Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Габриэль Гарсиа Маркес

ЖИТЬ, ЧТОБЫ РАССКАЗЫВАТЬ О ЖИЗНИ

(М.: Астрель, 2012)

Эта книга – как путешествие в неведомую страну, о которой мы что-то слышали, что-то читали, но никогда еще не были лично (даже те, кто бывал в Колумбии). Путешествие вышло захватывающее, но трудное. Приходилось делать перерывы, отдыхать, набираться сил, приводить в порядок душу и тело… Иначе было просто трудно – нелёгкий тропический климат, подробная густая путаница странных имен и названий, от которых стоял гул в голове, бессонница, вызванная словно бы случайно оброненными яркими образами и фразами, как будто нарочно имевшими цель сбить меня с толку, шокировать или заставить нервно смеяться…
Слова у этого автора – щиплются, кусаются, удирают, извиваясь, вытворяют что-то удивительное и непредсказуемое, оставаясь при этом – простыми и понятными.
Я даже пыталась бросить эту книгу, как иногда пытаешься оборвать мучительные, изматывающие отношения с кем-то очень, просто до слез дорогим, но совершенно несносным. Но – развожу руками – не смогла! Эта дикарски яркая, своенравная, как живое существо, веселая, местами пронзительно печальная книга покорила меня, привязала к себе.
Вот она позади – но не уйдет от меня еще достаточно долго…

Человек, который заставил практически весь читающий мир внимать своим странным, завораживающим сюжетам, рассказывает историю своих детства и юности. Более или менее реальную – как прожито, так и рассказано. Я и не сомневалась в том, что это должно быть произведение, подобное его вымышленным историям. Словно вижу хитрую улыбку автора по этому поводу. Жизнь происходит именно так, как рассказываешь о ней.
Любой, кто вспоминает, строит жизнь заново, не только по подстрочнику судьбы, но и по собственному характеру, который с одной стороны обрекал когда-то поступать определенным образом, а с другой – заставлял определенным образом случившееся видеть и передавать.

Для меня Маркес – пример человеческой и писательской цельности, единства с самим собой – того состояния, которое объединяет талант, страсть и… диагноз! («И судьбу», - продолжает шептать еще горячий от моих рук толстенный том, почти шестисотстраничный. Да, да, дорогой Габито. И судьбу).

Цитаты. На самом деле, их выбор не таков, как обычно. Не самые яркие фрагменты – их просто не счесть. Не живые афоризмы – их не вырвешь из контекста. Я просто наудачу выбрала тему фрагментов для цитирования: осознание юным Маркесом писательства как своей судьбы.

Итак, цитаты:

«Любой предмет при одном только взгляде на него порождал во мне желание писать, чтобы не умереть. Я испытывал похожее в другие разы, но в то утро я познал это как транс вдохновения – отвратительное слово, но такое реальное, которое сметает все, что встречает на своем пути, чтобы со временем обратить в пепел.
Я не помню, ни о чем мы еще говорили, ни даже обратного поезда. Уже в лодке, на рассвете в понедельник, на свежем ветре спящих болот мать поняла, что я тоже сплю наяву, и спросила меня:
- О чем ты думаешь?
- Я пишу, - ответил я ей. И поспешил быть более любезным: - Лучше сказать, я думаю о том, что напишу, когда приеду в контору.
- Ты не боишься, что твой папа умрет от печали?
Я увернулся ловким приемом тореро:
- У него столько поводов, чтобы умереть, что это будет наименее смертельным.
[…]
- Так что сказать твоему папе?
Я ей ответил от всей души:
- Скажи ему, что я его очень люблю и что благодаря ему я буду писателем! – И поспешил добавить без сожаления о какой-либо альтернативе: - Никем, кроме писателя».

«Мне приходилось выбирать среди тех из них, кто сам выходил охотиться за нами на площадь после танцев. Тем не менее, в течение тех каникул они все еще вызывали у меня страх такой же, как телефон, и я смотрел, как они проходили, будто облака на воде. У меня не было ни момента спокойствия от ощущения опустошенности, которую оставило в моем теле первое случайное похождение. Сегодня я все еще думаю, что это приключение было причиной жестокого помрачения души, с которым я вернулся в колледж, с помраченным рассудком от гениального сумасбродства поэта Боготы дона Хосе Мануэля Маррокина, который свел с ума читателей с первой же строфы:

И лаи собачат, и крики петушат,
И огнебелый зык колоколят,
И ревы славнотрубные ослят,
И трели в выси легких птичинят,
И всхлипы нежных серенадок,
И хрюканье им в лад свиняток,
И зорек пестророзый плат,
И злато спеющих полят –
Когда жемчужу переливно слезы,
И – в пекле дрожно, как в морозы.
И испусканье вздошит рот,
Оконя вожделенный плод.

Я не только вносил неразбериху, в которой находился сам, читая наизусть нескончаемые поэмы, но и научился говорить с легкостью жителя, бог знает какой страны. Со мной такое происходило часто: я спрашивал о чем-нибудь, но почти всегда это было настолько странно и потешно, что учителя старались ускользнуть от ответа. Кто-то из них даже забеспокоился о моем психическом здоровье, когда я давал во время экзамена ответ, меткий, но не поддающийся с первого раза расшифровке».

«Тогда для меня весь мир был молодым, но всегда находился кто-то моложе. Одни поколения теснили другие, особенно в поэтической и преступной среде, и только один сделал что-то, как тут же появлялся другой, кто грозился сделать это еще хлеще. Иногда среди старых документов мне попадаются некоторые наши снимки, сделанные уличными фотографами во дворе церкви Святого Франциска. И я не могу сдержать нахлынувший на меня приступ сострадания, потому что мне кажется, что это фотографии не наши, а наших собственных детей, снятые в городе за закрытыми дверями, где ничего не делалось просто, а труднее всего было прожить без любви в воскресные вечера».

«Я был уверен, что мое невезение было врожденным и непоправимым, особенно с женщинами и деньгами, но мне это было не важно, потому что я думал, что удача не нужна, чтобы писать хорошо. Меня не интересовали ни слава, ни деньги, ни старость, потому что я думал, что умру очень молодым и на улице».

«Мне было достаточно вспомнить обед, на котором мы разговаривали с отцом о сложностях многих литераторов в написании своих воспоминаний, когда уже ничего не вспоминается. Куки, которому исполнилось едва шесть лет, сделал заключение с поучительной простотой.
- Тогда, - сказал он, - первое, что писатель должен написать, - это его воспоминания, когда он еще все помнит.
Я не осмелился признаться, что с «Палой листвой» со мной случилось то же самое, что и с «Домом»: меня интересовала больше не тема, а техника. После года работы с такой радостью она мне раскрылась как бесконечный лабиринт без входа и выхода. Сейчас я думаю, что знаю почему. Бытописательство, которое подарило такие хорошие примеры обновления в самом начале, закончилось тем, что остановило в развитии великие национальные вопросы, которые пытались найти чрезвычайные выходы.
…]
Худшим было то, что на этой стадии письма мне не могла понадобиться ничья помощь, потому что щели находились не в книге, а внутри меня, и только я мог иметь глаза, чтоб увидеть их, и сердце, чтобы их выстрадать. […]
К несчастью, ни ума, ни стойкости, ни любви не было достаточно, чтобы победить нищету»…

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/519628.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями