Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Бернхард Шлинк

ТРИ ДНЯ
(СПб.: Азбука-классика, 2010)

Для меня этот писатель принадлежит к кругу тех авторов, чьи книги я брошусь читать, едва увидев имя на обложке. Рефлекс, да. Бернхард Шлинк? – Надо хватать!
Шлинк воплощает многие, если не все мои идеалы – как литератор и как человек.
Наверное, все-таки пора сказать: люблю. Да, это один из любимых моих писателей.
Первое потрясение от романа «Чтец» в 2009 году продолжилось знакомством с его «Возвращением», сборниками рассказов «Другой мужчина» и «Летние обманы», вскоре я намереваюсь попробовать почитать детективную серию Шлинка о Зельбе (хотя обычно я детективов практически не читаю, сделаю исключение для него).
И вот – еще одна его книга. Роман «Три дня», просто напрашивающийся на то, чтобы быть воплощенным кинематографически (надеюсь, это вскоре случится, проза Шлинка просто создана для перевода на язык кино!)

Чем же он мне так мил, этот известный немецкий писатель?
Редчайшим сочетанием, дивным в мире литературы – раз, и в мире мужчин – два.
Сердце замирает, когда видишь автогонки на чудовищно скоростных болидах, скачки на норовистых конях, парашютные прыжки…
Все это – управление чем-то, что трудно подчинить себе, что имеет свою собственную природу, отличную от человеческой-управляющей.
Наблюдение – это другое. А вот обуздание…
Шлинк – хладнокровный и опытный объездчик сложнейших, опаснейших эмоций. Равного ему в этом искусстве среди современников я не знаю.

Понимаете, очень часто эмоциональная сфера человека в искусстве является чем-то самоценным, да практически всегда, просто объектом изображения. Все наблюдают прыжки на передних и задних копытах дикого мустанга. Фиксируют. Любуются. А взобраться на него – увольте, давайте уж лучше на комфортабельном седане…
Можно, конечно, вспомнить славные традиции русской классики. Но описывая беснование, большинство из известных авторов бесновались и сами. Будучи, так сказать, сами теми еще дикими конями…
Есть небольшая когорта писателей-рассуждателей, пребывающих вне бренного эмоционального света – того, в котором кипят и клокочут их соотечественники и современники. «Оттуда» они могут с успехом давать нам советы. Перед некоторыми из них можно склониться, молитвенно сложив ладони. Но – не «втёмную». А то немало я видела (и читала) проповедующих воду, а дующих коньяк, в книжках призывающих к любви, а в блогах – «рэзать».
По мне уж лучше дуэлянты Александр и Михаил, игрок Федор, еретик Лев и прочие эмоционально необузданные личности – они сами на себе ездили…

Но Шлинк… Как ему это удается? Он отважен и спокоен одновременно.
Не знаю никакого другого из современных писателей, кто брался бы за острейшие и тревожнейшие темы, при этом не скатился бы ни в безоценочный натурализм, ни в бабье или полууголовное истерическое кликушество (омерзительное мне в мужчинах), ни в дешевое холодное морализаторство. Сохраняя милосердие и теплоту – и разум способным связывать мир наших чувств с философией, экономикой, политикой, законом… Невероятно!

О терроризме у нас серьезной, не развлекательной (боевики) и не пропагандистской (агитки) художественной литературы не пишется. (Приятным исключением стала для меня книга «Край обетованный» Харуки Мураками – об организаторах и исполнителях теракта в Токийском метро, совершенного членами секты «Аум Синрикё». Но эта книга – всё таки, скорее, нон-фикшн).
(Серьезная, глубокая, хорошая книга, о ней – тут: http://l-eriksson.livejournal.com/474174.html#cutid1 )

А ведь это целая область человеческих эмоций, нуждающаяся в изучении и понимании, если мы уже и на законы об экстремизме замахиваемся, пора бы попытаться дотошно и достоверно поразбираться – какие корни это имеет и как проживается!
Тема эта долгое время была для Германии очень больной. Я еще ребенком помню, как часто мелькали в новостях страшные истории о левоэкстемистских кровавых выходках – похищениях людей, убийствах, взрывах. Удивляло (и завораживало), во-первых, странное злорадство, с которым сообщалось об этом – в семидесятых мы еще терроризма определенно не осуждали, а смотрели – кого терроризируют, а тогда уже и оценивали факты. Во-вторых, у многих из этих организаций были названия, вызывающие много странных аналогий. Все эти «красные армии», все эти звезды…

Шлинк описывает «террориста и его друзей», собравшихся отпраздновать его возвращение из тюрьмы после двадцатитрехлетнего срока заключения (помиловали, а так он был осужден пожизненно). Трехдневный уикенд раскрывает секреты и расставляет акценты. Друзья, собравшиеся встретить бывшего матерого и несгибаемого политического борца (и убийцу), представляют собой очень разные типы – как психологические, так и социальные, и их суждения о множестве вопросов, касающихся прошлого и будущего как их друга Йорга, так и Европы, семидесятых годов ХХ века и современной, можно считать вариантами реакции на реальность – вариантами, из которых мы можем выбрать свой.
Заодно и попробовать представить себе, что из этого вышло там, тогда, у них.

И что может выйти у нас сейчас, в стране, где гораздо хуже дело обстоит с сознательной и самостоятельной управляемостью эмоциями и поступками – как у писателей, так и у читателей…

Цитаты:

---
Как же мы беззащитны в бессонные ночи! Отданные во власть глупым мыслям, с которыми наш бодрствующий ум справился бы в два счета, во власть безнадежного уныния, от которого в дневное время ты спасаешься мелкими достижениями вроде постиранного белья, удачно припаркованной машины, тем, что утешил кого-то из своих друзей, отданные во власть тоски, которую мы одолеваем физическим утомлением, сражаясь за победу на теннисном корте, изнуряя себя бегом трусцой или подниманием гирь. В бессонные ночи мы включаем телевизор или хватаемся за книгу, с тем, чтобы, так и не уснув, добиться только того, чтобы наши веки сомкнулись и мы вновь стали жертвой глупых мыслей, безнадежного уныния и печали.

---
Разве не больной человек тот, кто убивает людей не в порыве страсти или отчаяния, а на холодную голову и будучи в здравом рассудке? Разве здоровый человек не займется каким-то другим, более полезным делом? Слушая разговоры Кристианы и ее друзей о РАФ и «Немецкой осени» и о помиловании террористов, Маргарета не могла избавиться от ощущения, что это какая-то нездоровая тема, что речь в ней идет о недуге, которым больны террористы и которым от них заражаются беседующие. Как можно, будучи в здравом уме, рассуждать о том, возможно ли исправить мир путем убийства? Станет ли общество лучше, если помилует убийц? Все эти разговоры делали много чести безобразной отвратительной болезни! Нет, все, на что была способна Маргарета, - это сострадание к таким больным людям. Или этого мало? […]
Нет, того сочувствия, которое она испытывала к Кристиане, Йоргу, да и к гостям, было вполне достаточно. Это чувство не было сродни милостыне, подав которую ты поскорее спешишь прочь. Маргарета порадовалась, что скоро опять будет одна. Но сейчас, пока гости не разъехались, она будет стараться сделать все возможное, чтобы больные не разболелись еще больше.

---
Меланхолия высокого неба и бескрайних просторов. Взор ни на чем не задерживается, не может зацепиться ни за дерево, ни за колокольню, ни за столбы и провода линии электропередачи. Он не встречает ни гор вдалеке, ни города поблизости: пространство здесь ничем не ограничено и не обозначено в своих пределах. Взор теряется в пустоте. Заезжий гость и сам теряется вместе с ним, растворяясь в пространстве, это наводит на него тоску и в то же время оказывает такое могущественное воздействие, что его охватывает непреодолимое желание поддаться этому влиянию. Просто раствориться в пространстве.

Перед человеком, родившимся и выросшим тут, решившим посвятить себя какой-то профессии и завести семью, неизбежно встает выбор: оставаться или уезжать. Остаться малой песчинкой под этими небесами и в этой пустоте или возвыситься ценою жизни на чужбине. Даже тот, кто принимает решение бессознательно, чувствует: если он останется здесь, то жизнь его умалится, не успев даже начаться, а уехать – значит не просто покинуть свою деревню, а навсегда проститься с этой жизнью. С жизнью, которая хоть и узко скроена, но преисполнена красоты: поэтому-то заезжие гости потом возвращаются, чтобы купить здесь дом или усадьбу и по выходным растворяться в пространстве. Их не пугает, что эта узость вмещает в себя также и безобразное. Они не страдают от однообразия, не испытывают ощущения, что делают то, чего можно бы и не делать, не впадают в бездеятельность или озлобленность и не становятся пропащими людьми.

И так было всегда. Всегда были люди, которые оставались и которые уезжали, и люди, которые жили отчасти в городе и отчасти в деревне. Всегда приходилось решать: смириться тебе с существующим или ринуться в неизвестность, и спокон веков всегда находились люди, которые могли позволить себе упиваться меланхолией, не поддаваясь ее власти. Маргарета сердилась, когда слышала празднословные рассуждения об упадке этого пустынного края, широко и просторно раскинувшегося между большим городом и морем. Она не считала, что при социализме все было лучше, и, судя по тому, что знала об этом, не верила, что лучше было когда-то при помещиках-юнкерах. Она не думала, чтобы это зависело от той или иной политической или экономической системы. Все дело было в меланхолии. Ее печать лежала на людях и на всем остальном. […]
Запоздалое смирение, пришедшее к ней с годами, было неполным, так как она сохраняла за собой городскую квартиру, которой они владели вместе с Кристианой. Но ее садовый домик, ее скамейка возле ручья, ее прогулки по полям, ее переводы, ее уединение – все это представляло собой версию той малой жизни, от которой она пыталась сбежать, и она это сознавала. Она ненавидела меланхолию, когда та переходила в гнетущую депрессию. Но, как правило, меланхолия была ей мила. Она даже склонна была верить в целительность меланхолии. Растворяясь в созерцании высокого неба или широкого земного простора, человек освобождается от того, что заставляло его страдать.

---
Карин продолжила свою речь:
- По-твоему, Йорг – ничтожество, если он не будет тем, кем собирался стать? По-твоему, ничтожества все, чьи надежды не исполнились? В таком случае мало останется таких, кто что-то значит. Я не знаю ни одного человека, чья жизнь сложилась бы так, как он когда-то мечтал.
[…]
Эберхард рассмеялся:
- Бывает, что тебе с неба сваливается такое, о чем ты даже не мечтал. Однако это не меняет дела, и в большинстве случаев мечты так и остаются мечтами. Я самый старший среди нас, и я тоже не знаю ни одного человека, чьи мечты бы исполнились в действительности. Это не значит, что вся жизнь пошла насмарку: жена может быть мила тебе, даже если ты женился не по великой любви, дом может быть хорош, даже если не стоит под сенью деревьев, профессия может быть респектабельной и вполне сносной, даже если не изменяет мир. Все может быть вполне достойным, даже если это не то, о чем мы когда-то мечтали. Это еще не причина для огорчений и не причина, чтобы добиваться чего-то насилием.
- Не причина для огорчений? – Марко сделал глумливую гримасу. – Вы хотите все прикрыть красивенькой ложью?
Хеннер нащупал руку Маргареты и пожал ее под столом . Она улыбнулась ему и ответила на его пожатие.
- Нет, сказала она. – Это не причина для огорчений. Мы живем в изгнании. Мы теряем то, чем были, чем хотели быть и чем, возможно, нам предназначено было стать. Вместо этого мы находим другое. Даже когда нам кажется, что мы нашли то, что искали, это на самом деле оказывается чем-то другим. – Она еще раз пожала руку Хеннера. – Я не хочу спорить о словах. Если ты видишь в этом причину для огорчений, я могу тебя понять. Но так уж оно есть… Разве что… - Маргарета улыбнулась. – Возможно, в этом сущность террориста. Он не может вынести мысли, что живет на чужбине. Взрывая бомбы, он отвоевывает край, откуда он родом и где жили его мечты.
- Мечты? Йорг боролся не за мечту, а за то, чтобы сделать мир лучше.
Дорле громко расхохоталась:
Где-то я прочитала: «Fighting for peace is like fucking for virginity*». Иди ты со своей борьбой!
(* - «Бороться за мир – это все равно что трахаться ради спасения девственности»).

---
Но как было обойтись без разговоров? Только предельно счастливые и безнадежно несчастные обходятся без них.

---
- Некоторые темы, проблемы, положения, не будучи опровергнуты, в один прекрасный день просто уходят с повестки дня. Они звучат фальшиво. Тот, кто отстаивает их горячо, ставит себя в смешное положение. Когда я поступил в университет, признавался только экзистенциализм; когда я его заканчивал, все восхищались аналитической философией, а двадцать лет назад вернулись Кант и Гегель. Ни проблемы экзистенциализма, ни проблемы аналитической философии так и не получили окончательного разрешения. Просто они всем обрыдли.
[…]
- Оттого проблемы и возвращаются снова, что не были разрешены. И РАФ тоже вернется. Иначе, чем тогда. Но вернется. А так как капитализм стал глобальным, то и борьба с ним будет вестись в глобальном масштабе – решительнее, чем прежде. Хотя нынче стало немодно говорить об угнетении, отчуждении, бесправии, это еще не значит, что такого не существует. Молодые мусульмане в Азии знают, против чего им бороться, а в Европе это знают ребята из французских предместий, а на восточно-германской низменности этого хотя еще и не поняли, но все же почувствовали. Брожение уже началось. И если мы все объединимся…
- Наши террористы позиционировали себя как часть нашего общества. Это и было их общество, они хотели его изменить и думали, что добиться этого можно только насилием. Мусульмане хотят не изменить наше общество, а разрушить. Так что лучше уж забудьте вашу великую коалицию террористов! – Андреас закончил ироническим вопросом: - Или вы хотите, чтобы ваша новая РАФ тут все разбомбила и построила на голом месте государство Аллаха?

Хеннер подумал о своей матери. Иногда она терроризировала его своей требовательностью, упреками, своим нытьем и придирками, своими точно рассчитанными обидными замечаниями. Она больше не участвовала в игре, в которой ты стараешься быть любезным с ближними, чтобы и они тоже были с тобой любезны. Для нее эта игра уже не стоит свеч. Какой смысл сегодня быть любезной, чтобы завтра ей ответили такой же любезностью, если до завтра она, возможно, не доживет? Может быть, то же самое происходит и с настоящими террористами? Может быть, они перестали играть по правилам из-за того, что соблюдение правил не приносит им никакой пользы? Потому что те из них, кто беден, не имеют шансов на успех, а те, кто богат, поняли все притворство, лживость и пустоту этой игры? Он спросил Маргарету.

- Женщинам это знакомо. Они играют по правилам и ничего от этого не выигрывают, потому что это – мужская игра, а они женщины. Поэтому некоторые говорят себе, что раз так, то они обязаны соблюдать правила. Другие надеются, что если они будут особенно скурпулезно соблюдать правила, то когда-нибудь все же дождутся того, что им позволят участвовать в игре на равных правах с мужчинами.
- А ты?
- Я? Я постаралась найти себе уголок, где смогу играть одна. Но я могу понять женщин, которые чувствуют, что не обязаны соблюдать правила. Я могу понять, почему среди террористов было так много женщин.
- А ты бы могла…
- То есть если бы у меня не было собственного уголка? - Она засмеялась и взяла его за руку. – Тогда бы я подыскала себе другой…

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/568439.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями