Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Александр Чудаков

ЛОЖИТСЯ МГЛА НА СТАРЫЕ СТУПЕНИ

(М.: Время, 2012)

«Ложится мгла на старые ступени» Александра Чудакова – безусловно, одна из лучших, из самых сильных и мощных книг, встреченных мной за последние годы.
Своеобразная. Не с чем ее и поставить в один ряд, не с чем сравнить. Ее можно прочесть и принять или отвергнуть – но так, как принимают и отвергают классику: с сознанием ее величия. Пожалуй, несмотря на непохожесть ни на что другое, это – настоящая русская классика.
Роман решением жюри конкурса «Русский Букер» признан лучшим русским романом первого десятилетия нового века.

Книга создана на автобиографическом материале, но это – не автобиография в чистом виде: Александр Чудаков кое в чем видоизменил себя самого как его героя, например, сделал из филолога – историком… На самом деле (рассказываю тем, кто, как и я оказался неподготовленным читателем), Александр Чудаков был крупнейшим в нашей стране литературоведом, специалистом по творчеству Чехова, его имя и работы известны во всем мире.
Боюсь, что мне может не хватить базовых знаний для того, чтобы полностью понять его научные работы, но прочесть их я теперь очень хочу: это будет дань моего уважения к этому великому человеку и писателю.

Конечно, трудно не отметить такого факта: человек написал свой роман, который задумал, когда ему было 18 лет. И эта книга, которая осуществилась лишь спустя десятилетия, осталась единственной художественной работой автора! На ней «сошелся клином» его «белый свет», она вобрала в себя всю мощь и мудрость личности, сотворившей ее, весь огромный и разнообразный жизненный опыт, память, размышления, боль, надежды, любовь…
Потому и нет никакого чуда в том, что роман получился – потрясающий!
Но рекомендовать эту книгу ВСЕМ – я не могу. Однако, рискну предположить, что по ней, возможно, проляжет некая пробная черта, по одну сторону которой окажутся люди, с которыми я могу всё, что угодно делать «на одном гектаре», а по другую – те, с кем – далеко не всё так просто…

Совершенно противопоказана она идейным сталинистам. Пусть обходят ее стороной, а то – знаю я эту породу – обязательно раздастся крик: «Клевета! Фальшивка!» Мимо, мимо!
Также ее лучше не брать в руки тем представителям породы воинствующих атеистов, которые мыслят это свое свойство – атеизм – необходимым и достаточным условием человеческой вменяемости и порядочности, им будет неприятно читать некоторые страницы этой книги со свидетельством того, каковы на самом деле инаковерящие, над которыми, скорее всего, у них не получится привычно и грубо понадменничать. А, по-моему, приличные и воспитанные люди любых убеждений веротерпимы, и для них здесь никакой обиды и «засады» нет.

Всем остальным книга была бы очень полезна. По-моему, она очень актуальна для современной России. Меня она просто окрылила, приподняла над землей и вот уже несколько дней я живу со странным ощущением уверенности в том, что всё плохо, но – не ужасно!

В общем, «Ложится мгла…» попала в одну из давно и сильно саднящих болевых точек. Моих – и, думаю что, – не только. Прошу прощения у всех тех, кому НРАВИТСЯ всё происходящее сейчас в России, кто уверен в том, что «жить стало лучше, жить стало веселей». Лично я вижу в происходящем ныне один лишь дикий эсхатологический ужас, и с чувством безмерного отвращения говорю: над моей страной опускается НОЧЬ. (Мои чувства адекватно описывает сонет Шекспира «Зову я смерть. Мне видеть невтерпёж»…)
И вдруг – мне попадает в руки эта книга! Ее я могу для себя шутливо обозначить как «Опыт ночной жизни» или «Популярное пособие по выживанию для ночных жителей».

Роман этот – об одной дружной интеллигентной семье, которая живет в городе Чебачинск – в ссыльном краю, в самые страшные и глухие годы – войны и послевоенной разрухи, наблюдая бесконечные «волны» несчастных людей – сосланных, эвакуированных, постоянно переживая и преодолевая абсурд, лезущий отовсюду, где присутствует «власть», где эта «власть» представлена в каких бы то ни было формах и атрибутах.

А живет эта семья интересной, полнокровной и неповторимо красивой жизнью, хотя и прилагая к тому все имеющиеся у них телесные, душевные и духовные силы – на пределе всех человеческих возможностей, которые делают происходящее «выживание» - актом великого эпического героизма! Семья в лице своих патриарха и матриарха – Деда и Бабки – при содействии остальных взрослых, воспитывает и учит детей, взращивая их такими, какими она хотела бы их видеть – БЕЗ ПОПРАВОК НА ВРЕМЯ, без оглядок на власти, без унизительного страха «а что за это будет» и без намерений мимикрировать под что-то менее опасное для их жизни, чем русский интеллигент, без всяких компромиссов. Интеллигентная семья не может допустить наличия в себе «потерянных поколений» - и это дело чести для нее. И это для нее так же важно, как прокормить, одеть, спасти от смерти!
Она, семья, формирует породу: свою собственную, а не навязанную сверху дегенеративной властью, желающей иметь стандартно дегенеративный народ. (Вот достойное занятие для всех, кого «в судьбе», как буран в степи, застигла «ночь»).
Подробно!
Ярко и ясно!
Достоверно!
И – главное – воспроизводимо всеми, кто того захочет!

Например, тем, кто устал сетовать (а сетовать вообще бесполезно!) на идиотские реформы – а по сути, разрушение – системы образования, и вовсе не готов допустить, чтобы пугалки «дебилизацией населения» оказались правдой в отношении его собственных детей и внуков. Никогда, слышите? Никогда тому не бывать, пока мы живы!

Например, тем, кто, сетуя на «падение культурного уровня» покорно смотрит то, что показывают и читает то, что подсовывают, а то и вовсе ничего. Тем, кто считает, что ему чего-то недодали, чем-то обнесли, и хотел бы жить КРАСИВО, да не знает как. Не знает ЧЕМ красиво жить – всё у дезориентированных бедняг упирается в деньги. Но мы, оказывается, часто просто смотрим не туда – не знаем, забыли, куда смотреть!

Что назвать красивой жизнью? Где те, кто хоть отчасти напоминал бы ориентир, объект для подражания. Для меня в неком совокупном «облаке любви и уважения» забрезжила новая фигура, новый герой – Дед героя романа «Ложится мгла на старые ступени». И сам автор, Александр Чудаков, трагически и при неясных до конца обстоятельствах погибший в 2005 году.

Я буду помнить о нем, и не стану бояться ночи.
И вы не бойтесь, друзья.
Пусть ночь нас боится.

Цитаты:
----
За плотиной стояли пятистенки и большие крестовые избы — дома высланных раскулаченных. В Чебачинск слали кулаков с Украины, Рязанщины, Орловщины, чебачинских высылали дальше в Сибирь, сибирских — еще дальше на восток. Хотелось верить, что придумал такое кто–то разумный, если можно говорить о разумности в этом безумии: с Украины прямо до Находки они б не доехали.

Дома эти еще в тридцатые годы получили комбедовцы. Так как дома были большие, то когда начала работать горсоветская комиссия по устройству эвакуированных, она почти в каждом находила излишки и подселяла приезжих; получился целый околоток, который так и называли: у вакуированных. Подселенных не очень любили — даже те, кого они не стеснили, называли: дворянки–водворянки. Эвакуированным, как и беженцам в первую германскую, давали какую–то мануфактуру, продукты; местные возмущались.

— И чего? — говорила мама, у которой Антон потом расспрашивал про войну. — Ведь это было только справедливо. У местных — огород, картошка, корова. А у этих, как и у ссыльных, — ничего.

— А почему они не заводили огороды? Ведь землю давали.

— Сколько угодно! В степи каждый желающий мог взять выделенную норму — 15 соток. Да и больше, никто не проверял. Но — не брали. Эвакуированные считали, что не сегодня–завтра освободят Ленинград, возьмут Харьков, Киев, и они вернутся. (“Совсем как русская эмиграция, — думал Антон. — И города те же”). Да и не желали они в земле копаться. Из ссыльных? Ну, дворяне, кто в детстве жил в имениях. Из интеллигенции — почти никто. Наша техникумовская литераторша Валентина Дмитриевна — ты ее помнишь? — сначала жила в Кокчетаве. Недалеко от нее поселилась, когда отбывала ссылку, Анастасия Ивановна Цветаева. Так та, ничего сначала не умея, завела потом огород, выращивала картофель, овощи. И жила нормально. Но таких было мало. Голодали, продавали последнее, но обрабатывать землю не хотели. Дед над ними посмеивался: “Где ж власть земли? А народные истоки — самое время к ним припасть, заодно и себя прокормишь...”

Такие высказыванья деда помнил и я, здесь он совпадал с местными, которые презирали приезжих за неумелость, нежеланье копаться в навозе. Уважали шахматиста Егорычева, построившего теплицу и жившего безбедно; власти поглядывали на нее косо, но найти пункт, по которому ее можно было запретить, не могли.

----
Для сообщения сведений дед пользовался всяким случаем — даже когда делал Антону замечанья.

— Опять! Слушай ухом, а не брюхом — ты не саранча.

Антон удивленно вскидывался.

— У нее органы слуха расположены на брюшке.

Дед постоянно пополнял в сознании Антона — как бы сейчас сказали — Книгу рекордов Гиннесса в природе, рассказывая про все самое–самое: самый быстрый зверь, развивающий скорость 90 верст в час — гепард (ему, как и борзой, гибкий позвоночник позволяет выбрасывать задние ноги далеко вперед); самый сильный звук в истории — взрыв в 1883 году вулкана с замечательным именем Кракатау, звук этот был слышен за пять тысяч километров; самая эластичная кожа — у гиппопотамов, несмотря на ее толщину в два сантиметра, во времена работорговли из нее делали кнуты; самая совершенная вентиляция убежищ из всех животных и насекомых — у термитов: когда масаи выжигают траву и вокруг бушует пламя, температура внутри термитника не повышается ни на градус.

Только растения плохо помнил Антон, это была дедова стихия, по второй профессии он именовался ученый агроном, их называл то по–русски, то по–латыни; запоминались названья совсем не латинские — когда про беловатый гриб, испускавший из себя облако вонючей пыли, дед, поколебавшись, сказал: “бздюха”. Латинское наименование у гриба, впрочем, было тоже какое–то сомнительное: люкопердон бовиста.

Иногда дед говорил нечто не очень понятное, но Антон тоже слушал внимательно и по привычке запоминал:

— Чтобы пользоваться силами Природы и благожелательными ее дарами, надобно постичь законы механики, ботаники, знать естественную историю и действовать соответственно. И тогда Природа будет не только строга, но и дружественна. […]

Уроки начинались с арифметики. “Купец купил 75 аршин синего сукна, — диктовал дед, — по 1 рублю 20 копеек за аршин... (“75 арш. по 1 р. 20 к.”, — записывал мелом на печке Антон) и 30 аршин сукна цвета наваринского дыму с пламенем по 2 рубля 50 копеек за аршин. Сколько уплатил фабриканту купец, если...”. Самое интересное были задачи–загадки: “Летела стая гусей. Навстречу им — один гусь. —Здравствуйте, сто гусей! — Нас не сто. Вот если б было еще столько, да еще полстолька, да еще четверть столька, то было бы сто. Сколько гусей было в стае?” Или: “Бахус, воспользовавшись сном Силена, взял его урну с вином и стал пить. Но недолго ему пришлось наслаждаться: Силен проснулся, вырвал у него урну и потопил свое горе в остатках вина. Бахус пил в течение трех десятых того времени, какое нужно было бы Силену одному, чтобы выпить целую урну. Если бы с самого начала оба принялись пить вино из урны в одно и то же время...” Эта задача осталась без решения — слишком интересные пошли рассказы про Бахуса—Вакха, а также вакханок.

Дальше шла грамматика — писали тоже на печке, потому что можно было стирать, например, мягкие знаки в предложении: “Борись за уголь, сталь” — получалось: “Борис за угол стал”. Писали и другие интересные фразы — если читать наоборот, выходило то же самое; называлось: перевертень. Самый лучший был придуман поэтом Державиным, стихи которого деду очень нравились, а Антону — нет, но за эту фразу Антон поэта очень зауважал: “Я иду с мечем судия”. Некоторое время Антон колебался: не считать ли лучшим перевертень “И суку укуси”, но из уваженья к деду и Державину первое место оставил за ним.

----
Мальчик и корова Зорька были основой мощного и разветвленного хозяйства Саввиных—Стремоуховых. Выращивали и производили все. Для этого в семье имелись необходимые кадры: агроном (дед), химик–органик (мама), дипломированный зоотехник (тетя Лариса), повар–кухарка (бабка), черная кухарка (тетя Тамара), лесоруб, слесарь и косарь (отец). Умели столярничать, шить, вязать, копать, стирать, работать серпом и лопатой. Бедствиям эвакуированных не сочувствовали: “Голодаю! А ты засади хотя бы сотки три–четыре картошкой, да капустой, да морковью — вон сколько земли пустует! Я — педагог! Я тоже педагог. Но сам чищу свой клозет”. Самой низкой оценкой мужчины было: топора в руках держать не умеет.

В этой стране, чтобы выжить, все должны были уметь делать все.

Огород деда, агронома–докучаевца, знатока почв, давал урожаи неслыханные. Была система перегнойных куч, у каждой — столбик с датой заложения. В особенных сарайных убегах копились зола, гашеная известь, доломит и прочий землеудобрительный припас. Торф, привозимый с приречного болота, не просто рассыпали на огороде, но добавляли в коровью подстилку — тогда после перепревания в куче навоз получался особенно высокого качества. При посадке картофеля во всякую лунку сыпали (моя обязанность) из трех разных ведер: древесную золу, перегной и болтушку из куриного помета (она стояла в огромном чане, распространяя страшное зловоние). Сосед Кувычко острил: пельмени делают из трех мяс, а у вас лунки из трех говн, намекая на то, что перегной брали из старой выгребной ямы и зола тоже была экскрементального происхождения — продукт сжигания кизяка. Другие соседи тоже смеялись над столь сложным и долгим способом посадки картошки, простого дела, но осенью, когда Саввины на своем огороде из–под каждого куста сорта лорх или берлихинген накапывали не три–четыре картофелины, а полведра и некоторые клубни тянули на полкило, смеяться переставали.

---
Наказаний у деда было два: не буду гладить тебя по головке и – не поцелую на ночь. Второе было самое тяжелое; когда дед его однажды применил, Антон до полуночи рыдал.

----
Вход в горсад попытались сделать платным, за вход положили рубль; в воскресенье продали двадцать билетов; парк меж тем оказался полон солидной публики – мам с детьми, парочек; Васька Гагин клялся, что видел, как через забор два молодых мужика перебрасывали старушку.
Путь в школу через горсад связывался с некоторым риском. Сторожем там был хромой ингуш Аслан, который, шёл слух, так умел кидать свою палку, что она за двадцать шагов точно попадала по ногам убегавшего. До этого подобный слух ходил про другого хромого сторожа, солдата Петра, охранявшего колхозный сад, но это вызывало сомненья, в способности же ингуша верили вполне, хотя и за двадцать и даже меньше шагов он ничего не бросал, а только кричал:
- Комсомолец-пыонер-бандыт-дурак!

---
Это после долгого перерыва пребыванье в Чебачинске Антон вспоминать не любил. В памяти город детства был оазисом, Афинами с учителями-ссыльными и жителями-ссыльными. Прошло четверть века. В городе – приличная библиотека, центральные газеты приходят не через неделю, а на второй день, вместо трёх-четырёх радиоприёмников на весь город, в каждом доме – телевизор. Но и учителя, и жители стали необразованны, безграмотны, узки, неталантливы.
- Источник, давно не пополняясь свежим людским материалом, иссяк, - отвечал на сетования Антона Егорычев. – И слава Богу! Но заглох и оазис. Прими во внимание и естественные причины. Это твой дед – долгожитель, да и я отчасти. Все давно бежали в столицу. Так было всегда.
- Не скажите. Когда читаешь подряд русские газеты конца века, берет тоска и зависть. Казань, Нижний Новгород, Киев по интеллектуальному уровню не уступали столицам. Полистайте «Казанский телеграф» или «Одесские новости». То, что сделали с провинциальными культурными гнёздами, - одно из тягчайших преступлений большевиков.
Антон взволновался, но Егорычев ушел проветривать парник. Через десять минут Антон уже говорил на эту тему с дедом.
- Да, гибли и другие империи и государства: уже на моём веку – Австро-Венгрия, Британская империя. Но нигде планомерно не уничтожали торгово-промышленный, земледельческий, научный цвет нации, а оставшихся образованных не заставляли стыдиться своей образованности… Дабы создать эту прослойку – к семнадцатому году уже отнюдь не тонкую, - России понадобилось двести лет. Чтоб построить всё сызнова, надобно если не двести, то… Боюсь, твоя дочь этого не увидит.
К деду Антон ходил каждый день. Говорили часами. То, о чём стали писать потом, дед знал тогда или на десять, двадцать лет раньше: не надо так активно осушать болота – истоки многих рек, естественный дренаж; сухие торфяники порождают систематические пожары, избавится от коих можно только обводнив территорию обратно; земледелие вернётся к натуральным удобрениям, потому что минеральные обладают способностью накапливаться в клетчатке овощей и фруктов. «Вернётся и лошадка! И не только по экономическим причинам, когда начнут сякнуть нефтяные запасы. Она тысячи лет жила с человеком, она его сестра, друг. Разве сравнить с нею неживую машину? Когда поймут – какие-нибудь англичане, на своих я уже не надеюсь, - что человек в деревне без лошади не ковбой, не бауэр, не хлебороб-землепашец, а сельскохозяйственный рабочий, тогда вернётся сивка».
Дед часто говорил о своем конце, поддерживать тему было мучительно.

----
Старухины носки оказались последним звеном в цепи Антоновых размышлений – от сшитого в четырнадцатом году дедова бостонового костюма, купленной после коронации Николая Второго бритвы, бабкиной козетки, через шереметьевский сервиз и каблучковские башмаки – размышлений над культурой выбрасывания и перманентной вещной революцией лет за двадцать до того, когда он познакомился во время туристической поездки в Париж с этой культурой воочию.
Человек прошлых эпох, пообедав на лоне природы, свой бурдюк, тыквенную бутылку, погребец увозил обратно. Наш современник бросает целлофановый мешок, пластиковый баллон, коробку на этом самом лоне. Раньше тара служила многажды, теперь – единожды и всё больше к этому стремится.
Дело не только в том, что уже невероятно захламлен земной шар от Леса и Океана до Эвереста. И даже не в том, что для новой, взамен выкинутой упаковки надобно срубить лишнее дерево, взять из Реки ещё пресной воды, а потом спустить туда отравленной, снять слой чернозёма для вскрытия угольного пласта, произвести тару и раз ее использовав, бросить, и – снова срубить дерево, добыть руды, и брать, брать, брать, пока взять уже будет нечего.
Главная беда в другом. Вещь человек принимает в свою душу. Даже старец, ушедший в пустынь, любит своё стило, кожаный переплёт своей единственной книги.
Раньше транссубъектный мир был устойчив. Форма глиняного горшка не изменялась тысячелетьями; бюро с ломоносовского времени не сильно отличалось от аналогичного предмета 1913 года. Но всё чаще наш современник не может понять назначение не только старинной вещи, но и предмета даже в скудном отечественном хозяйственном магазине.
Вещная смена в западных странах фантастически быстра, а разнообразие приобретает размеры чрезвычайные. У человека всё смелее отнимают вещи привычные и любимые. Уже вошла в обиход выбрасываемая пластиковая посуда, на очереди трансформирующаяся надувная мебель, которая сегодня худее, завтра полнее. Прицеливаются на архитектурный облик города в целом – есть проекты микрорайонов, где планировка меняется в зависимости от сезона (угловое смещение улиц летом в сторону прохладных ветров). Предполагается устроить предметный мир меняющимся во всех его элементах. Это приблизительно то же самое, как если бы человек всю жизнь куда-то ехал, смотря в окно вагона. В дороге можно провести месяц, год. Но возможно ль ехать всю жизнь, глядя на принудительно новые пейзажи?
Взрыв на Западе вещной ностальгии, интереса к предметам 40-50-летней давности, китч – это тоска по твёрдости вещей прошлого. […]
Человек может вынести всё. Двадцать лет одиночки и даже северную яму –тюрьму без крыши, как протопоп Аввакум. Но не лучше ли потратить эти огромные богоданные психические ресурсы не на безостановочное выбиранье, покупку, обнашиванье, выбрасыванье, снова выбиранье, а в нашей стране еще доставанье, опять привыканье, снова выбрасыванье, - на решение более духовных проблем?

----
МНПМ, мания наилучшего предметоустройства мира, продолжала владеть Антоном. Он не только переплетал старые книги и обёртывал новые в день их покупки. В библиотечной книге, которая больше никогда не попадет к нему в руки, друг Юрика подклеивал переплёт, порванные страницы. В пансионате из огромных валунов выложил дорожку к морю. На снятой на два месяца даче чинил забор, стеклил парник, на ржавые рёбра хозяйского абажура натягивал ткань от старой шелковой юбки. И, конечно, развернулся в полную силу, когда появилась собственная дача. Своё неприятие вещного неустройства мира тут он воплотил вполне. Стоило посмотреть на эти панели в сарае, в которых были вырезаны гнёзда по профилю каждого инструмента, на клубки тщательно смотанных верёвок, бухты проволоки, разложенные в порядке убывающего ее сечения, гвозди всех размеров в плоских ящиках, напоминающих прежние типографские кассы для шрифтов. […] Он говорил, что любовь к предметоустройству усвоил от деда, но его сестра Наташа считала, что деда братец давно переплюнул.

---
В «Науке и жизни» он прочел, что при каждом акте запоминания в мозгу образуется материальный след – нейронный узелок. Но ведь это то же самое, о чем говорил Аристотель: всякое запоминание рождает новую извилину!

---
Мир не имел невербального существования, вещи не обладали предметной телесностью – они рисовались буквами, но это была не молчаливая буквенность – они звучали целостностью слова. И не одного – всплывала их вереница, весь синонимический ряд.

---
Жальче всех было дедовой записной книжки, куда он вперемежку заносил и выписки из книг, и свои мысли. От нее случайно остался в тумбочке выпавший листок – неясно, с дедовским текстом или выпиской. По почерку время не определялось: рука деда и в последний месяц жизни была тверда, как тридцать, сорок лет назад, и глаза, как и тогда, не знали очков.
«…душа моя будет смотреть на вас оттуда, а вы, кого я любил, будете пить чай на нашей веранде, разговаривать, передавать чашку или хлеб простыми, земными движениями; вы станете уже иными – взрослее, старше, старее. У вас будет другая жизнь, жизнь без меня; я буду глядеть и думать: помните ли вы меня, самые дорогие мои?..»

---
Здесь лежит тот, кого он помнит с тех пор, как помнит себя, у кого он, слушая его рассказы, часами сидел на коленях, кто учил читать, копать, пилить, видеть растение, облако, слышать птицу и слово; любой день детства невспоминаем без него. И без него я был бы не я. Почему я, хотя думал так всегда, никогда ему этого не сказал? Казалось глупым произнести «Благодарю тебя за то, что…» Но гораздо глупее было не произносить ничего. Зачем я спорил с ним, когда уже понимал всё? Из ложного чувства самостоятельности? Чтобы в чем-то убедить себя? Как, наверно, огорчался дед, что его внук поддался советскому вранью. Дед, я не поддался! Ты слышишь меня? Я ненавижу, я люблю то же, что и ты. Ты был прав во всем!

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/530734.html


Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями