Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Габриэль Гарсиа Маркес

ГЕНЕРАЛ В СВОЁМ ЛАБИРИНТЕ
(М.: АСТ; Астрель, 2011)

Написать в Колумбии роман о финале жизни Симона Боливара - это все равно, что в России сочинить нечто подобное о Пушкине. Это такая же великая провокация, рискованная хохма и такое же тонкое искушение. Увы, у нас не было для этого своего Маркеса. И Пушкин остался героем или более или менее научных исследований, или не в меру пафосных личных измышлений в стихах и в прозе или разных малоприличных анекдотов, а исключения лишь подтвердили тенденцию…

А Маркес – смог, потому что это Маркес. Умный, тонкий, нежный, ядовитый, безбашенный, очаровательный, он проделал этот фокус еще в 1989 году...

Пересказывать реальные события жизни Личности, интересной и важной для множества людей - бессмысленно, измышлять собственную версию и подоплеку кощунственно, а, между тем, делать это все нужнее.

Пушкин нам нужен живым. И Боливар нужен, очень нужен живым – жителям Латинской Америки!
(Обе фигуры, по едко-иронической терминологии Виктора Пелевина, давно превратились в «мардонги». Рассказ «Мардонги» - здесь: http://pelevin.nov.ru/rass/pe-mard/1.html)


А для меня этот роман явился самым понятным примером того, что, собственно, собой представляет «мистический реализм». Любому, кому, как и мне - долгое время - не совсем ясен этот термин, советую прочесть, хотя бы чтобы разобраться.
В том числе и с тем, что можно и чего нельзя делать с Пушкиным.
Ну и все читатели-почитатели Маркеса, я думаю, согласятся с тем, что это здорово!
Полагаю, с этим согласился бы и Боливар, кабы был жив и мог прочитать роман о себе. А возможно, и Пушкин...


Цитаты. Большие, яркие, разнообразные:

«Он никогда не начинал первым, ибо не знал никаких правил, как соблазнить женщину, каждый раз все было по-разному, особенно начало. "В любовной преамбуле всякая ошибка непоправима", - говаривал он. Тогда он был уверен в успехе, потому что все препятствия были устранены заранее, поскольку решение принадлежало ей.
Он ошибся. Миранда была не только красива, она обладала чувством собственного достоинства, так что он не скоро понял, что на этот раз должен начинать первым. Она предложила ему сесть, так же как через пятнадцать лет в Онде, друг напротив друга, на разных скамьях, и так близко, что колени их почти соприкасались. Он взял ее за руки, привлек к себе и хотел поцеловать. Она позволила ему приблизиться до тех пор, пока не почувствовала его дыхание, и отстранилась.
- Всему свое время, - сказала она.
Та же фраза звучала после каждой его попытки, которые он предпринимал потом. Около полуночи, когда дождь стал проникать сквозь щели в крыше, они все еще сидели друг напротив друга, держась за руки, и он читал ей свои стихи, которые в те дни ему все время вспоминались. Это были восьмистрочные строфы, хорошо составленные и хорошо зарифмованные, где нежные слова любви чередовались с военной удалью. Они понравились ей, и она назвала три имени, пытаясь угадать автора.
- Это один военный, - сказал он.
- Который воюет на поле брани или в гостиных? - спросила она.
- И там, и там, - ответил он. - Это самый великий и самый одинокий человек, который когда-либо жил на свете.
Она вспомнила, что сказала своему отцу после завтрака у сеньора Хислопа.
- Это может быть только Бонапарт, - сказала она.
- Почти, - сказал генерал, - однако нравственная разница огромна, поскольку автор этих стихов не позволит, чтобы его короновали.
Позже, по мере того как она все больше его узнавала, она с удивлением спрашивала себя: знал ли он, что его мимолетная острота окажется сутью всей его жизни. Но в ту ночь ей это в голову не приходило, она старалась вести себя так, чтобы сдерживать его и в то же время не обидеть, не сдаться под напором его атак, все более настойчивых с приближением рассвета. Она позволила ему несколько раз поцеловать себя, впрочем, достаточно невинно, но не более.
- Всему свое время, - говорила она ему.
- В три часа дня я навсегда уеду отсюда на гаитянском пакетботе, - сказал он.
Она ответила на его слова ослепительной улыбкой.
- Во-первых, пакетбот не выйдет в море до пятницы, - сказала она. – И кроме того, пирог, который вы заказали вчера сеньоре Турнер, доставят сегодня к вашему ужину, который вы разделите с женщиной, ненавидящей меня больше всего на свете.
Женщину, ненавидевшую ее больше всего на свете, звали Хулия Кобьер, это была красивая и богатая доминиканка, тоже высланная на Ямайку, в доме которой, как говорили, он не раз оставался ночевать.
Этим вечером они собирались вдвоем праздновать ее день рождения.
- Вы информированы лучше, чем мои шпионы, - сказал он.
- А вам не приходило в голову, что я и есть один из этих шпионов? - спросила она.
Он понял значение этих слов в шесть часов утра, когда вернулся домой и увидел своего друга Феликса Аместоя, мертвого, без кровинки в лице, у себя в гамаке, там, где должен был находиться он сам, если бы не ушел на якобы любовное свидание. Сон сморил его друга, который ждал его возвращения, чтобы получить срочные указания, и один из его рабов, им же и освобожденный, которому заплатили испанцы, убил Феликса, нанеся одиннадцать ударов ножом, в уверенности, что это сам генерал. Миранде, знавшей о готовящемся покушении, не пришло в голову ничего другого, как помешать заговорщикам именно таким образом».

Боливар на деньгах (Колумбия):

«Самым худшим в  этом путешествии было вынужденное  безделье. В какой-то из  вечеров  генерал,  которому  надоело  в  отчаянии  мерить  шагами  узкое пространство   под  холщовым   тентом,   приказал  остановить  судно,  чтобы прогуляться по берегу. В засохшей грязи они  увидели следы, похожие на следы птицы, огромной, как страус, и тяжелой, как вол,  но  гребцы - и в голосе их не ощущалось  никакого  удивления -  пояснили, что в  таких пустынных местах промышляют люди, огромные, как сейбы, с гребешками и лапами, как у петуха. Он посмеялся   над   этими   россказнями,   как   смеялся   всегда   над   всем сверхъестественным, однако затянул прогулку  дольше, чем предполагалось, и в конце  концов пришлось тут же  и  разбивать  лагерь,  несмотря на возражения капитана и некоторых из его адъютантов, которые считали  это место опасным и проклятым. Он провел ночь, мучимый жарой, укусами комаров, которые, казалось, проникали сквозь ткань душной москитной сетки, и пугающим рычанием пумы, всю ночь не дававшим ему заснуть. Около двух часов  ночи  он пошел поговорить  с часовыми,  сидевшими вокруг  костра  Только на  рассвете, когда первые  лучи солнца  позолотили  обширную, раскинувшуюся вокруг болотистую  местность, он отказался от своего намерения, из-за которого не спал всю ночь.
     - Ладно, -  сказал он, - придется  уезжать, так и  не познакомившись  с нашими друзьями, которые ходят на куриных лапах".

Боливар на стенах (Венесуэла):

«Этой ночью, когда он бродил под навесом, где были развешены гамаки, он увидел женщину, которая смотрела на него, и удивился, почему она не удивляется его наготе. Он даже услышал песенку, которую та напевала: "Скажи, что никогда не поздно погибнуть от любви". На крыльце дома стоял еще не ложившийся спать слуга.
- Здесь есть какая-нибудь женщина? - спросил его генерал.
Слуга уверенно ответил:
- Достойной вашего превосходительства нет.
- А недостойной моего превосходительства?
- Тоже нет, - сказал слуга. - Здесь на целую лигу вокруг нет ни одной женщины.
Генерал был уверен, что видел ее, и долго искал женщину по всему дому. Он настоятельно велел своим адъютантам вызнать, кто она такая, а на следующий день задержал отплытие на час, однако был вынужден удовлетвориться тем же ответом: здесь нет ни одной женщины. Он промолчал. Но пока длилось путешествие, каждый раз, когда он вспоминал об этом, настаивал, что видел ее. Хосе Паласиос пережил его на много лет и потратил очень много времени, чтобы восстановить в памяти свою жизнь рядом с ним, так что ни одна деталь, даже самая незначительная, не была забыта. Единственное осталось невыясненным: что это было за видение той ночью в Пуэрто-Реаль - сон ли, бред, а может, привидение».

«Выбор пал на такого врача, который как нельзя лучше отвечал бы пожеланиям генерала. Его звали Эркулес Кастельбондо, это был старик, благостный, огромный и спокойный, со сверкающим лысым черепом и с терпеливостью утопленника, которая уже сама по себе уменьшала чужое страдание. Своей недоверчивостью к другим лекарям и врачебной смелостью он славился по всей округе. Он прописывал шоколадный крем и плавленый сыр от разлития желчи, советовал заниматься любовью во время переваривания пищи, считая это паллиативным средством для продления жизни, и беспрерывно курил вонючие самокрутки, которые сворачивал из грубой бумаги, и советовал всем своим больным делать то же самое - как лекарство от всех болезней. Сами пациенты говорили, что он никогда никого полностью не вылечил, но поддержал их своим пышным красноречием. Улыбался он широкой простодушной улыбкой.
- У других врачей больные умирают точно так же, как у меня, - говорил он. - Только мои умирают в хорошем настроении.
Он приехал в коляске сеньора Бартоломе Молинареса - она много раз в день привозила и увозила нежданных визитеров, пока генерал не запретил приезжать к нему без приглашения. Врач был одет в белый неглаженый костюм из льняного полотна и держал над головой зонтик, настолько дырявый, что тот скорее мог служить приспособлением для душа, чем для защиты от дождя; карманы его были набиты разнообразной едой. Первое, что он сделал после обмена приветствиями, - попросил прощения за вонючую сигару, которую держал во рту наполовину недокуренной. Генерал, который не выносил табачного дыма не только в те времена, но и вообще всегда, с легким сердцем простил его.
- Я привык, - сказал он. - Мануэла курила еще покрепче ваших, даже в постели, и дышала на меня дымом, придвигаясь ко мне ближе, чем вы.
[…] Доктор Кастельбондо оказался для генерала человеком, ниспосланным свыше. Его научные безумства вызвали у генерала сильное воодушевление, он разделил с доктором его трапезу, состоявшую из засахаренных насекомых, молочного пряника с миндалем, какой-то чертовщины из крахмала маниоки - всего, что было у него в карманах и что генерал любезно принял и по рассеянности съел».

Керамические фигурки, иллюстрирующие жизнь Боливара (Куба)

«В Мехико его удивила чистота воздуха и чистота улиц, ослепили изобилием городские рынки, где продавались яркие гусеницы, живущие на агавах, броненосцы, речные черви, мушиные яйца, ящерицы, личинки черных муравьев, горные кошки, водяные тараканы с медом, кукурузные осы, игуаны домашнего разведения, гремучие змеи, всевозможные птицы, карликовые собаки и еще какая-то пища, которая шевелилась и двигалась, ибо была еще жива. "Они едят все, что двигается", - сказал он. Его поразили прозрачные воды многочисленных каналов, пересекающих
город, барки, раскрашенные в цвета доминиканского флага, красота и пышность растений. Но его угнетали краткость февральских дней, замкнутость индейцев, вечный дождь, все то, от чего у него позднее будет сжиматься сердце в Санта-Фе, в Лиме, в Ла-Пасе, на всем протяжении и по всей высоте Анд и что он впервые испытал тогда».


Портрет возлюбленной Боливара, Мануэлы Саенс

«Во вторую неделю декабря через Санта-Марту проезжал полковник Луис Перу де Лакруа, молодой ветеран наполеоновской армии, - до недавнего времени он был адъютантом генерала, - и первое, что он сделал после визита к генералу, - написал письмо Мануэле Саенс об истинном положении вещей. Как только она получила письмо, то сразу же выехала в Санта-Марту, однако в Гуадуасе ей объявили, что она уже опоздала предложить ему свою заботу. Это известие вычеркнуло ее из жизни. Она жила среди теней прошлого, и единственной ее заботой стали два кофра с бумагами генерала, которые она обнаружила в одном надежном месте в Санта-Фе, - до тех пор, пока генерал О'Лири не забрал их несколько лет спустя согласно распоряжениям генерала. Генерал Сантандер одним из своих первых государственных указов выслал ее из страны. Мануэла покорилась судьбе с достоинством и с ожесточенным сердцем, сначала уехала на Ямайку, а потом в обиде и печали закончила свои дни в Пайте, грязном портовом городке на побережье Тихого океана, где останавливались китобойные суда со всего света. Там она перемогала забвение с помощью вязания на спицах, курила табак, который покупала у погонщиков мулов, и, пока ей позволял артрит, делала леденцы в виде фигурок зверьков, которые продавала морякам. Доктора Торна, ее мужа, зарезали ножом в одном из закоулков Лимы какие-то грабители, и по завещанию ей досталась сумма, равная той, какую она принесла ему в приданое, но эти деньги так и не были ей переданы. Три человека нанесли ей визиты, послужившие утешением в ее одиночестве: маэстро Симон Родригес, с которым она поделила пепел славы; Джузеппе Гарибальди, итальянский патриот, который возвращался на родину после войны с диктатурой Росаса в Аргентине, и писатель Герман Мелвилл, который плавал по морям, добывая материал для "Моби Дика". Уже пожилая, беспомощно лежащая в гамаке после перелома бедра, она предсказывала судьбу по картам и давала советы влюбленным. Умерла она во время эпидемии чумы в возрасте пятидесяти девяти лет, и ее хижина вместе с бесценными бумагами генерала, среди которых были и его любовные письма к ней, была сожжена санитарной полицией. Как сказали Перу де Лакруа, единственными реликвиями, которые остались из личных вещей генерала, были прядь его волос и перчатка».

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/545007.html#comments

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями