Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Андрей Дмитриев

КРЕСТЬЯНИН И ТИНЕЙДЖЕР

(М.: Время, 2012)



Вот и вторая книга этого писателя, которую мне довелось прочесть. Первой была «Бухта радости».

По одной книге всегда трудно составить себе мнение, или хотя бы впечатление об авторе, а вот теперь у меня есть как минимум две точки, по которым я могу провести линию.
Что обо всем этом можно сказать? Андрей Дмитриев – чрезвычайно симпатичный автор, читать его легко и сладко, за легким ясным стилем и яркими персонажами видна внятная личная позиция неравнодушного, гуманного и совестливого человека. Хорошего и умного человека, это совершенно ясно!
Обе его книги я прочла на одном дыхании и, не кривя душой, могу порекомендовать их всем своим друзьям – читаешь с удовольствием, и похвалиться есть чем – автор – номинант (шорт-лист) Русского Букера.
Но было бы лукавством не сказать вот о чем. Дмитриев не относится к тем писателям, которые предоставят вам живой, кровоточащий кусок жизни. Читая его, никогда не позабудешь – это искусство и все это понарошку. Да, это придется постоянно держать в голове. Иллюзии реальности, сживания с героями, погружения в них – не будет, и не ждите. Будет теплое сочувствие, радость и боль за них, но без самозабвения.
Впрочем, традиция у подобного в Идения глубокая и славная. Вовсе не стремился рисовать жизнь «как в жизни» Гоголь. (Андрей Дмитриев даже имена главным героям дает причудливые).
Никому не пришло бы в голову упрекнуть в подобном Оскара Уайльда.
Так что истории Андрея Дмитриева – сказки, правдивые грустные сказки про жизнь.

Тот, кто привык к «почти необжаренному мясу с кровью» (и такая сильная тенденция есть в современной отечественной литературе) – может быть недоволен, столкнувшись с этим.
Но, в конце концов, это же не Пелевин, не Сорокин, не Пепперштейн, и он не манифестирует своего нелинейного отношения к реальности. Не манифестирует, но – нелинеен. Впрочем, это пересечение параллельных прямых в его прозе – совсем не нарочито.

Название романа почти обрисовывает его сюжет.
Крестьянину Панюкову (Абакум его зовут, вот даже как!) через друга, бывшего односельчанина Вову, присылают из Москвы тинейджера: первокурсника Герасима, который завалил сессию, и может оказаться призван в армию, а его родители этого не хотят. И деньги – за кормление и надежное укрытие от чужих глаз.
Завалил Герасим сессию от безумной любви к роковой женщине Татьяне, и нет ему от нее спасенья, даже если прятать его в глухой, богом забытой деревне Сагачи.
А еще он, прячась от военкомов, пишет «книжыцу» про Александра Васильевича Суворова.
Панюков – человек непьющий, из староверов, у него много мыслей и чувств, не меньше, чем у мальчика Герасима. И он тоже отчаянно и безнадежно любит.

Два эти человека вынуждены общаться, чему-то учить друг друга, преодолевать раздражение и непонимание, и помогать друг другу.
Для них обоих это время, проведенное вместе – как соседство в купе поезда – где происходит странное, целебное доверительное общение, но скоро они расстанутся, но не забудут друг друга…
Как в песне:

«И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей».


А в поезде куда-то едем мы все, одни больше похожие на Панюкова, а другие – на Герасима.

Кстати, я была с самого начала уверена, что Панюков уедет-таки из своей деревни, а Герасим пойдет-таки в армию. Ну и угадала…

Цитаты:

…Вова не был ленив, и не был туп, и не любил бывать один, но в школу ходил редко, предпочитая не показываться в Селихнове, где жили и шатались с выкриками или с угрюмым бормотанием по всем трем улицам села его родители и трудно было избежать случайной встречи с ними.
---
Они гуляли, Вова поначалу все рассказывал нормально, мог, например, подробно описать свое московское жилье. […] – тут Вова замолкал и снова, словно телевизор, переключившись на другой канал, выкрикивал что-то непролазное, глухое и пугающее, будто болото в полночь: про шмар, которым все по барабану, кроме бабла и шопинга: «а если и отклеют жопу от дивана, то только для солярия и бла-бла-бла по телефону с сынком, этим бамбуком долбанным, или с двустволкой Золотенниковой, а то и с полприкола пирсинг в тыкву вскочит, и ты скажи теперь, какой ей, на хер пирсинг, этой козе сорокалетней, еще и неизвестно, на каком ей месте пирсинг; я говорю ей: ты меня не напрягай, лучше колись, где ты себя проткнуть решила; молчит, сопит, будто пуштунка на допросе, даже без слов меня заколебала…»
И Панюков не то, чтоб начал понимать, что там ему выкрикивает Вова этими новыми словами, но начал примечать: предвестьем этих выкриков всегда бывает страх в его глазах, ребячливый и вороватый, точно такой, с каким он, Вова, в детстве врал, будто у него тянет живот, когда отказывался ехать в школу. Он этими словами словно заклинал страх, он словно гнал его прочь, совсем как бабы из Селихнова, пойдя по ягоды и безнадежно заблудившись, гонят лешего. Страх тенью набегал на Вовины глаза по десять раз на дню, и Панюков однажды попытался выведать у Вовы, чего он так боится.
Он начал осторожно и издалека: «Знаешь, как наши бабы гонят лешего, когда он их в черную чащу заведет и водит их кругами, так водит, что им не найти дороги?»
«Вау! – ответил Вова. – Не знал, что у нас завелся леший».
«Ты слушай. Соберутся в кучу на полянке, все догола разденутся и встанут во все стороны: кто задом, кто срамом, кто – титьками вперед, кто – враскоряку, тут главное, чтоб неприличнее, чтоб стыдней до невозможности; еще слова ему кричат, какие попаскуднее, и голосами самыми противными. Бедняга леший в страшном ужасе ускакивает к себе в дупло или в болото, а наши бабы одеваются спокойно и запросто выходят из Селихново, будто вовсе и не плутали».
Вова не поверил: «Что может лешего испугать в голой бабе? – Потом спросил: - Чего-то я не догоняю: зачем ты меня грузишь этим лешим?»
«Затем, что ты все время какого-то московского лешего пугаешь, когда ты говоришь словами, которых я не понимаю».
---
- Можно народные средства попробовать, - примирительно сказала красивая медсестра. – Тем более все эти импортные мази страшно дороги.
- Не знаю, - сказал врач. – У нас тут травами никто не занимается, я о таком не слышал… РОжу, положим, можно заговорить, я слышал про такие случаи, можно пришептыванием убить вирус простуды, я и об этом слышал, и в этом что-то есть такое, как бы к этому не относиться… Но псориаз, нейродермит – тут я не знаю, тут ворожбой не обойтись. По крайней мере я не слышал.
- Специальные чудотворные иконы? – предположила медсестра.
- Ну, это дело новое, хотя и старое, конечно. Я знаю, есть иконы от бесплодия и есть специальные молитвы от бесплодия. От онкологии, это я слышал, есть… По нашей части – что-то я не слышал. Нужно у батюшки спросить, но я не думаю, чтобы наш батюшка мог отличить нейродермит от псориаза, уж если даже я – без лаборатории не берусь…
Уже одевшись, Панюков уныло перебил:
- Могу идти?
Врач не ответил, медсестра задумчиво сказала:
- Мыло после покойника.
---
…Дымился чай, тянуло в сон, пахло картошкой с маслом, пахло и сажей, сковородой; шли новости.
Сверкало золото какой-то удивительной дворцовой залы, блестел лак длинного стола, лицом к лицу сидели люди в пиджаках с отливом, люди в воздушных легких балахонах и в легких розовых накидках, глядели друг на друга и друг другу улыбались.
- Дубайский шейх Муххамед бин Рашид аль Мактум, - опережая диктора, и с удовольствием объявил Панюков, затем сказал: - Ты думал, я их всех не знаю? Нет, я их всех отлично знаю.
---
- Здесь жили люди, - сказал Панюков.
- Уехали? – спросил Гера вежливо.
Панюков ответил:
- Уехали те, кто еще оставался. А остальные… Ты хоть книжечки священные читаешь?
- Иногда.
- Это хорошо. Помнишь, как написано? Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его. Иуда родил Фареса и Зару…
- Я помню, но не наизусть.
- Неважно, не перебивай… Если когда-нибудь о нас напишут священное писание, там будет так написано: Иван споил Ерему, Ерема споил Фому, Фома споил Никиту и братьев его. Михаил споил Василия, Василий, тот – Елену, а уж Елена – та споила всех остальных… На этом наше священное писание закончится, потому что писать его будет больше некому и не о ком.
---
Прежде чем встать из-за стола, он все же попросил еще, хотя б немного, рассказать про Сагачи. Панюков отказался:
- Зачем тебе? Скучно все это.

Гера долго и тупо глядел в сияющий экран компьютера, не зная, как вернее вставить в «Трепотню» ужас о Толике, замерзшем насмерть в луже посреди картофельного поля, ужас о Николае, пропоротом обломком косы на собственном дне рождения, ужас о Федоре – с него, еще живого, пытавинские любовники его жены содрали кожу скребками для обдирания сосновых бревен […], и ужас о Сергее, застреленном родным племянником: племянник вздумал дядю попугать, пальнул перед ним в землю из ружья, да и разнес картечью ноги; домой потом не дотащил, Сергей истек кровью по дороге…
«Панюков лишь только начал мне рассказывать о здешней жизни, но если ему верить, то не только в Сагачах, уже совсем пустых, но и во всей пытавинской округе, да и везде вокруг, где еще живы люди, не встретишь ни одной семьи, где кто-нибудь не погиб от несчастного случая, чаще всего по пьяному делу, или не был убит по пьяному делу. И нет вокруг ни одного мужчины, как среди мертвых, так и среди живых (кроме, конечно, Панюкова), не побывавашего в тюрьме. К примеру…» […]
«Сам Панюков не пьет (хотя ему и приходилось), благодаря своей матери. Она была дочь староверов. Мать воспитала его в страхе перед водкой. Кстати, и дядя Вова никогда почти не пьет благодаря ей же – и это при том, что родители его были алкоголики…»
---
«Вот я подумала, и я бы уточнила. Я бы поправила твоего отца. Мы все здесь до того уже дошли, что каждый из нас, кому не безразлично слово и даже Слово с большой буквы, в его первоначальном смысле, - каждый из нас, в толпе всех прочих, к Слову равнодушных и глухих, становится как бы евреем, - то есть становится евреем в первоначальном вечном смысле, - то есть становится изгоем в любой толпе, поскольку он принадлежит к народу Слова, народу священников – гонимым и непонятым, презренным и оболганным, вызывающим смех, ненависть и брезгливость. Все те немногие, что сохранили верность Слову в его изначальном смысле – уже поэтому евреи, даже когда они не жалуют евреев сами…» […]
«Мало таких или немало таких – а все равно будут рассеяны по миру… Да и уже рассеяны, даже и те, кто никуда еще отсюда не уехал». […]
«Ты только не подумай, что отец мой, если евреев помянул, - то самое… Он не то самое, он у меня нормальный».
«То самое, то самое, - ответила Татьяна убежденно, но без злобы, - мы все – то самое. Это как герпес, которым все заражены с рождения, который переходит к нам, когда мы только появляемся на свет – который, чтоб ты знал, неизлечим. Он в нас сидит – и все, и вылечить его нельзя. Нужно лишь избегать обострений. И нужно средства знать, чтобы избегать обострений. Сегодня этих средств – полно, и обострения постыдны. Когда на морде лихорадка и эта морда лихорадку ту не лечит, а гордо бередит ее на глазах у других, - это гадко и постыдно… Я – не о твоем отце. Это у него было совсем маленькое обострение, из-за меня. Я думаю, оно прошло. А если не прошло, скажи ему, что я еврейка… Вообще-то я татарка из Чувашии. Я из Алымовки – есть там такая татарская деревня».
---
Татьяна говорила чеканными и туго связанными между собой словами: «Пока все будут обсуждать, можно ли убивать, калечить, унижать живого человека, пока все будут утверждать, что эта мерзость в армии была всегда – там не изменится ничего… Но вот как только преступление против солдата перестанет считаться преступлением против личности и будет считаться преступлением против государства, все изменится мгновенно. Как только издевательство над солдатом признают покушением на армию, то есть на государство, - всю эту дедовщину скрутят быстро, дедов-садистов вытравят как крыс. – И Гера вспомнил, как брезгливо сузились холодные глаза Татьяны, когда она продолжила тот разговор. – Если у нас ты хочешь изменить что-то к лучшему для всех или чего-нибудь добиться для себя – доказывай и убеждай, а то и ври, что это нужно не тебе, не людям, но государству. А если людям или одному тебе – считай, что это никому не нужно. Если бы младенцы, когда вырастут, не были нужны зачем-то государству, у нас младенцев можно было бы с капустой жрать…»

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/521621.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями