужас. Не могу описать, как мне было страшно. Ни единого отверстия на белых лицах: ни рта, ни глаз, одно сплошное белое пятно. Я стояла у подножия моста и видела, как они приближаются. Их были тысячи.
Единственным спасением стали рассказы о мамином детстве. Они были для меня гораздо реальнее, чем моя настоящая жизнь. Мне кажется, я страдала от этих отличий так же сильно, как предыдущие поколения страдали от нищеты.
Я часто бегала в лес следить за цыганами. Выглядели они пугающе, но они были настоящими. Они болтали, смеялись, ссорились, развешивали белье и готовили еду. Цыгане жили своей особой группой и не прятались от других, как жители высоток, которые жили своими тайными жизнями за закрытыми одинаковыми дверями. Только накануне Вальпургиевой ночи, когда я с другими девочками, нарядившись ведьмами, стучалась в эти двери, можно было заглянуть в тайные миры за ними. Однако на многих дверях висели маленькие металлические таблички с надписями: «Попрошайничество и торговля в доме запрещены».

---
У боли есть свой город.
Свой собственный город с узнаваемыми домами и улицами. У боли есть площади, проспекты, перекрестки. У боли есть дорога, которую нужно пройти, чтобы идти дальше. Нужно миновать все эти мосты, перелезть стены, найти дорогу там, где ее нет. Эта дорога идет по горному склону. Ни на минуту нельзя расслабиться или отвлечься. По ней можно идти только прямо, не сворачивая и не уклоняясь. Ее освещает то режущий свет тоски, то слабое серое мерцание одиночества. Часто дорога идет вниз, безнадежно вниз, петляя и извиваясь черной лентой. Но в любую минуту все может перемениться, как капризная погода.
У боли есть глаза, и они могут смотреть на тебя бесконечно долго. И у этих глаз есть свой город, свое лицо, чьи черты быстро учишься различать.
Когда у смерти нет своего места, она повсюду. Она превращается в облако, которое постоянно разбухает и расползается во все стороны, не зная границ. Контуры и рисунки сливаются в одно сплошное бесцветное месиво без нюансов, без узнаваемых черт, без различий. В этой стране легко заблудиться.
Я выучила, что у боли есть город, и, оказавшись здесь, сразу его узнала. Я рассматриваю его черты, дороги, площади. Инна под снегом. Расчищенные дорожки. Хлев, в который я не пойду. И небо — огромный перевернутый стеклянный ковш, удерживаемый тонкими верхушками деревьев. И горами.
Я больше не заблужусь. Горы остались на месте. Мать не забыла своих детей.

--------
Я писала о книгах из этой серии и раньше:

Торгни Линдгрен. Похвала правде
Ларс Сунд. Один счастливый остров
Аки Шимазаки. Бремя секретов

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/574284.html#comments

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями