Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Джулиан Барнс

ДИКООБРАЗ
(М. : Эксмо; СПб. : Домино, 2011)

Моя искренняя благодарность Джулиану Барнсу – как минимум за это: за состоявшееся долгое и неспешное приятное обсуждение прочитанной книги (этой книги) с моим мужем. Не все же о семейном бюджете говорить, о предстоящей «сессии ремонта», о детях и о нашей общей работе! Книга одинаково задела и заинтересовала нас обоих. Как большинство мужчин, мой муж очень наблюдателен, памятлив, и с трудом переносит ошибки и неточности в описаниях каких-то конкретных важных вещей. В этом он был прокурором для Барнса, а я была адвокатом. По другим вопросам обсуждения книги мы ролями менялись.

Это уже вторая книга Барнса, которую я прочла, первая – «Предчувствие конца» меня очень взволновала, задела за живое. Я писала о ней – тут: http://l-eriksson.livejournal.com/492094.html 

Теперь я понимаю, об этом писателе не скажешь – «нравится», он, кажется, к этому и не стремится. Как сказал Есенин: «Дар поэта – ласкать и карябать», так вот Барнс – больше карябает, ласки – не по его части. Но и покарябать можно очень удачно, полезно и впечатляюще, правда?

Речь в книге идет о «некой восточноевропейской стране», которую Барнс ни разу не называет, но ближе всего она к Болгарии, где после падения социалистического режима происходит суд над ее бывшим лидером, Стойо Петкановым. Главная фигура на этом процессе – Генеральный прокурор Петр Солинский, человек выросший в недрах социалистической системы, вскормленный ею и потому испытывающий противоположные, вполне себе сыновне-Эдиповы чувства к происходящему. За процессом по телевизору наблюдает вся страна, насколько это возможно при «веерных отключениях электроэнергии».

Барнс описывает постперестроечную разруху, социальную энтропию и растерянность, так сказать, «широкими мазками», не обращая внимания на мелочи, утрируя, и… как раз на этом этапе теряет очки у читателей, подобных моему мужу: российских граждан, чуждающихся идеологических клише в оценках исторических событий, но опирающихся на достоверный собственный опыт и память. Вот тут-то я и хочу прийти писателю на помощь и защищаю его, как могу.

Полагаю, что Барнс слишком сильный и серьезный автор, чтобы всерьез заморачиваться поддержанием мифов о нас как о дикарях-гипербореях с песьими головами, рассказывая благополучным соотечественникам об ужасах перестройки и постперестройки, революциях и реванше. Ему, по большому счету, по-моему, на это начхать.
Так Шекспир, описывая Верону, тоже не был слишком озабочен достоверностью: это не о веронцах и не для веронцев написано, а для всех и обо всех. Его интересовали некие общечеловеческие процессы и закономерности, а то, что они ранят нас в большей степени, чем его западных читателей – наше личное горе и наша забота. Клюква здесь если и есть, то невольная.

Но клюква, конечно, есть: очевидно. Муж заявляет, что пытаясь «математизировать» социалистический тоталитаризм и то, что пришло ему на смену, Барнс не учел важного и существенного фактора: совершенно дикой коррупции и круговой поруки, которая размывает ответственность вышестоящих за все то, что случалось во время их правления. Это настолько очевидно, что делает подобный процесс у нас абсолютно невозможным из-за стоящей вокруг него мути, о природе которой у нас знает каждый. Сколь бы виновны не были вожди, но все решали даже не они, а система, и именно за ее создание и поддержание они ответственны. Система же обладает огромной инерцией, и ее невозможно разом свернуть и сковырнуть. И персональная ответственность в этих условиях, возможно, и превратит «царя» в стрелочника на «процессе» или в наспех переписанном учебнике, но всерьез поверить в то, что именно он один во всем виноват, у нас не сможет даже школьник. Страна может приникнуть к телевизорам, но цену этим разоблачениям будет знать, и любая старушка скажет – разоблачитель-то и сам из этой компании, а других у нас просто не будет, и очень долго. Чтобы другие появились, надо смыть этот мутный кисель всеобщей трусости, воровства и продажности, которая царит на любом уровне чуть-чуть превышающем наинижайший.

Бабушке с портретом Ленина, если она мудрое и чистое существо, «душа народа», какой ее описал Барнс, это тоже должно быть понятно. Это какая-то фантастическая у него получилась бабушка. Чтобы с портретом, но без фанатического маразма? Не верю.

И в то же время, некоторые вещи ему со стороны виднее и заметнее.
Если в «Предчувствии конца», Барнс рассуждал об относительности памяти, но здесь он говорит об относительности ответственности. У нас же об этом – не принято… И Чехова с его призывом выдавливать из себя по капле раба мы слышать не хотим – мы лучше из соседа выдавим – и раба, и мозги, и кишки. У очень многих веронцев с ответственностью плохо, очень плохо. Найти негодяя и расстрелять, как бешеную собаку (посадить, распять, распять!) мы любим, очень любим.
Но это не прибавляет нам ни ума, ни счастья.

Добрый же Барнс считает, что все таковы, а не только веронцы, иначе, поверьте, не стал бы писать эту книжку «как бы про болгар» и отчасти, конечно «про русских», в общем – про всех бывших «коммунистами», и ставших потом «демократами», а потом «патриотами», а потом - … (Тут я согласна с этой его бабушкой в оценке грядущей перспективы).

Тем, у кого обострены всякие разные чувства, найдется повод подать на Барнса в суд. Только какой?
Взгляните на его хитрую физиономию, сограждане-веронцы, а так же все рожденные в Вероне! Он нам не враг и не друг, он наблюдает человеческую природу, как Шекспир.

Но отчего же так больно? Да все потому, что эта грёбанная Верона – моя единственная и любимая родина.

Цитаты:
---
Коллеги же расценивали его назначение как завидный этап карьеры, обнаруживший, кстати, в замкнутом учтиво-суховатом профессоре тщательно скрываемую звездную болезнь. Но рассуждавшие так видели лишь внешнюю сторону его жизни и легкомысленно считали, что и по натуре он такой же управляемый и спокойный. А в действительности его постоянно бросало от одной тревоги в другую, и внезапные приступы решительности помогали ему успокоить внутреннее раздражение и тревожность. Если народы иногда могут вести себя как отдельная личность, то он был личностью, ведущей себя как народ: десятилетиями терпеливо сносил рабство, потом вдруг устраивал мятеж и страстно жаждал свежей риторики, которая поможет ему обрести новый образ.

---
Сама должность Генерального прокурора была утверждена лишь после долгих публичных дебатов. Не лучше ли для страны оставить прошлое в прошлом и сосредоточиться на перестройке? Это было бы к тому же благоразумней, ведь никто не мог утверждать, что во всех бедах виноват один Петканов. А вина номенклатуры, партии, тайной полиции, милиции, осведомителей, судей, военных? Уж если судить, говорили некоторые, то по всем правилам, судить всех, а не наказывать кого-то выборочно или вообще всю вину взвалить на одного человека – это явная несправедливость. Но в этом случае чем отличается справедливость «по всем правилам» от самого обыкновенного мщения?
Некоторые настаивали на том, что они называли «нравственным судом», но что это такое, никто себе не представлял. Мировая история не знала случаев, чтобы какая-нибудь страна устраивала такой суд: что должно входить в его компетенцию, какие материалы он должен рассматривать? И кто будет судьями в этом суде, кто должен в нем заседать по законному праву, а не от низменного желания самовозвеличиться? В сущности, лишь Судья Небесный может заседать в таком суде. Земным же лучше выяснять, кто у кого и сколько украл.

---
Вскоре Специальная служба обнаружила, что добыть неопровержимые доказательства нарушения социалистической законности не так-то просто. Письменных свидетельств было мало; те, что были записаны, успели по большей части уничтожить, а те, кто их уничтожал, страдали явным выпадением памяти. Особая сложность заключалась в характере только что рухнувшего государственного строя. Статья первая новой конституции 1971 года провозглашала руководящую роль Партии. С этого момента Партия и Государство слились в одно, и четкое разграничение между политической организацией и законодательной системой перестало существовать: все, что признавалось политически необходимым, по определению становилось законным.

---
…этот символический акт мог дорого обойтись. Одно дело ночью, втихаря, когда горит лишь один фонарь из шести, вытащить забальзамированного Первого Вождя из мавзолея. Но репатриировать Алешу? Да на это уйдут тысячи долларов, которые могут пригодиться для закупки нефти или пойти на реконструкцию атомного реактора в Восточной провинции. Так возникла идея более скромной местной ссылки. Перетащить Алешу на сортировочную, к его железным вождям; он будет возвышаться над ними, ведь он – самая большая статуя в стране; тут привлекала и возможность незаметно и без особых затрат отомстить – какими маленькими они почувствуют себя рядом с ним, эти высокомерные вожди.
Иные считали, что Алешу нужно оставить на холме… В конце концов все знают, что Советская Армия и в самом деле освободила от фашизма страну, что русские солдаты погибали здесь и похоронены в этой земле; верно и то, что многие и многие долго были благодарны Алеше и его боевым друзьям. Почему же не оставить его на месте? Не всякий памятник всем нравится. Но не станете же вы сносить пирамиды в знак протеста против бесчеловечного обращения с египетскими рабами?

---
Она доехала трамваем до площади Антифашистской Борьбы: она по-прежнему так называла эту площадь, какое бы название ни выкрикивали эти нахалы водители автобусов. Купила у какого-то крестьянина три алых гвоздики, тот заломил было с нее втридорога, прикинув, что раз она идет на митинг, то, наверное, коммунистка и, стало быть, виновата во всех его бедах. Но бабушка Стефана с необычным для нее красноречием так пристыдила торговца, что цена сползла до нормальной. И вот она стоит среди нескольких сотен несгибаемых, а вокруг прохаживаются крепкие парни – они явно не члены Партии. Как долго протянется это, прежде чем Партия снова окажется под запретом и вынуждена будет вновь уйти в подполье? Прежде чем фашисты снова вынырнут на поверхность и бравые молодчики вновь разыщут на чердаках выцветшие зеленые рубашки своих дедов-железногвардейцев? Она видела впереди неизбежный возврат эксплуатации трудового люда, безработицу и инфляцию, которые, конечно, будут использованы как средство политического давления. Но она видела и тот далекий миг, когда люди пробудятся, расправят плечи и революция снова начнет свой славный путь. Бабушка Стефана не минуту не сомневалась в том, что эти дни придут, но она знала, что ей до них не дожить.

---
В одном отношении этот процесс был похож на большинство других процессов, имевших место за последние сорок лет. Председатель суда, Генеральный прокурор, защитники, подсудимый – он-то, кстати, больше всех остальных – понимали, что власть требует только обвинительного приговора. Однако, кроме этого, в деле не было ни малейшей определенности: ни твердых указаний, ни судебных традиций, на которые можно было опереться. В старые добрые времена монархии случалось, что кого-нибудь из членов Кабинета отрешали от должности, а двух премьеров лишали поста, применив суровый демократичный способ политического убийства. Но не существовало прецедента открытого и гласного суда над отправленным в отставку лидером. И хотя материалы обвинения были строго ограничены, чтобы по основным хотя бы пунктам подсудимый никак не мог избежать осуждения, однако Председатель и оба члена суда чувствовали, что есть негласное разрешение, переходящее для них в гражданский долг, не препятствовать судебному разбирательству расширяться как угодно. Вопросы сбора улик и их допустимости трактовались весьма вольно, свидетеля могли допросить в любое время заново, стороны оперировали гипотезами, лежащими за пределами всяческого правдоподобия. Словом, атмосфера в Храме Правосудия напоминала скорее не церковь, а базар.

---
- Ладно, Атанас, давай свой анекдот…
- А история простая. Жили-были трое мужиков, назовем их Желю, Вуте и Жоре. Про них особенно необходимо послушать тем, кто не может сам себе даже пива налить. Так вот, полеживают однажды три этих достойных крестьянина на берегу речки и болтают, как положено, о том, о сем. «А скажи-ка мне, Желю, - говорит один, - если б ты стал царем и все было бы в твоей власти, что бы ты сделал прежде всего?»
Желю подумал и говорит: «Да, дело мудреное. Думаю, я наварил бы себе каши и натолкал бы туда сала сколько влезет, как я люблю. И тогда уж больше мне ничего не надо».
«А ты, Вуте? Что бы ты сделал, если б стал царем и все было бы в твоей царской власти?»
Вуте думал чуть дольше, чем Желю, а потом сказал: «Знаю, что я сделал бы. Завалился бы на сеновал и лежал бы там сколько душе угодно».
«Ну а ты, Жоре? – спросили у третьего. – Что ты сделал бы, если б стал царем и все было бы в твоей царской власть?»
Жоре думал еще дольше, чем двое первых. Скреб в затылке, ерзал, жевал травинку, и чем дольше думал, тем больше хмурился. В конце концов он сказал: «Черт бы вас побрал. Вы оба уже расхватали все самое лучшее, и мне ничего не осталось».
- Это из каких времен анекдот, Атанас? Из эпохи Перемен, из мрачных дней коммунизма или из ранних лет фашистской монархии?
- Это анекдот обо всех людях и на все времена. ПИВА!

-------
Тот самый «Алёша». В детстве я так часто плакала, слыша песню о нем…

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/541274.html


Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями