Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Стивен Спендер

ХРАМ
(М.: Глагол, 2006)

Разлилось лето половодьем: ретивому садовнику не снилось
Столь бурное цветенье.
Воскресный день предрек озера, смуглые тела
И красоту загара.
У.Х.Оден
(январь 1931)

netnenado – один из моих главных культуртрегеров – привезла мне эту книгу, что и явилось более чем весомой рекомендацией. (Это помимо тени Иосифа Бродского, которая, падая на явления и персоны культурного мира, вызывает у меня желание узнать их и попытаться понять).

Говорить о том, что эта книга показана всем, попросту опасно, потому что… Тут для меня закольцовывается смысл того, что мне показал и чему научил этот роман.

Эпатирующая гомоэротика стала причиной того, что я в некой растерянности – с одной стороны большинство людей, пишущих о «Храме» Стивена Спендера, в том числе и на «официальных» книготоргующих сайтах, только ее и видят; с другой же стороны мне это интересно в самой минимальной степени как человеку с другой секс./ориентацией и в придачу не первой молодости, связанной с бесповоротным уходом пылкой влюбчивости. И я-то, полагаю даже не «грешным делом», а пожилым своим «безгрешным делом» увидела в романе множество иных вещей, гораздо более важных, серьезных и значимых.
Тем же, кто совершенно не является «падающим ангелом» (этот оборот оттуда, и это мне понравилось!) и не сочувствует им, рекомендую идти моим путем, или не ходить вовсе.

Итак, летом 1929 года не совсем обычный девятнадцатилетний студент едет из чопорной Англии в тогда еще очень вольную Германию – потусоваться, мир посмотреть и себя показать.

Он умен, талантлив, любопытен, но жизни совершенно не знает, склонен очаровываться и раздражаться по малейшему поводу – как все юнцы. Нравятся же ему и девушки, и парни. Но все девушки вокруг почему-то все больше дуры, так что девушек поменьше, впрочем, и парни не без этого – есть и настоящие юные философы и отъявленные болваны.
Лето прекрасно, молодость пьянит, есть с кем и погулять, и поцеловаться, и поговорить… Две трети книги герой с удовольствием делает и то, и другое, и третье.

А потом он уезжает домой и возвращается в прежние, любимые места лишь поздней осенью 1932 года. И словно попадает в совсем другой мир. Прежние друзья и подруги странным образом изменились. Изменился и он сам, и осознает это, но превращение ликующей от собственной юности, красоты, дерзости, влюбленности – разной, но кажущейся более-менее однородной компании в непримиримо враждебные группы, да и вовсе распад связей между ними – печалит героя, повергает его в растерянность.

Я поймала себя на узнавании ситуации. И не только связанной со своей студенческой, юношеской «площадкой молодняка», но и – увы – с политической ситуацией вокруг, с наступившими внезапно страшными переменами. Вокруг меня, если точнее. Как и вокруг героя «Храма». Многие вчерашние приятели, с которыми пили, кокетничали, до утра разговаривали за жизнь – переменились, словно чудищем каким-то укушенные. Поднимает голову фашизм, и если б одни дегенераты и продажные существа стремились к этому Молоху под крыло! Увы… Среди них так много знакомых, дорогих, любимых лиц… Вместо собственных, наивно-выстраданных истин – заемные фразы полусумасшедших и подлых вождей, «назначающих» в виновники всех бед – твоего лучшего друга…
Вот уже и опасная бритва в руках, и вот-вот в них окажется оружие посерьезнее…
Но ведь каждый человек – храм, что же мы делаем, братцы!

Стихи Стивена Спендера, вплетенные в ткань романа, стоят к нему эпилогом.

В ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОМ
I
Каприз Времен, верховный судия,
Не смерть провозглашает, а любовь друзей.
Под куполом небесным, под палящим солнцем
Стоит нагое трио: новый, загорелый немец,
Приказчик-коммунист* и англичанин – я.

Но возвратись лет на двенадцать вспять,
                                                     усталая планета:
Готовы двое к бою, в солдат обращены, –
Или вертись вперед еще с десяток лет:
И третий – тот приказчик с обидой на весь
                                                      мир в глазах –
Возводит свой эдем кровавыми руками,
Возводит на останках наших мирный рай.
II
Надеюсь, мертвецы, завистники при жизни,
Постигли строгую премудрость праха
За долгие века и упокоятся, чтоб не являться впредь

Ни на погосте, ни в конце аллеи,
И не стонать у городской черты,
У нового завода, за грядками последних огородов.

Отцы убиты, да, но где же та вражда,
Что душу Гамлета объяла на ступенях замка?
Ничем не омрачен наш краткий мирный путь,
Мы вместе, мы втроем, и не грозит судьба
Ни одному из нас своим перстом суровым.
III
Отцов страдания, их душ терзания,
Жестокость циника – премудрость тайная:
Что есть история, сплошь на останках бренных?
Лобзанья черепов на поворотном круге
Или война, где каждый из троих – убийца друга…

Прожив свой миг и вместе, и в разлуке,
Погибли все, навеки разлучась.
Лопата, ком земли, последний, смертный час.

(Примечание l_eriksson: * - на самом деле – нацист, в 1929 году легкомысленно назвваший себя «коммунистом»)

Цитаты:

---
- Как только становишься художником – если, конечно, тебе сопутствует успех, - у тебя должна выработаться творческая манера, благодаря которой ты пользуешься широкой известностью, то есть превращаешься в производителя определенного рода продукции, чем и славишься. Этим я заниматься не хочу. До поры до времени я хочу жить здоровой телесной жизнью, а не изготавливать стереотипные копии своей души на потребу торговцам произведениями искусства.
- Значит, молодежь, самостоятельно строящая свою жизнь, и есть та самая новая Германия? Значит, это и есть Веймарская республика?
- Да, для очень многих представителей нашего поколения это именно так. Возможно, после всех испытаний, выпавших на долю Германии, мы, немцы, просто устали. Быть может, после войны и нескольких лет голода нам, чтобы перезарядить свои жизни, как батареи, необходимо поплавать, поваляться на солнышке и позаниматься любовью. Нам нужны наши жизни, ведь мы должны прийти на место людей, которые уже превратились в покойников.
- Чем же все это кончится?
- Не знаю, быть может, чем-то удивительным – осмыслением ценности бытия, жизни ради самой жизни, нового мира, подобного новой архитектуре, но не материального – Он рассмеялся, - А может, вовсе и не этим, может, чем-то ужасным, чудовищным, гибелью!

---
Хороший фотограф не похож на художника, преобразующего то, что он видит, он похож на охотника, выслеживающего некого особого зверя, которого в некий особый момент ему удается под своим особым углом зрения разглядеть более отчетливо, чем другим охотникам. Однако этот зверь, каким бы особенным ни был он для фотографа, в его собственной душе не рождается. Зверь даруется ему внешним миром, от которого фотограф всецело зависит. Фотография – это восприятие зрительных образов мира, красивых девушек или парней, застигнутых врасплох именно в тот момент, когда один лишь фотограф видит их такими, какие они на самом деле. Но художником он от этого не становится, - упорствовал Иоахим.

---
- Величайшее достижение Уилмота состоит в том, что он излечил епископского сына – который сбежал из отцовского собора – от клептомании.
- Ого! Как же это ему удалось?
- Саймон избавил его от чувства вины за воровство. Кражу со взломом он превратил в чисто коммерческую деятельность (каковой она в общем-то и является – то есть ясно, что такое коммерция) и тем самым заставил его чувствовать себя виноватым не в большей степени, чем коммерсант. То есть таким же невинным, как член правления Английского банка.
- Как же он это сделал?
- Купил толстый гроссбух и заставил его записывать туда все, что он крал, включая деньги за сбыт и укрывательство краденого. […]
- Что же произошло? […]
- Видишь ли, Пол, превратив кражу в чисто коммерческую деятельность, Саймон тем самым разрушил его представление о себе как о романтическом герое и сделал воровство презренным занятием, наподобие руководства банком. Когда же дело дошло до кражи апостольских ложек, возник конфликт между Догматической Символикой и Романтической Мечтой, и его мир рухнул.
- А что с ним случилось потом?
- Ну, он сбежал, но без награбленного добра, - сказал Уильям и захихикал. Вид у Саймона был слегка смущенный.

---
Хочу объяснить тебе, почему я этого так боюсь. Дело в том, что когда ты рядом, ты каждую минуту имеешь обыкновение напоминать мне о том субъекте, каковым, по твоему мнению, я являюсь и о каковом мне отнюдь не хотелось бы вспоминать. Ты привязался ко мне, как моя собственная тень, неотделимая от подметок моих башмаков, или как зеркало, прибитое передо мной, зеркало, в котором я вынужден видеть твое представление о моем отражении. Ты никогда не даешь мне забывать о себе (вернее сказать, о твоем представлении обо мне).

---
Они боготворили тело так, точно оно было храмом. Но почему они не могут принимать себя такими, какие они есть? – подумал он. Мне опротивели все эти люди, которые без конца силятся добиться идеального телосложения и изнуряют себя упражнениями только потому, что не в силах примириться с нынешним своим физическим состоянием. Они не могут простить себе того, что наделены теми телами, с которыми родились.

---
Любовь – это общие пристрастия людей, которые отличаются друг от друга – а не попытка впитать чужую жизнь. В любви один получает наслаждение от своего несходства с другим или другой. За твоим желанием присвоить себе качества другого человека, которых, по твоему, тебе недостает, таится глубокое чувство обиды, стремление уничтожить человека, наделенного этими качествами.

---
Ты самоутверждаешься, обнаруживая недостатки в людях, которых считаешь более полноценными, чем ты сам. Ты вынужден это делать, потому что их жизненная сила лишает тебя веры в твою собственную.

---
Все зависит от того, что значит «быть немцем». Похоже, в разные исторические периоды в этом заключен разный смысл. Были времена, когда даже Гёте чувствовал себя в Германии иностранцем – чувствовал себя французом – и ненавидел немцев. Как и Гельдерлин, считавший себя афинянином пятого века до нашей эры. Как и Ницше. Как и Рильке, настаивавший на том, что он чех. Когда огромное большинство жителей Германии чувствует себя настоящими немцами, меньшинство может начать чувствовать себя в какой-то степени иностранцами.
---

Между тем мне понравилась эта рецензия на книгу, из которой я приведу отрывок:

Дмитрий Ольшанский. Робинзоны в стране лилипутов

«Стивен Спендер (1909-1995) сочинил "Храм" в 1929 году, и в его романе изложены реальные гамбургские впечатления оксфордского студента. Для долгожителя Спендера работа над "Храмом" была "детством в кислой избе" (Б.Гребенщиков) - кратковременной молодежной гулянкой. Народ к разврату готов: Стивен и его друзья Уистен Хью Оден и Кристофер Ишервуд, выведенные под прозрачными псевдонимами, восхищены педерастическим раздольем Веймарской республики. Книга, написанная этаким "честным" языком, стилизованным под юношеский дневник, в сущности, повествует о приключениях мальчиков: канонический жанр детской литературы. Если б не душераздирающие раздумья Спендера и компании о своей сексуальной ориентации, "Храм" мог бы претендовать на место в "Библиотеке пионера" - между "Честным словом" и "Васьком Трубачевым и его товарищами". В тексте напрочь отсутствуют приметы "потока сознания", к которому так привержены американские ровесники Спендера Уильям Берроуз и Пол Боулз: герои "Храма" просто осматривают достопримечательности, пьют лимонад, купаются, обцеловывают друг друга и произносят прочувствованные, а-ля клятва на Воробьевых горах, монологи.
Отметим два забавных обстоятельства. Первое: посещение Германии и, в частности, Гамбурга с его Риппербаном (кварталом влюбленных сердец) - давняя традиция нетрадиционно порочных англичан. Новый миф о Гамбурге возникнет через 30 лет после Спендера; в начале 60-х туда будет периодически наезжать ансамбль "Битлз", давать там концерты, поэтапно утрачивать девственность, общаться с местной эстетствующей публикой и учиться у нее всему самому плохому, то есть делать ровно то, что добросовестно описал Спендер.
Второе: "Храм" был опубликован в конце 80-х; готовя его к печати, Спендер значительно отредактировал рукопись. Излияния пылкого юноши кардинально исправлены дрожащей старческой рукой; Спендер-дедушка, в отличие от Спендера-молокососа, знает, чем закончилась тогдашняя немецкая идиллия. И потому переносит часть действия в 1932 год - так сказать, ближе к финалу; и потому внедряет в диалоги героев, казалось бы, проходное - "Ну он же еврей..."».

Иосиф Бродский. Памяти Стивена Спендера

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/546892.html#comments

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями