Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Ричард Фейнман

ВЫ, КОНЕЧНО, ШУТИТЕ, МИСТЕР ФЕЙНМАН!

(М.: Астрель, 2012)

Насчет этой книги я обманулась: посчитала ее научно-популярной и приготовилась читать о физике. Но не тут-то было!

На самом же деле передо мной оказались очаровательные и веселые мемуары (обработанные Ральфом Лейтоном) известного во всем мире физика, Нобелевского лауреата, одного из создателей квантовой электродинамики - американца Ричарда Фейнмана, который рассказывал о своем жизненном пути, судя по книге, более чем наполовину состоявшем из чудачеств и проделок. Но читая, я о многом задумалась… А была бы возможна научная деятельность Фейнмана в таких масштабах и с такими результатами, не обладай он характером шалуна, чудака и проказника, любопытного мальчишки, готового сунуть свой нос во все что угодно? Энергичного и бесшабашного по-детски, по-детски увлекающегося и влюбчивого…

Удивительный и странный характер лишен какой-либо серьезности и чужд стремления «забронзоветь»! Конечно, человек, мозг которого подобен мышцам спортсмена-профессионала самого высокого уровня, не может быть по всем параметрам сравним с любым другим. И психика у такого человека устроена как-то иначе. Это не раз приводило автора этих мемуаров к разным интересным психиатрическим диагнозам, что тоже наводит на мысли и об их относительности, и о том, что научный талант, как и любой другой – аномален относительно серой нормы. Если судить о нем возьмется она, серая, сердешная, то диагнозов и ярлыков не миновать. Впрочем, так уж устроена жизнь: одним ярлыки раздавать, а другим Нобелевские премии зарабатывать.

Я прочла эту книгу с удовольствием и даже с некоторым удивлением. Честно говоря, если вдуматься, то в жизни так просто не бывает! Большинство людей, с которыми встречался Фейнман, были хорошими или как минимум интересными. Как так получается, скажите на милость? Когда у столь многих людей, что ни встречный – то сволочь, подонок или быдло! Как ни странно, он никогда и никем не был обижен или унижен настолько, чтобы мучительно-мстительно вспоминать об этом. Он не задавался и общался с самыми разнообразными людьми, и вовсе не ставил удовольствие от общения в какую-то зависимость от общественного статуса человека. Он упоминает о пережитых горестях, но как-то спокойно и просто. Да, у него умерла от туберкулеза первая жена. Да, признавшись в том, что он «разговаривает с нею» и объясняется ей в любви – заработал первый и нешуточный психиатрический диагноз. Начал спиваться, но вовремя остановился. Что ж поделаешь, любовь такая штука…

А сколь многое интересовало и увлекало его! Способы вскрытия сейфов, игра на ударных инструментах, проблема коммуникаций у муравьев, бразильская самба, генетика, гипноз, общение со стюардессами, японский язык, рисование обнаженной натуры, качество школьных учебников по математике…
Жизнь, даже самая длинная и счастливая – коротка, - думаешь об этом, читая Ричарда Фейнмана.

В моем детстве родители зачитывались книжкой «Физики шутят». Я многократно и в разном возрасте пыталась ее читать и поймала себя на том, что научный юмор мне очень нравится, очень близок. Иногда даже ближе литературного, артистического. Именно эти шутки кажутся мне забавными, именно это радует без всяких неприятных привкусов, которыми порой отдают хохмы гуманитариев – мне кажется, что последние злее друг к другу, наверное, потому, что у ученых-естественников больше шансов находить объективные критерии для сравнения как результатов работы, так и масштабов собственных дарований. Впрочем, в этом я могу ошибаться. Но вот в чем я совершенно уверена – так это в том, что книга Ричарда Фейнмана понравится многим моим друзьям, и особенно мужчинам, которых мне хочется назвать «мальчишками любого возраста».

Цитаты (я выбрала совсем нешуточные, ну или – почти):

…втолковать что-то человеку, который считает себя умным, решительно невозможно! И я понял, что в реальном мире внедрить что-либо новое очень трудно.

---
Не понимаю, что такое с людьми: они учатся не через понимание, а каким-то другим способом – механическим запоминанием, что ли. Из-за этого их знания очень шатки!

---
Зато я сразу понял о биологии одну вещь: в ней легче легкого найти очень интересный вопрос, на который никто не сможет ответить. В физике для того, чтобы отыскать интересный, не имеющий ответа вопрос, приходилось копать немного глубже.

---
В итоге я подошел к библиотекарше биологического отдела и спросил, не может ли она снабдить меня картой кошки.
- Картой кошки, сэр? – в ужасе переспросила она. – Это называется зоологической схемой!
После этого по университету пошли рассказы о тупом студенте-биологе, искавшем «карту кошки».
Доклад мой я начал с того, что нарисовал на доске очертания кошки и стал перечислять ее мышцы. И однокашники тут же меня прервали:
- Все это мы знаем!
- О, - сказал я, - вы знаете? Ну, тогда неудивительно, что я так быстро нагнал вас, четыре года изучавших биологию.
Они потратили кучу времени на запоминание подобных вещей, когда как их можно было найти и просмотреть за пятнадцать минут.
После войны я каждое лето отправлялся на машине в какой-нибудь новый для меня уголок Соединенных Штатов. А в один год, уже будучи в Калтехе, решил: «Этим летом я отправлюсь не в какое-то новое место, а в новую для меня науку».
Дело было сразу после того, как Уотсон и Крик открыли спираль ДНК. В Калтехе находилась лаборатория Дельбрюка [американский физик, генетик, вирусолог, один из основоположников молекулярной биологии], поэтому там работало несколько очень хороших биологов, и Уотсон приехал, чтобы прочитать ряд лекций о кодировании систем ДНК. Я побывал на этих лекциях, затем на семинарах отделения биологии и преисполнился энтузиазма.

---
В принстонской аспирантуре я работал под руководством Джона Уилера. […]
Выступать с докладом мне предстояло впервые, и Уилер договорился с Юджином Вигнером о том, чтобы мое выступление включили в график семинаров.
За день или за два до выступления я столкнулся в вестибюле с Вигнером.
- Фейнман, - сказал он, - по-моему, вы сделали с Уилером очень интересную работу, так что я пригласил на семинар Ресселла.
Генри Норрис Ресселл – знаменитый, величайший астроном того времени – собирался посетить мой доклад!
А Вигнер продолжал:
- Думаю, и профессору фон Нейману тоже будет интересно.
Джонни фон Нейман был величайшим из тогдашних математиков.
- А тут еще профессор Паули из Швейцарии приехал – ну, я и его пригласил.
Паули был известнейшим физиком, так что я уже успел пожелтеть от страха.
И наконец Вигнер сказал:
- Профессор Эйнштейн на наших еженедельных семинарах появляется редко, однако ваша работа так интересна, что я направил ему особое приглашение, - придет и он.
Наверное, к тому времени я был уже не желтым, а зеленым, потому что Вигнер прибавил:
- Нет-нет! Вы не волнуйтесь! Только должен вас предупредить: если профессор Ресселл заснет, а заснет он непременно, это вовсе не будет означать, что семинар плох, - он на всех семинарах засыпает. И еще, если профессор Паули будет все время кивать, словно соглашаясь с каждым вашим словом, не обращайте на это внимания.
У профессора Паули параличное дрожание…
[…]
Уравнения я выписывал на доску заблаговременно, и тут ко мне подошел Эйнштейн:
- Здравствуйте, я пришел на ваш семинар. Но сначала скажите, где тут можно чаю выпить?
[…]
Однако к концу семинара мне начали задавать вопросы. Первым встает сидевший рядом с Эйнштейном Паули и говорит:
- Я не думаю, что эта теория верна – по такой-то, такой-то и такой-то причинам. – И, повернувшись к Эйнштейну, он спрашивает: - Вы согласны со мной, профессор Эйнштейн?
Эйнштейн отвечает:
- Нееееееееет, - долгим таким, немецким «нет», очень вежливым. – Я считаю только, что было бы очень сложно разработать подобную же теорию для гравитационного взаимодействия. […] Эйнштейн понимал, что природа может и не отвечать положениям его теории, и проявлял чрезвычайную терпимость к чужим идеям.

---
Причина, по которой я называю себя человеком «некультурным», «антиинтеллектуалом», восходит еще ко времени моей учебы в старших классах школы. Я вечно боялся показаться «неженкой» и потому особой деликатности в отношении с людьми себе не позволял. Я считал тогда, что настоящий мужчина на поэзию и тому подобные штучки обращать внимание не должен. Откуда она вообще берется, эта самая поэзия, меня нисколько не интересовало! Поэтому к людям, которые изучали французскую литературу или посвящали слишком много времени музыке или поэзии – всем этим «изыскам», - я относился отрицательно. Мне больше нравились жестянщики, сварщики, работники механических мастерских. Я считал, что человек, работающий в механической мастерской, умеющий что-то делать своими руками, - вот он-то и есть настоящий человек. Такую я занимал позицию. Для меня практичность была добродетелью, а всякая там «культура» или «интеллектуальность» - ничуть.
Первое-то, разумеется, верно, зато второе – глупость полная.

---
В Принстоне муравьи отыскали мой […] продуктовый шкаф, в котором я хранил конфитюр, хлеб и прочее. И по полу гостиной к этому шкафу потянулась длинная вереница муравьев. Я как раз ставил описанные выше опыты и потому задумался: «Как бы помешать им лазить в мой шкаф, не убив при этом ни одного муравья? Не травить же их ядом – с муравьями должно вести себя по-человечески».
И я сделал вот что: сначала положил дюймах в шести – восьми от лаза, через который они проникали в комнату, кусок сахара. А затем повторил мою давнюю процедуру «переброски» муравьев – всякий раз, как муравей, возвращавшийся из шкафа с едой, заходил на одну из разложенных мной полосок бумаги, я переносил его на сахар. А если на нее заходил муравей, направлявшийся к продуктовому шкафу, я и его отправлял туда же. Со временем муравьи отыскали дорогу от своего лаза к сахару и проложили к нему новый след, а старым стали пользоваться все реже и реже. Я знал, что примерно за полчаса старый попросту выдохнется, а через час они о продуктовом шкафе и думать забудут. Я даже пол мыть не стал, просто переносил муравьев к сахару.

---
После испытаний в Лос-Аламосе воцарилось страшное возбуждение. Каждый норовил устроить праздничный прием, и все мы носились с вечеринки на вечеринку. Там я обычно усаживался на капот какого-нибудь джипа и начинал лупить по своим барабанам. Только один, помнится, человек – Боб Уилсон – пребывал в постоянной хандре.
Я спросил у него:
- Что это вы такой мрачный?
И он ответил:
- Мы сотворили страшную вещь.
Я сказал:
- Но ведь вы же это дело и начали. И нас к нему привлекли.
Понимаете, со мной произошло следующее – на самом-то деле произошло с каждым из нас, - мы приступали к этой работе, исходя из самых благих побуждений, мы трудились, напрягая все силы, стараясь добиться результата, и это доставляло нам удовольствие, волновало. В подобных случаях человек перестает думать о чем-либо другом, просто перестает, и все. А Боб Уилсон был в то время единственным, кто думать продолжал.
Спустя некоторое время я возвратился в цивилизованный мир, начал преподавать в Корнеллском университете, и тут у меня возникли очень странные ощущения. Сейчас я их толком не понимаю, но тогда они действовали на меня с изрядной силой. Например, я мог сидеть в нью-йоркском ресторане, вглядываться в ближние здания и думать о радиусе поражения бомбы, взорванной в Хиросиме, и о прочем в этом роде… Далеко ли отсюда до тридцать четвертой улицы?.. все эти дома, от них же ничего не останется. Потом я выходил из ресторана, и на глаза мне попадались люди, строившие мост или чинившие мостовую, и я думал: с ума они, что ли, посходили или просто ничего не понимают, ну ничего? Зачем теперь строить что бы то ни было? Бессмыслица.
По счастью, эта бессмыслица продолжается лет вот уж сорок, не так ли? Выходит, я был неправ, считая строительство мостов бессмысленным, и я рад тому, что нашлись люди, которым хватило здравого смысла идти как ни в чем не бывало вперед.

---  
Если человек старается не подпустить к чему-то другого, должен существовать и способ свести эти старания на нет!

---
Ты вовсе не обязан стоять на уровне представлений других людей о том, чего ты способен достичь. Я не обязан быть таким, каким они хотят меня видеть. Это их ошибка, а не мой недостаток.

---
Но как-то раз захожу в мужскую уборную, а там торчит у писсуара какой-то тип, пьяный в стельку. И вдруг он ни с того ни с сего говорит мне гнусным таким голосом:
- Не нравится мне твоя рожа. Врезать тебе, что ли?
Я аж позеленел от страха. Но ответил голосом не менее гнусным:
- Уйди с дороги, пока я прямо сквозь тебя не помочился!
Он сказал что-то еще, и я понял: дело идет к драке. А я никогда не дрался. Не знал, как это делается, и боялся, что он меня изувечит. Только одно я и придумал: отошел от стены, сообразив, что если он меня стукнет, так я еще и спину зашибу.
И тут я получил удар в глаз – не так уж оказалось и больно, - а в следующий момент и сам стукнул сукина сына, автоматически. Замечательное открытие: думать не надо, «механизм» сам знает, что делать.
- Ладно. Один – один, - говорю. – Хочешь продолжить?
Он отступил на шаг, повернулся и ушел. Будь он таким же болваном, как я, мы с ним поубивали бы друг друга. […]
Когда я вернулся в Итаку, то зашел к декану, мне нужно было передать ему кое-какие материалы. У него сидел профессор философии, который увидев синяк под моим глазом, воскликнул:
- Ух ты, мистер Фейнман! Только не говорите мне, что налетели на дверной косяк.
- Вовсе нет, - ответил я. – Всего лишь подрался в уборной бара – в Буффало.
- Ха-ха-ха! – расхохотался он.
Оставалась еще одна проблема – мне предстояло прочесть лекцию студентам. В аудиторию вошел я с опущенной головой, уставясь в мои заметки. А когда пришло время начать, поднял голову и произнес слова, которые произносил перед каждой лекцией, - только на этот раз тон мой был намного резче:
- Вопросы есть?

---
И однажды около 3:30 дня иду я вдоль пляжа Копакабаны, прохожу мимо бара, и внезапно меня охватывает сильнейшее чувство: «Вот именно то, что мне сейчас требуется: зайти туда и выпить!»
Я сворачиваю к бару и тут говорю себе: «Минуточку! Сейчас середина дня. В баре пусто, разговаривать не с кем, а значит, и причин для того, чтобы пить, у тебя нет. С чего это тебе вдруг так приспичило?» - и я испугался.
С тех пор я спиртного в рот больше не брал. Думаю, никакая особая опасность мне не грозила, поскольку пить я бросил без каких бы то ни было усилий. Однако та сильная, внезапно возникшая потребность меня напугала.
Понимаете, я так люблю думать, что боюсь попортить замечательную «мыслительную машину», доставляющую мне столько радости. По этой же причине я много позже не стал экспериментировать с ЛСД – несмотря на весь мой интерес к галлюцинациям.

---
Когда я в первый раз оказался в Лас-Вегасе, то сел и подсчитал шансы выигрыша в любой из тамошних игр. И обнаружил, что при игре в кости они составляют что-то вроде 0,493. То есть, если я поставлю доллар, то это обойдется мне всего лишь в 1,4 цента. И я подумал: «Так чего ради я с таким упорством отказываюсь от игры? Она ничего мне стоить не будет!»
Я начал делать ставки и с ходу потерял пять долларов подряд. Я-то думал, что лишусь всего семи центов, а вместо этого спустил за игорным столом пять долларов! С тех пор я никогда больше не играл (ну, то есть на свои деньги). Мне повезло, что я начал с проигрыша.

---
 Как-то я был на одной вечеринке и играл там на таких барабанчиках – бонго, - у меня это получалось совсем не плохо. На одного из гостей моя игра произвела впечатление особенно сильное. Он пошел в ванную комнату, стянул рубашку, разрисовал себе всю грудь странными узорами, повесил на уши по паре вишен и вышел оттуда, приплясывая, как дикарь. Ну, чокнутый, конечно, потому-то мы с ним прямо на той вечеринке и подружились. Он художник, а зовут его Джерри Зортиан.
Мы часто и подолгу спорили об искусстве и науке. Я говорил что-то вроде: «Художники растерянны – у них кончились темы! Прежде они использовали темы религиозные, однако утратили веру, и теперь у них ничего не осталось. Мир техники, в котором они живут, им непонятен, а о красоте реального мира, мира науки, они ничего не ведают, вот у них не осталось за душой ничего, способного вдохновлять их на занятия живописью».
А Джерри отвечал, что художники ни в каких осязаемых темах и не нуждаются, что живопись способна выражать множество эмоциональных состояний. Не говоря уж о том, что искусство может быть и абстрактным. Более того, говорил он, ученые разрушают красоту природы, разбирая ее на части и обращая в математические уравнения.
Однажды я пришел к Джерри на день рождения, и мы с ним затеяли очередной дурацкий спор, затянувшийся до трех часов ночи. Наутро я позвонил ему и сказал:
- Джерри, причина, по которой у нас возникают эти ни к чему не приводящие споры, состоит в том, что ты ни черта не смыслишь в науке, а я ни черта не смыслю в искусстве. Давай поступим так: в одно воскресенье я буду обучать тебя науке, а в другое ты меня – искусству.
- Идет, - ответил он, - я научу тебя рисовать.
[…] Учителем Джерри оказался первоклассным. […] Впрочем, рисовать я продолжал и сильно этим делом увлекся. Я постоянно таскал с собой небольшой блокнот и делал наброски, где бы я ни оказался. В общем, трудился, как того и хотел Джерри.
А вот в физике он никаких успехов не сделал. Он слишком легко отвлекался. Я пытался преподать ему основы электричества и магнетизма, однако стоило мне произнести слово «электричество», как он начинал мне рассказывать о каком-то неработающем моторчике и спрашивал, как его починить. А когда я попробовал показать ему работу электромагнита, соорудив из проволоки спираль и подвесив на веревочке гвоздь, то едва я пропустил по спирали ток и гвоздь втянулся в нее, Джерри воскликнул: «Ух ты! Да они же трахаются!» Тем все и кончилось.

---
Важны не богатства, а сила, позволяющая их создавать.

---
Я […] со всевозможным тщанием записал то, что думал о теме «этика равенства в образовании» и о том, как эта тема могла бы выглядеть, - привел несколько примеров проблем, о которых, как я полагал, нам следовало бы поговорить. Ну, скажем, образование усугубляет различия, существующие между людьми. Если человек в чем-то одарен, мы стараемся развить его дар, что порождает отличие этого человека от других людей, то есть неравенство. Стало быть, образование усиливает неравенство – этично ли это?
[…]
На этой конференции присутствовало огромное количество дураков, причем напыщенных, а я от них просто на стену лезу. Обычные дураки – это еще куда ни шло: с ними можно разговаривать, пытаться им как-то помочь.
А вот дураки напыщенные – дураки, которые скрывают свою дурь, пытаясь с помощью всяких фокусов-покусов внушить людям мысль о том, какие они, дураки, замечательные и выдающиеся, - ВОТ ЭТИХ Я ВЫНОСИТЬ НЕ МОГУ! […] Больше я так расстраиваться не хочу и потому в междисциплинарных конференциях не участвую.


Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/536831.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями