Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Алексей Иванов (Алексей Маврин)

КОМЬЮНИТИ

(СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2012)

ПСОГЛАВЦЫ

(СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2011)

  Прочитаны две новые книги автора, творчество которого очень много значит для нашей семьи. Давняя верность ему и на этот раз не дала мне повода разочароваться: Алексей Иванов – «мой» писатель! Правда, одна из этих книг связана с попыткой автора мистифицировать читателя: роман «Псоглавцы» выпущен под псевдонимом Алексей Маврин. Правда, эта игра в маску продлилась недолго – Алексея Иванова трудно не узнать!

Итак, «Псоглавцы» Алексея Маврина и «Комьюнити» Алексея Иванова. Для меня эти книги взаимосвязаны, и я рада, что прочитала их подряд, одну за другой. Возник некий внутренний резонанс, который помог мне понять их полнее, и больше взять из них для себя лично…
p> Должна сказать, что к этим романам не совсем лучезарное отношение у критиков – многим они не понравились. Но я, как известно, по течению не плыву, и мнение о чем бы то ни было составляю лично. Рада, что мое мнение разделено очень многими, в том числе моими друзьями, в реале и здесь, в интернете.
Прежде всего, хорошо, что мои ожидания от этих книг А.И. оправдались. Чего я всегда от него жду?

Во-первых, очень важной темы. Такой серьезной, что захватывает дух. Иванов в моем понимании – один из самых честных наших авторов в том смысле, что он всегда пишет о том, что по-настоящему стучит пеплом в сердце.
Причем он не о каких-либо конкретных исторических событиях и картинах говорит как бытописатель-«чернушник», а о тех явлениях, которые встают на пути любого современного человека в России и не только – непреодолимой, но живой и очень личной преградой.
Для меня «Географ глобус пропил», «Золото бунта» и «Блуда и МУДО» - великие книги, а «Сердце Пармы» - величайшая.

Всерьез задаваться «проклятыми вопросами» и пытаться найти на них внятные ответы, а не просто размазывать скупые слезы по чумазому лицу – вот что отличает Алексея Иванова от многих современных писателей. Поэтому от его книг у меня всегда возникает очищающее чувство правды, но не только – а еще окрылённость и надежда. Причем надежда не на кого-то, кто придет и сделает мою жизнь лучше или всё наладится само собой, а на себя саму, на собственные духовные силы. Творчество Алексея Иванова поднимает человека, а не подавляет, даже если он строг к изображаемым им людям - своим героям, обрекает их на страдания или гибель.
А фантастичность Иванова никогда не была средством защититься от реальности, она, как у всех хороших писателей, в чьих произведениях есть элементы фантастического, есть лишь способ описания действительности не арифметически, а алгебраически.

Дочь сказала, что я прочла эти два романа в неправильном порядке. Ну да ладно. И расскажу я о них именно так, как читала, пусть даже задом наперед.

Итак, «Комьюнити».
Герой романа, Глеб Тяженко, сорокалетний высокопоставленный сотрудник успешной (и пугающе успешно вымышленной Ивановым) корпорации «ДиКСи», работающей в сфере интернета. Он живет в Москве, хотя приехал в свое время из провинции. Он самоуверен, состоятелен и вполне доволен тем, что одинок. Он заработал все, что хотел иметь, но…
Что оказывается первично – глубокий внутренний разлад и отсутствие каких-либо целей, кроме тех, которые навязывает нам общество потребления, усталость от собственного духовного убожества при полном житейском благополучии? Или странные события, вовлекающие героя в опасную часть реальности, где по интернет-сетям распространяется не что-нибудь такое-сякое, а сама ЧУМА? Взаправдашняя, хотя и скорее информационно-эмоциональная, но такая же жуткая и смертоносная, как «черная смерть» в средневековой Европе.

Так или иначе, авантюрный конспирологический сюжет гонит героя вперед в поисках личного спасения от Короля-Чумы и ответов на вопрос о том, почему же все-таки так погано и безнадежно на душе, даже если сам ты благополучен… Пушкинский образ «Пира во время чумы» повторяется и обыгрывается не раз. Реализм Иванова весел и ужасающ. Мне не дадут соврать – мир эгоистичных и растленных состоятельных людей описан очень точно! И наблюдается легко – именно от этих тошнотворных зрелищ многие из нас и от телевизора сбежали, да и интернету не верят… Невыносимость «легкости бытия» уже не раз изображалась в современной литературе, но Алексей Иванов идет в этом дальше многих.

Многим из нас памятно кричащее название книги Минаева «Духless». Когда я писала отзыв о ней, я сравнила мир ее героев и поиск в нем духовности – с бурением рыбаком катка в известном анекдоте. Нашел же мужик где делать лунку и искать рыбу или дух!
А Иванов не побоялся, и пробурил лунку и тут, и нашел какие-то формы духовной жизни в заведомо бездуховной среде. В принципе, она не бездуховна вовсе. Под поверхностью льда и асфальта живут какие-то формы жизни, и такие, что не дай бог всмотреться и увидеть. Духовность там не нулевая: она отрицательная.

Именно отрицание этой отрицательности опаснее всего для любого из тех/ из нас, кого легко поставить на место Глеба Тяженко – даже у меня, провинциалки, таких знакомых глебов немало.
Мне нравится, что, даже снимая с героя «стружку», оставляя его все более и более беззащитным перед лицом неведомого врага, автор вовсе не гибели ему желает и даже не воздаяния по делам! Я бы даже сказала, что он постепенно оставляет Глеба (да и читателя) перед все меньшим и меньшим набором пунктов выбора. Сводит ситуацию к одному, последнему…

И он так неожиданно прост, и одновременно страшен, что озадачивает не только Глеба…

Цитаты:
----
Твиттер легко подыскал себе место даже в плотном рабочем графике: он оказался подобен курению. Сообщения были короткие, будто сигареты. Они отмеряли микроритмы жизни, будто перекуры.
Глеб, филолог по образованию, вспоминал, как у Астафьева в «Оде русскому огороду» бабушка ругала деда, копавшего грядки: «Борозду пройдет – папирёсу! Борозду пройдет – папирёсу!» это и был русский народный Твиттер, но только господу богу. А мелко лгать в депешах – естественно, словно курить не взатяг.
----
Чернота и тьма всегда означали гнетущую тяжесть вечных вопросов, обреченность на печаль, неизбывные горести жизни. Глеб о них знал и помнил, но не хотел думать про всё про это. Придет время – и нахлобучит каждого, значит, незачем сейчас горевать по тому поводу, по которому неизбежно придется горевать позже.

Свет – единственное спасение от этой тьмы с ее бестактными и навязчивыми напоминаниями. Как-то, кажется, в «Афише» Глеб видел картинку ночного освещения планеты Земля. Оказалось, не густо. В России – две лужицы на месте Москвы и Питера, несколько звездочек областных городов, каёмка Черноморского берега и поясок Транссиба. Всё. А вокруг – огромные пространства без огней, как без людей.

Эти освещенные зоны – единственно пригодные для жизни. Здесь тебя не будут обливать мрачными истинами, которые и так давным-давно известны. Здесь тебе не испортят настроение. Здесь общество потребления. Из этих зон изгоняется реальный мир. От него и так всюду невпротык, нужно же хотя бы где-то перевести дыхание. В любом большом городе России Глеб мог бы найти такую вот зону света, зону свободы от реальности, но везде он ощущал бы эту зону как остров. А какая же свобода, если ты на острове?

Ощущения острова не было только в Москве. Москва жлобская и скотская, она остоебенила своими проблемами, но она – не остров. Поэтому Глеб и прорвался сюда. По образованию он был филолог, учился хорошо, на память никогда не жаловался и формулировал предельно точно: он был немолодым хипстером в Москве, ибо не хотел жить с зубной болью, которая называется экзистенция.

В освещенные зоны общества потребления не пускают реальный мир, как бомжей на улицу Кузнецкий Мост.
----
Здесь – всё лучшее: я согласен с этим, иначе и не рвался бы сюда! Я потребляю это самое лучшее! Но бля-а-а… Я не хочу, чтобы лучшее было таким!
----
- Того, что я говорю, в «Духлессе» не было, - возразил Глеб. – Я-то как раз не про нищих духом. Я и сам нищий духом. Я про то, что у на все бренды – подделка. А я-то рвался сюда за брендами.
- Машина у вас не подделка. И пальто не подделка.
- Жизнь – подделка. Надел пальто, сел в машину, а ехать некуда.
----
Работа ведущего блог сходна с работой колумниста. Потом, когда механизм самовоспроизводства болтовни раскрутится на полную мощь, можно будет отойти от дел. […] Могу привести такую аналогию. Здоровье добывают физическим трудом на свежем воздухе. Или спортом. Или тренажерами. Уподобим здоровье интеллекту. Тогда интеллектуальный труд – решение интеллектуальных задач. Интеллектуальный спорт – состязания типа брейн-рингов или шахмат. Интеллектуальные тренажеры – всякие ребусы и шарады. А блоги – просто игры. Какие-нибудь догонялки или «цепи кованые».
----
- Чем больше бабла, тем меньше свободы прессы…
- Свобода прессы и прочие гражданские общества нынче уже не актуальны, - сообщил Глеб. – Когда есть айфон, свобода – не тренд.
- Откуда тогда враньё, цензура?
- Бабло позволяет своему носителю строить для себя удобный мир. Сфэру, - издевательски пояснил Глеб. – Баблобабл. И враньё и цензура – способ постройки баблобабла, но слишком уж топорные. Скоро их исключат из инструментария баблостроевца, как из арсенала врачей исключили кровопускание.
Москва вообще экзистенциальный город, - думал Глеб, сворачивая с Мичуринского проспекта на улицу Лобачевского. – Она сама по себе невозможность: велика Россия, а отступать, как известно, некуда. Если ты живешь в Дальнежопинске и тебя апатия замучила, у тебя еще есть надежда вырваться в Москву, где всё получится. Но если у тебя и в Москве не получилось, значит, надеяться тебе не на что, и жизнь кончена.
----
Зубцы, кружева, пики, железные шарики, кольца, витые главки – они и в полумраке обозначали углы и линии оград. Такие же вот перегородки, такие же барьеры, невысокие, но очень серьёзные, сооружены в пропускных зонах аэропортов, там, где люди пересекают границу, чтобы затем унестись в небо. Глеба неприятно царапнуло сходство кладбища с аэровокзалом, без которого современная жизнь просто немыслима: обелиски стоят, словно опустевшие кресла тех, кто уже улетел, и в этот аэропорт рейсов не отменяют.
----
Банальность фантазий была мучительнее и постыднее, чем банальность полного отсутствия воображения!
----
Вот МВД умеет реформировать себя, подобно хирургу, который сам себе делает трепанацию черепа, а мы – нет, не умеем.
----
- А что Инет? Уменьшает ли он невежество? Нет, не уменьшает. Избавляют ли социальные сети от одиночества? Нет, не избавляют. Запрещает ли демократия рабство? Даже в Элладе не запрещала, что уж говорить про нас. Так что и телеком не исключает чуму.


Люблю ужастики! Настоящие, красивые, волнующие! Те, что называются звучным иностранным словом «триллер». «Псоглавцы» Алексея Маврина (Иванова)– книга, в которой острый и занимательный сюжет погружен в атмосферу нервную и таинственную.


(Вдали раздается вой: Ууу!) Проклятая деревня Калитино, заброшенные торфоразработки давно закрытой исправительной зоны, старая полуразрушенная церковь, а в ней таинственная фреска с изображением святого Христофора с пёсьей головой. Дым пожаров знойного лета... Герой – студент-второкурсник Кирилл Шелехов, с двумя напарниками посланный странной организацией «данджерологов» исследовать влияние артефакта культуры – фрески Псоглавца – на жизнь обитателей деревни. До тяжелого заикания перепуганная местная девушка Лиза…
Чую, ой, чую!
Чую, что Иванов, пусть даже Маврин, затеял всё это захватывающее великолепие не просто так. Сейчас, в страшном торфяном дыму и тумане, он подкрадется к тебе, читатель, и навесит на тебя такие вериги проблем! Такие вопросы поставит ребром, что весь этот «ужасненький» антураж померкнет перед подлинным ужасом реального и повсеместного явления, и не чьего-то там, а твоего лично!
Так вот…

При всех «чудесностях» «Псоглавцев» я в современной литературе не встречала ни одной книги, где бы с такой беспощадной честностью и с такими смелыми обобщениями говорилось о разладе, расколе и розни. О том, что разобщенность и отчуждение в нашем обществе достигли таких пределов, когда «не-мы» на глазах превращается в страшное «не-люди».
Речь идет о горожанах и жителях деревень, москвичах и провинциалах, власти и народе, народе и интеллигенции (людях культуры и бескультурных)…

Вспоминаю множество книг, что я читала – нигде мало того, что эта проблема не считалась существенной, ей даже не пытались дать внятной нравственной оценки, не говорили (или не считали), что это плохо! Наслаждались этим! Использовали это как источник адреналина и ресурс для обретения радости в борьбе с неким проклятым врагом!
Это ведь даже интересно, не правда ли, когда есть «мы» (хорошие, правильные) и «они», те, с которыми надо бороться, пытаться их победить, переделать, а при невозможности – просто избегать? (Шекспир со своей старой историей о паре влюбленных подростков - Р из дома М. и Дж. из семейства К. у нас низведен до расхожего образа пылкой, но незрелой любви, и его предостережениям никто уж не внимает… Чума!)

И мы доизбегались друг друга в нашей многострадальной стране…
Уже, как в «Комьюнити» Иванова, пала «чума на оба ваших дома» - власть и народ, метрополию и окраины, левых и правых, атеистов с агностиками и православных с правоверными. «Запад есть Запад, Восток есть Восток» - по какому только поводу мы эту фразу не цитировали!
Всем нам УЖО: идёт Псоглавец! (Или наступает пёс П…ц о пяти ногах – как у Пелевина в «Священной книге оборотня»).

Псоглавец – не много - не мало – «бог конвоя». Потому что вся наша страна уже давно оказалась поделена на несколько «социокультурных страт», для которых пересечение границ зоны – деяние предосудительное или преступное. Если «не наш» идет к нам, ему надо готовиться дать отпор. Если «наш» уходит к «ним» - покарать его! Смерть предателю!

Что, съели? А думали, небось, какая-нибудь нечистая церковь, старое проклятие… А это про нас про всех.

Но все кончится хорошо. Мальчик «ушёл из зоны». И никакой магии и мистики в помощь – только любовь и совесть. Теперь ему придется нелегко – быть вне зон в нашей стране не позволено. Но – неужели можно и нужно только так?
По-видимому, да.

Цитаты:
----
Его [Калитино] словно бы кто-то проклял. Кирилл шагал по мягкой улице к перекрестку с колодцем. Над заборами свешивались ветви деревьев с вялой листвой. Тускло светлели шиферные крыши с тёмными заплатами. В окнах метались голубые отсветы телевизоров. Высокие деревянные столбы торчали, словно воткнутые с размаха, как копья в жертву, без всякой телеграфной романтики. Тротуары давно заросли косматой травой, и Кирилл шел по дороге. Вокруг было темно, дымно и жарко. Кирилл любил летние ночи, но, оказывается, он любил южную тьму – яркую и глубокую. А здешняя темнота была душная, глухая, опасная. Она не просматривалась насквозь, и потому вся деревня казалась декорацией.
----
Что такое деградация? Катастрофическое упрощение. Но простая вещь – живуча. Сложный компьютер сломать легко, а примитивный молоток – очень трудно. Вот и Калитино, выживая, деградировало в простоту. Нет работы, власти, магазина, дорог, газа, водопровода – ну и что? Их заменили картошкой, воровством, самогоном, мордобоем, дровами. Всё это – вечное, потому что элементарное. И этого уже не отнять. […]
Вот эта разница в степени сложности и напрягает. Пугает. Кирилл понял, что он боится этой деревни, как умный дрессированный сеттер, живущий в особняке лорда, боится гадюки из придорожной лужи. А все привидения – лишь овеществление его страха. Давно же известно, что лучшие романы ужасов сделаны из массовых фобий. Европа боялась наследия своего Средневековья, и родился готический роман с Дракулой. Америка мегаполисов боится маленьких городков, где чёрт знает что происходит, и Стивен Кинг становится королем. Русская провинция боится осатаневшей Москвы, и в бреду провинциалов рождается Москва «Дозоров».
А он боится деревни Калитино, затерянной в дыму торфяных пожаров. Здесь, в Калитине, для страха нет никакой «точки сборки», как сказал бы Кастанеда, кроме дикого здешнего Псоглавца. Который выжил, потому что очень прост: человек с башкой собаки и всё. Ведь никто здесь наверняка не знает про святого Христофора, про тотемы язычников, про староверов и скиты. Но Кирилл-то знает. Пусть он и некрещёный, но он понимает: христианский святой не может повелевать демоническими собаками, которые разрывают беглых зэков.
Эти привидения – в его голове. Их нет. Они обусловлены тем, что он, человек урбанизированный, боится деградантской деревни. А отформатированы привидения еретической фреской. Был бы святой Христофор не с собачьей головой, а с кенгуриной, то ночью, по коридору школы скакали бы кенгуру.
----
…Никонова реформа шла своим ходом и без Никона. Священники переписывали книги, внедряли новые обряды. Двуперстие заменили троеперстием, восьмиконечный крест – четырёхконечным, и так далее. Кирилл не стал вдаваться в эти тонкости, его интересовали люди.
Реформа расколола нацию надвое: «никониане» и староверы. У «никониан», вроде как модернистов, аргументы были самые тупые: «так начальство велело». А кондовые замшелые раскольники взывали к здравому смыслу. Каноны на то и нужны, чтобы быть неизменными. Нельзя в угоду властолюбию царя или патриарха подгибать веру под сиюминутные расклады политических сил.
Но более того, битва «никониан» и староверов вовлекла в себя тех, кому не было никакого дела до Никона или обрядов. Тех, кто был в целом недоволен порядками Русского государства. Эти недовольные присоединялись, естественно, к раскольникам, и осуждение реформ морально оправдывало их личный бунт. Реформа Никона не сблизила с греками, а разъединила русских. Вот тебе и модернизация.
----
[Протопоп Аввакум]
Он был фанатиком не идеи, а самого бога, который всегда висел в небе над Аввакумом и встревал во все предприятия протопопа. Тут же вертелась и свора бесов, всюду пакостивших Аввакуму. Из-за этой суматохи ангелов и демонов мятежный протопоп напоминал Кириллу странствующего укротителя.
----
Да… На такое не пойдешь ради лишнего пальца при крещении. За раскольниками стояло попранное царём и Церковью право жить так, как они считали нужным. Этим образом жизни они никому не мешали, а их травили, как зверей. От попов и бояр из своего дома сбежал каждый десятый русский. Это масштаб гражданской войны.
[…] Это была другая Россия, параллельная.
Кирилл подумал, что ещё и альтернативная. Даже в каком-то смысле демократическая. Ведь здесь не имело значения ни боярство, ни дворянство. Власть принадлежала расколоучителям – политикам, и богатым старшинам – бизнесменам. А старая вера была чем-то вроде гражданства. И разные раскольничьи святые и мученики утверждали не истинность веры, а приверженность своему сообществу. […]
…Да, раскольники устояли в конкурентной борьбе, хотя их победу никто не признал, а сами они к славе не стремились. Их мир обрушила революция, которая в России обрушила все миры.
----
Кирилл думал о Шестакове. Этот тип когда-то вступал в комсомол, пил квас из уличной бочки, списывал на экзаменах по какому-нибудь сопромату, завидовал владельцам «жигулей». Он был беден и жил по законам общества, а не по традициям своего рода. Нет у нуворишей традиций, не может быть семейных легенд вроде проклятой собаки Баскервилей. А если у нуворишей нет традиций, то у Шестакова не прижились бы древние псоглавцы. Шестаков – простолюдин, который не почувствует под периной богатства горошину предания. И пускай Шестаков сам родом из Калитина, для него Псоглавец такой же пустой звук, как литургия для Ромыча, у которого в «крузере» иконостас.
----
Жену Сани Омского разрушил алкоголь, и от бабы остался робот, как скелет под плотью. Может, в деревне Калитино всё разрушается вместе с государством и образом жизни, и от людей остались чудища – псоглавцы? Кириллу всегда казалось, что оборотни – это люди, обладающие дополнительной способностью превращаться в зверей. А здесь, пожалуй, самые продвинутые звери вроде Сани и Лёхи обладали дополнительной способностью казаться людьми. И состояние зверя для них – не усилие воли, а расслабуха вроде выпивки.
----
Для невежды Земля плоская, потому что он так видит. Для образованного человека – круглая, потому что ему так сказали. Но и невежда, и образованный человек не задумывались, какая Земля, они просто узнали. А человек культуры – задумывается. Вот и вся разница.
[…]
И Кирилл согласился с Валерием. Разве кража у туристов лодочного мотора – это отголосок культа плодородия?
----
Удивительно, подумал Кирилл. Мировая архитектура – каменная, один раз построил – и навеки запечатлел свою идею, свою мысль. А русская архитектура – деревянная. Три-черыре десятилетия – срок одного поколения. Мысль, идею сохраняет в себе общество, бесконечно воспроизводя недолговечные и тленные формы. И с таким способом существования мысль всегда живая, всегда – гребень волны, а не глубина океана, всегда отбирается лучшее, максимально насыщенное информацией. Выходит, что деревянное зодчество – это архивация усложняющегося мира каждым новым поколением. Если в Европе её наследие – огромное множество файлов от разных поколений, то в России – один и тот же файл, который вечно в работе. Приходит поколение, этот файл разворачивает, правит, немного дополняет, архивирует. Потом следующее поколение опять разархивирует тот же файл, опять правит, опять дополняет, опять архивирует. И так далее. Такое количество работы над одним и тем же файлом превращает этот файл во что-то вроде намоленной иконы, которая способна творить чудеса.
----
…лечь в постель – это просто близость, а спасти того, кто от тебя отрёкся, - это любовь.
----
А вы, Кирилл, считаете, что можно наплевать на этих людей, если они люди только физиологически? Но я уверен, что подобные деяния нельзя оставлять безнаказанными, даже если эти деяния совершены представителями, так сказать, низкоразвитой социальной и культурной страты.
- Вы принципиальный, Роман Артурович.
- Я человек культуры, Кирилл Алексеевич. А человек культуры соблюдает законы общества, потому что они тоже – часть культуры.
Кирилл понял, кого ему напоминает Роман Артурович. Подростком Кирилл смотрел фильм «Бунт на «Баунти»». Там рассказывалось, как в 1789 году взбунтовался экипаж английского парусника и высадил на шлюпке в океан капитана Блая и нескольких верных ему матросов. Бедолаги плыли-плыли и стали умирать от жажды. Тогда один матрос предложил товарищам убить его и выпить его кровь. И капитан Блай ответил: «Мы всё равно умрём, так что давайте, господа, умрём англичанами». Роман Артурович походил на капитана Блая.
----
Если информация имеет и материальную природу, то ее можно воспринимать чувственно. К примеру, человек может быть лишен музыкального слуха, но музыку от шума он отличит. Музыка – организованный звук, а культура – организованная информация. Чувствовать культуру – быть восприимчивым, а не образованным. Образование лишь помогает понять то, что почувствовал. […] Ваша девушка, Кирилл, не спутает прогноз погоды и пушкинское «мороз и солнце, день чудесный», - мягко сказал Роман Артурович.


Святой Христофор, Псоглавец (XIIвек, Византия).

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/527521.html#comments
http://l-eriksson.livejournal.com/527849.html#cutid1

 

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями