Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Дубравка Угрешич

ЧИТАТЬ НЕ НАДО!
(М.: Издательство Ольги Морозовой, 2009)

Мне повезло. Чутьё, не иначе!
Незнакомое имя, хулиганское название, картинка в стиле «пин-ап» на обложке… Но рука потянулась к книге на библиотечном стеллаже – и вот я читаю Дубравку Угрешич, писательницу из Хорватии, живущую в Америке.
Периодически мне хочется восклицать что-то вроде: «Гром и молния!»

Задаваясь важнейшими вопросами о современной культуре и не только, автору удается так завести читателя, что…
…Что лично я даже ночью просыпалась, ловя себя на том, что мысленно разговариваю с Дубравкой Угрешич, горячо соглашаясь в том, что касается ее выводов, иногда споря, когда это касается личных вкусов.
(Ну не стала бы я читать «Три мушкетера» на пляже, тем более, на нудистском! Хотя пляжное чтение – это особый выбор, много говорящий о человеке). Но это частность…

А как забыть, например, такой пассаж, встреченный в книге:

«Одна московская мамаша чрезвычайно тревожилась за своего сына, хотя для тревоги не было оснований: он отлично учился, любил литературу, восхищался Пушкиным. И все же мама страшилась самого ужасного греха – наркотиков, поэтому регулярно проверяла карманы сына. И вот, наконец, она обнаружила то, что искала: небольшое, бурого цвета, завернутое в фольгу. Вместо того, чтобы уничтожить злосчастную находку, эта отважная женщина решила испробовать на себе силу наркотика. И хоть ни малейшего опыта не имела, все же умудрилась как-то скрутить в виде сигаретки и запалить. Ее мирное и благостное занятие было грубо нарушено появлением сына в дверях.

- Ты не видала мой маленький сверточек? – выкрикнул он.

- Я его выкурила! – бодро ответила мать.
Оказалось, это – вовсе не наркотик, как подумала мать, а земля с могилы Пушкина, реликвия для ее сына.
Словом, мама выкурила Пушкина».

Это горячая публицистика, при этом блюдущая все правила, принятые в лучших образцах этого жанра. Во-первых, ярко и образно, горестно и смешно одновременно.
Во-вторых, иногда автор сознательно запутывает меня, добиваясь временного помрачения и смятения – на чьей же стороне она? А на чьей я? Игра эта прекрасна уже хотя бы потому, что показщывает наличие существования не одной-единственной точки зрения (моей, то есть верной), а сложной, противоречивой ситуации.
О ситуации несложной не стоит писать публицистических книг.
Поэтому, судя по некоторым негативным читательским отзывам, эту игру не все поняли и не все были способны в нее включиться. Тут уж, как говорится, сами виноваты, голова не только затем дана, чтоб в нее есть и ею орать.

Не счесть аналогий, повергающих меня, живущую на постсоветском пространстве при чтении книги, в которой – много о происходившем на пост-югославском пространстве, в трепет узнавания и тоскливый ужас по этому поводу.
Но и мужество автора заразительно.
Так что – «думайте сами, решайте сами» - по поводу чтения книг и не только.

Цитаты:

Я не эмигрантка, не беженка и не нищенка. Я – писательница, в известных обстоятельствах решившая, что больше не буду жить в своей стране, потому что эта страна уже больше не моя.

---
Читатель, не принимающий нынешних правил игры, попросту вымирает. Читатель, не принимающий то, что предлагает ему рынок, обречен на литературный голод или на перечитывание уже прочитанных книг. Писатель и его читатель – те, для кого существует литература, - сегодня практически загнаны в подполье. Миром литературного рынка правят производители книг. Но делать книги совсем не означает делать литературу.

---
… я недавно узнала, что изготовители сигар, los torcedors, принадлежат на Кубе к наиболее образованным слоям населения. Дело в том, что скручивание сигар – работа кропотливая и тяжелая, производимая вручную. Изготовители сигар сидят на скамьях, как в школе, и целый день напролет крутят табачные листья. И на Кубе существует известная традиция: нанимать чтецов, усаживать их на неком возвышении и давать им в руки книгу и микрофон, чтобы они читали вслух. Табачники крутят пальцами табачные листья и слушают чтение. […]Мои кубинские табачники вовсе не пассивные слушатели. Нет, за многие годы своей трудовой жизни они вобрали в себя самые изысканные образцы мировой литературы, их литературный вкус отточен, как бритва, они реагируют на каждое неточное слово, каждую фальшивую ноту.

---
Социалистический реализм был оптимистичным и радостным искусством. Нигде больше не встречалось столько веры в светлое будущее и в бесспорную победу добра над злом.
Нигде, кроме литературы, ориентированной на рынок. Успех большинства нынешней литературной продукции основывается на простейшем представлении о прогрессе, почерпнутом из социалистического реализма. Прилавки книжных магазинов завалены книгами, воплощающими одну-единственную идею: как преодолеть свои недостатки, как улучшить свое состояние. […]
Чтобы быть успешной, рыночная литература должна быть нравоучительной. Отсюда колоссальное количество книг, заглавия которых начинаются словом «Как…». «Как делается это…» и «Как делается то…» - словом: «Как закалялась сталь». […]
Современная рыночная литература реалистична, оптимистична, сексуальна, явно или неявно нравоучительна и рассчитана на широкие читательские массы. Будучи таковой, она идеологически перековывает и просвещает трудящийся люд в духе личных побед, побед некоторого добра над некоторым злом. Она социалистически реалистична. […]
Итак, соцреализм умер! Да здравствует соцреализм!

---
В бывшей Югославии (хотя, возможно, и некорректно приводить в качестве примера страну, которая сгинула) существовал Союз югославских писателей, а параллельно – Союз югославских непрофессиональных писателей. Президентом последнего был профессиональный электрик. Откуда я это знаю? Прочла один из его романов, притом с огромным удовольствием.

---
- Что заставило вас перейти от жанра новеллы к жанру романа? – спросили как-то в одном интервью крупную современную американскую писательницу, чтимую прежде всего как мастер новеллы.
- Шестизначный аванс, - ответила писательница.

---
Бесконечно высмеиваемое сталинское обращение к писателям – инженеры человеческих душ – вполне применимо и к сегодняшним авторам массовой продукции. Напомним, инженеры работают на заводах. Кто же трудится нынче в издательской индустрии? Изнеженные творцы, окрыленные музами, или усердные трудяги вроде инженеров?
Стивен Кинг – лишь один из многочисленных современных инженеров человеческих душ. Этот суперписатель получил за свою последнюю книгу супер-аванс в размере семнадцать миллионов долларов. Инженер с душой коммуниста получил бы за свой труд, который в будущем вменился бы ему в вину, аванс в виде нескольких ящиков с водкой, цирроз печени и постоянный страх, что вот-вот в его двери постучат сотрудники КГБ.
Идеология закаляет профессионалов высокого калибра. Рынок – тоже.

---
Романтикам – тем, кто по-прежнему считает, будто людьми движет идеология и что причина национализма в бывшей Югославии это коммунизм, грубо попиравший права этнических меньшинств, - стоит указать на то, сколько собственности захватили пришедшие к власти националисты. И беглого взгляда достаточно, чтобы понять: и этот национализм, и сопровождавшая его война – просто рекламно-идеологический шум, стимулировавший грубый захват имущества, начиная с украденного видеопроигрывателя и кончая украденными же фабриками; кто и как сумел. […]
Значит, суть деньги, не убеждения. Но, оказывается, что жизнь без идеологии пуста, как дом без мебели. Человек в таком пустом пространстве чувствует себя неловко, непривычно. Потому-то опустевшее пространство мигом заселяет новая, на первый взгляд невинная идеологическая флора: оптимизм. Бывшие коммунисты, современные капиталисты, националисты, религиозные фанатики – все теперь становятся оптимистами. Оптимисты – значит победители.

---
Кто такие культурные оптимисты? Это – популисты; защитники рыночной современности; поклонники средств массовой информации, их стиля и жанров; очернители элитарной культуры, иерархий и классов; обожатели технокультуры и всего, что она за собой влечет; поклонники скорости, глобализма и всевозможного модного культурного мусора. […] Мегабеспорядочность – суть современности.
Да, оптимизм от культуры не слишком последователен, но к чему ему последовательность? При выборе вина, например, оптимист спросит совета у эксперта по винам. […]Тот факт, что он открыто защищает культурный популизм, не означает, что сам он будет пить не вино, а «Будвайзер». […]
Но лишь только речь заходит о литературе, оптимисты от культуры тотчас принимают сторону Даниэлы Стил, кооперируясь с теми, кто равнодушен к Данте, потому что Данте «ничего общего с ними не имеет». А вот Даниэла «имеет». В литературе и искусстве оптимист от культуры будет яростно отбивать любую попытку навязать ему просвещенное мнение. Потому что именно оно, просвещенное мнение, и есть его враг, проявление культурного пессимизма.

Кто такие культурные пессимисты? Недовольные, апокалиптичные, скучные, ностальгирующие, элитарные, консервативные, догматичные, занудливые защитники традиционных ценностей, «профессора», преданные сторонники западного канона, полировщики музейных бюстов, гробокопатели, щупатели пульса умирающего искусства, обожатели Адорно, моралисты, «безжизненные белые самцы».

Мы, оптимисты, - избранники Бога. Почему? Да потому, что только мы, оптимисты, надежные потребители.

---
Недавно они наставили свои пушки друг на друга и учинили войну на единственном данном им языке, разделив его на три – хорватский, сербский и боснийский, - хотя кроме них самих, разницы никто не видит. (Добродушный славист-иностранец рассматривает эти языки как диалекты с незначительными расхождениями. Да что эти иностранцы понимают, и потом – не их ума это дело!) Потом они прорыли траншеи между своими и иностранными литературами, также разделив их на три – хорватскую, сербскую и боснийскую, - воздвигли границы, установили литературные конторльно-пропускные пункты, ввели литературные паспорта, выбили «неприятеля» из «своих» библиотек, очистили школьные программы – и теперь, слава Богу, среди них уже никаких «неприятелей» нет. Но даже на этом они не остановились: они сожгли напалмом библиотеки, уничтожили тысячи книг, кто сколько сумел, и все во имя своего самоопределения, своего языка, своей тысячелетней грамотности. Но и этого им было мало. Они вычеркнули собственных писателей из своей литературы, тех, которые не соответствовали новому времени, тех, «с большим самомнением». Они сделали безграмотных людей министрами культуры, редакторами, издателями, членами академий. Больше того, на должность библиотекарей они назначили тех, в чьи служебные обязанности входило выбрасывание «никчемных» книг на помойку. Чего там, книжек и так много, книжки только пыль собирают. На самом деле книг стало больше, чем раньше. Они публикуют книги своих президентов – хорватских, сербских и боснийских, президентских жен, генералов, политиков, военных и убийц.

---
Самый простой и самый надежный способ для преступника сделаться героем или для жалкого простака – сделаться богачом: это биться за возникновение маленького государства. Потому что оно – идеальное место для хитроумных финансовых махинаций, молниеносного и надежного обретения богатства, и власти, и той самой виллы, которую всегда хотелось иметь, особенно если та уже кому-то принадлежит. Эти новые государства взрыхляют почву для произрастания новых, необыкновенных видов человеческого поведения. Как под микроскопом, тут можно увидеть жизнь такую роскошную, такую бесстыдную и неприкрытую, что от восторга такого антропологического открытия дух захватывает.

---
В небольшой книжке Андре Жида «Болота», которую я считаю апологией неудачников, есть такая фраза: «От победоносных военачальников сильно пахнет». Эта цитата прочно засела у меня в мозгу.
Я покинула свое маленькое новоиспеченое государство, чтобы оказаться подальше от нажившихся на гражданской войне победителей – типов с маслеными волосами, золотыми цепями на шее и часами «Ролекс», а также многочисленными новыми игрушками (оружием, фабриками, яхтами и отелями). Я бежала от невежд, которые бодро заняли посты образованных людей, возглавив факультеты, школы, издательства, газеты. Я бежала от победителей, завоевавших целиком, до последней пяди, свое новое маленькое государство, с их масленой сердечностью и опереточным патриотизмом. Для меня непереносима вонь их триумфа.

---
Культурный пейзаж Хорватии динамичен и изменчив, поэтому там гораздо интересней, чем где бы то ни было. Скажем, я знаю одного редактора, который стал шефом полиции, и одного профессора эстетики, который стал штатным военным консультантом. Еще я знаю нескольких воров, сделавшихся гуманистами, и нескольких гуманистов, сделавшихся ворами. Писателей, ставших военными преступниками, и военных преступников, сделавшихся писателями. Мало того, я знаю писателей, которых вычеркнули из литературы за то, что они хотели просто быть писателями.
Быть хорватским писателем – замечательно, потому что тогда вам в жизни скучать не придется.
[…]
Самой важной причиной существования хорватского писателя является то, что он – не сербский писатель. То же относится к сербским писателям: главное – они не хорваты. В сущности, все главные причины, по которым так здорово быть хорватским писателем, относится также к сербским писателям. И к боснийским. И к иным тоже.

---
В конце двадцатого века человек сделался собственной любимой игрушкой. Он занят тем, что делает и переделывает, изменяет и снова преображает себя.

---
Среда, оставленная им, редко прощает эмигранта-писателя. То, что до отъезда его предавали публичной казни, плевали ему в лицо, прилюдно набрасывались на него, делая его жизнь невыносимой, угрожали, звонками среди ночи выгоняли его из страны, публиковали в печати номер его телефона, чтобы к травле присоединились и другие (и те присоединились, и с удовольствием); то, что его вычеркнули из общественной жизни, занесли его имя в черные списки, не давали ему публиковаться, публично издевались над ним, исключили его из своих рядов, изъяли его книги из публичных библиотек и из школьных программ, объявили его предателем родины и врагом нации, - тот факт, что все это было проделано коллегами и друзьями, с которыми писатель работал и с кем был тесно связан уже лет двадцать (все перечисленное, по случаю, произошло со мной) – это все не в счет. Отъезд эмигранта лишь подтвердил, что они были правы.
Те, кто остался, никогда не утратят интереса к тому, кто отбыл, - мучителей всегда притягивают их жертвы.
[…]
Те, кто оставил свой дом по причине национализма, научатся принимать к сведению, что национализм и эмиграция неразделимы, хотя бы потому, что никак не сочетаются. Эмигрант должен помнить, что своим отъездом он поставил индивидуализм выше коллективизма; что предпочел «фундаментально прерывистое состояние бытия» ложной национальной беспрерывности; что он таким образом предпочел свободу при отсутствии «корней» «корням» и «колыбели»; что то, от чего он бежал, - это как раз те «отцы-основатели», их заветы, квазирелигиозные постулаты, их риторика принадлежности месту, их исторические и географические вехи, их общепризнанные враги и герои» (Сэд); что он по собственной воле покинул упрямый, исключительный, самозабвенный, агрессивный гомон изолированного племени, готового закидать камнями каждого, кто не такой, как они.

---
В конце 1999 года в маленьком американском городке Литтлтон в штате Колорадо, как раз когда НАТО бомбила Югославию, двое школьников застрелили пятнадцать своих одноклассников. Рассказывая о том, как жители городка пришли возложить у школы цветы, один подросток, чуть не плача, говорил:
- Это было потрясающе. Даже лучше, чем показывают по MTV.
Злорадство, приписываемое балканским народам и выраженное в проклятии: «Пусть околеет корова у моего соседа!», в наши дни выражается иначе: «Пусть твой дом покажут по CNN!»

---
Мне кажется, интеллектуалов заклинило на осмыслении своих позиций, роли и участия в происходящем в тот самый момент, когда Homo sapiens благополучно эволюционировал в Homo scaenicus (Человека развлекающегося).

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/569665.html#comments

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями