Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Юрий Левитанский

Юрий Левитанский: Штрихи к портрету
(М. : Время, 2012)

Есть такое жаргонное выражение – «выносить мозг». Оно имеет негативную, отрицательную окраску. Но если придать этим словам иное, положительное значение, то книга эта «вынесла мне мозг» - как выносят заношенную вещь из дома на свежий воздух – на чистку, вытряхивание пыли и проветривание.

Поскольку стихи Юрия Левитанского я давно очень люблю, а песни, написанные на них – сидят в моей душе как птички по ветвям, то самым главным в этой книге для меня была именно возможность прочитать его дневниковую прозу, воспоминания о нем, фрагменты многочисленных интервью и услышать его мнения по самым разным вопросам.

Возможно, мы с ним в чем-то и расходились в точках зрения… Расходились бы, но… Но – свершилось, вынес, вынес он мне мозг! И мозгу моему полегчало – он так кипел, бедный, и не знал «как не впасть в отчаяние при виде того, что совершается дома!»
Но поэт, прошедший войну и переживший ее в самом себе – может быть убедителен, как никто.

И убедительно призывает к спокойствию. А еще – к работе, терпению, чтению, и думанью.
Удивительный человек.
Я думаю, что его стихи останутся в русской поэзии, в памяти читателей. Да мы все их помним наизусть!

А вот некоторые отрывки, цитаты из различных частей этой книги. Хорошей книги!

Леонид Шинкарёв. Интервью с Юрием Левитанским «Я дьяволу души не продавал», отрывки.
«Есть вещи, которые не зависят от президентов, партий, движений. Они могут замедлить или ускорить процесс. Но остановить не может никто. Это от природы, от Господа Бога.
Англичане, русские, калмыки, евреи, муравьи, тигры – все живое карабкается куда-то. Прежде это называлось эволюцией, но независимо от того, как обозначить процесс, он на самом деле происходит, пусть даже мы не знаем, откуда он начался, отчего проистекает. Все сущее взбирается по лестнице, сегодня одни оказываются ступенькой ниже, другие ступенькой выше, третьи рядом, касаются локтями, но завтра картина может быть совершенно иной. Конечной точки я не знаю, но общее направление вижу, оно предопределено».

«… когда говорят – «народ, давший миру Толстого и Достоевского» – для меня это абсурд. Не народ дал, это Бог дал, природа дала. Вы можете объяснить, почему в провинциальном Таганроге, в обыкновенной семье рождается мальчик, который становится Чеховым? Почему? Сколько я не думаю об этом, никакой прямой зависимости между этими явлениями и явлениями социального порядка не нахожу».

«Среди молодежи появляются весьма энергичные люди. Они стараются создать видимость, что до них не было никакой культуры. Это жаль. У них свои теоретики и идеологи, порой неглупые, знающие люди, которые внедряют в умы идею, что лишь теперь появляется в этой стране литература. Это не так. Если говорить о культуре России в ее высших точках, она всегда была на уровне высочайшем. Разговоры об упадке культуры кому-то выгодны, но никакого упадка на самом деле не было. Культура жила и продолжает жить своей таинственной жизнью. Другое дело – понижение культурного уровня общества, расползание масскультуры…
Вся история культуры свидетельствует, что поэзия не участвует в общественной суете. В силу специфического развития России наша литература прошлого века, даже классическая, надо признать, была чрезмерно идеологизирована, кое в чем литература от этого выиграла, но нечто существенное, я думаю, и утратила…».

«Я учу мальчиков и девочек, привыкших стоять в затылок друг другу, страшащихся сделать шаг в сторону. Я пытаюсь им объяснить, что в искусстве все начинается с этого шага в сторону, когда ты не похож на других».

«В истории российской словесности в любое, даже самое черное, десятилетие всегда находились три-четыре замечательных поэта. Печально, конечно, что имена многих из них забыты. Но это свидетельствует не о литературе, а скорее об общественных нравах. Не вижу причин, почему бы поэтам, в самом деле, не преподавать в школах словесность, пока не выучатся учителя, способные учить».

«Мысли вслух» Три монолога Юрия Левитанского, записанные Леонидом Гомбергом (Журнал «Литературное обозрение», 1997, №6), отрывки.
«Я не очень люблю эту тему и не очень верю во всякие там обоймы, поколения и прочее… Я давно нашел такую формулу: если все поколения вообразить в виде неких горизонталей, то главный счет пойдет по вертикалям, их пересекающим».

«Сейчас стало модой, по-моему, неприличной, - укорять интеллигенцию и в том, и в этом. Это неверно, потому что многие вещи интеллигенция поняла давно… я считаю, что в любой нации, в любом обществе лучшее, что в нем есть, - это интеллигенция…».

«Моя позиция такова – не дело поэзии заниматься политикой. Просто в России так складывалось: в силу определенного хода ее исторического развития наша литература еще в XIX веке, даже самая лучшая ее часть, была в большей мере идеологизирована и политизирована, чем, скажем, европейская. Так распорядилась история…

Я очень люблю этот пример… Вот Некрасов пишет:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную:
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую…

Если на улице бьют женщину – кнутом – и это не частный случай, а видимо, и на другой улице тоже били, то, конечно, порядочный человек не может пройти мимо этого, будто бы ничего не видел, и писать только о том, «как хороши, как свежи были розы»… Хотя в принципе призвание поэзии не в этом, и поскольку, скажем, во Франции в ту пору женщин кнутом уже не били, то французские поэты об этом не писали».

«Наше поколение прошло мимо лучших пластов философской и религиозной мысли – потом, в последующие годы, пришлось наверстывать. И я, и мои товарищи и коллеги делали это…».

Из интервью газете «Комсомольская правда», опубл. 27 января 1997 года (Владимир Перевозчиков) – вопросы «анкеты Достоевского». Отрывки.
- Какова главная черта вашего характера?
- Вот как бы так ответить, чтобы не очень уж похвалить себя, но и не обругать?! Я очень люблю в людях мягкость – и смею надеяться, что сам достиг этого. Чтобы было понятнее, я вам скажу, что для меня эталоном и в литературе, и в жизни был и остается Антон Павлович Чехов.

- Кем бы вы хотели стать, если бы не были поэтом?
- В школьные годы я мечтал быть астрономом, очень любил все связанное со звездным небом.

- Ваше отношение к Богу?
- Я был воспитан, как и большинство людей этого поколения, в духе атеизма. И воспитанием этого рода у нас занимались довольно серьезно. А потом, с годами, приходилось в себе это преодолевать. Если я достиг хотя бы того, что перестал быть атеистом, думаю, что завоевание это уже немалое. Сегодня я ближе к тем, кто верует, хотя считать самого себя верующим не смею.

- С вами случались чудеса?
- Наверное, самое большое чудо, что я прошел четыре года этой войны – и в самом деле, реально мог погибнуть каждую минуту, как погибли миллионы, - и я вернулся. Разве это не чудо?

Последний возраст. Фрагменты интервью 1995 г.
«Всего, что достиг – достиг сам, чего не достиг – сам виноват».

«Канет наконец в небытие миф про самый читающий народ в мире. Настоящая литература – она не для всех, а поэзия – вообще для избранных».

«Да, сейчас непростое время. Но жить на белом свете помогает жизнь. Помогает понимание того, что жизнь все равно прекрасна, какой бы она ни была. Ведь когда знаешь альтернативу – а я слишком много ее видел, и во время, и после войны, - то начинаешь ценить, что дышишь, пишешь, живешь… Ценность жизни и помогает жить… А если говорить подробнее, то помогает два занятия – чтение и думанье, которыми я увлекаюсь в последние годы».

«Я вообще не люблю слово «единство», какое-то оно заидеологизированное: «Народ и партия – едины», «народ и армия – едины»… Единство может быть только в рабстве, свобода единства дать не может. Не нужно сегодня никакой объединительной идеи. Работать нужно – вот и всё».

«Станем мы другими – другой будет и власть. Плохо, конечно, что власть наша жулики и уголовники, но, видимо, другого не заслуживаем. Франсуа Миттеран, например, один из крупнейших знатоков французской поэзии, а у нас знаток поэзии разве может стать президентом? Да никогда в жизни!»

«Общество состоит не из членов разных партий, а из хороших и плохих людей. Мне кажется, что человеческие отношения дороже единства политических взглядов. […] Я сам себя воспитал в европейском духе: сидя за одним столом, вполне можно исповедовать разные взгляды и не бить при этом друг друга по морде, а уметь выслушать».

И, наконец, стихи… Просто так, чтобы вспомнить!

***
Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.
(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лед –
я в нем как мушка в янтаре).

Но что с того, что я там был.
Я все избыл. Я все забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть
Я это все почти забыл.
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне –
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.

(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить,
До тех снегов, где вам уже
моих следов не различить).

Но что с того, что я там был!..
1981

***
Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку –
каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе.
Щит и латы. Посох и заплаты.
Мера окончательной расплаты.
Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже – как умею.
Ни к кому претензий не имею.
Каждый выбирает для себя.
1976

ПОСЛАНИЕ ЮНЫМ ДРУЗЬЯМ

Я, побывавший там, где вы не бывали,
я, повидавший то, чего вы не видали,
я, уже там стоящий одной ногою,
я говорю вам – жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю я, жизнь все равно прекрасна,
даже когда трудна и когда опасна,
даже когда несуразна, почти ужасна –
жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Вот оглянусь назад – далека дорога.
вот погляжу вперед – впереди немного.
Что же там позади? Города и страны.
Женщины были – Жанны, Марии, Анны.
Дружба была и верность. Вражда и злоба.
Комья земли стучали о крышку гроба.
Старец Харон над темною той рекою
ласково так помахивал мне рукою –
дескать, иди сюда, ничего не бойся,
вот, дескать, лодочка, сядем, мол, да поедем…

Как я цеплялся жадно за каждый кустик!
Как я ногтями в землю впивался эту!
Нет, повторял я в беспамятстве, не поеду!
Здесь, говорил я, здесь хочу оставаться!

Ниточка жизни. Шарик, непрочно свитый.
Зыбкий туман надежды. Дымок соблазна.
Штопанный - перештопанный, мятый, битый,
жизнь, говорю я, жизнь все равно прекрасна.

Да, говорю, прекрасна и бесподобна,
как там ни своевольна и не строптива –
ибо к тому же знаю весьма подробно,
что собой представляет альтернатива…
Робкая речь ручья. Перезвон капели.
Мартовской брагой дышат речные броды.
Лопнула почка. Птицы в лесу запели.
Вечный и мудрый круговорот природы.

Небо багрово-красно перед восходом.
Лес опустел. Морозно вокруг и ясно.
Здравствуй, мой друг воробушек,
                      с Новым годом!
Холодно, братец, а все равно – прекрасно!
1991

МУЗЫКА
                                                       Вл.Соколову
Есть в музыке такая неземная,
как бы не здесь рожденная печаль,
которую ни скрипка, ни рояль
до основанья вычерпать не могут.

И арфы сладкозвучная струна
или органа трепетные трубы
для той печали слишком, что ли, грубы,
для той безмерной скорби неземной.

Но вот они сошлись, соединяясь
в могучее сообщество оркестра,
и палочка всесильного маэстро,
как перст судьбы указывает ввысь.

Туда, туда, где звездные миры,
и нету им числа, и нет предела.
О, этот дирижер – он знает дело.
он их в такие выси вознесет!
Туда, туда, все выше, все быстрей,
где звездная неистовствует фуга…
Метет метель. Неистовствует вьюга.
Они уже дрожат. Как их трясет!

Как в шторм девятибалльная волна,
в беспамятстве их кружит и мотает,
и капельки всего лишь не хватает,
чтоб сердце наконец разорвалось.

Но что-то остается там на дне,
и плещется в таинственном сосуде
остаток
             тот осадок самой сути,
ее безмерной скорби неземной.
И вот тогда
             с подоблачных высот,
той капельки владетель и хранитель,
нисходит инопланетянин Моцарт
и нам бокал с улыбкой подает.

И можно до последнего глотка
испить ее, всю горечь той печали,
чтоб, чуя уже холод за плечами,
вдруг удивляться –
                         как она сладка!
1981

ДИАЛОГ У НОВОГОДНЕЙ ЕЛКИ

- Что происходит на свете? – А просто зима.
- Просто зима, полагаете вы? – Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.
- Что же за всем этим будет? – А будет январь.
- Будет январь, вы считаете? – Да, я считаю.
Я ведь давно эту белую книгу читаю,
Этот, с картинками вьюги, старинный букварь.
- Чем же все это окончится? – Будет апрель.
- Будет апрель, вы уверены? – Да, я уверен.
Я уже слышал и слух этот мною проверен,
будто бы в роще сегодня звенела свирель.

- Что же из это следует? – Следует жить,
шить сарафаны и легкие платья из ситца.
- Вы полагаете, все это будет носиться?
- Я полагаю, что все это следует шить.
- Следует шить, ибо сколько вьюге’ не кружить,
недолговечны ее кабала и опала.
- Так разрешите же в честь новогоднего бала
руку на танец, сударыня, вам предложить!
- Месяц серебряный, шар со свечою внутри,
и карнавальные маски – по кругу, по кругу!
- Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку,
и – раз-два-три,
                    раз-два-три,
                                раз-два-три,
                                            раз-два-три!
 1970

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/538157.html

 

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями