Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Евгений Водолазкин

ИНСТРУМЕНТ ЯЗЫКА. О ЛЮДЯХ И СЛОВАХ
(М.: Астрель, 2012)

«Сапожком - робким и кротким -
За плащом - следом и следом».
(Марина Цветаева "По холмам - круглым и смуглым")

Долго и внимательно разбиралась с этой книгой. Некоторые фрагменты перечитывала. Теперь хочу ее купить: редкое явление для читаемой современной прозы, обычно такое желание у меня возникает (и осуществляется) в отношении стихов или каких-то полезных справочников и словарей. Чтобы современная проза предполагала перечитывание – это исключительный случай!
Но вся эта книга – сама по себе исключительный случай.

Пару лет назад я прочитала необычайно интересную вещь этого автора – роман - финалист «Большой книги» - «Соловьев и Ларионов». Тут я о нем писала:
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?ID=3312 ).
Еще интереснее для меня было поучаствовать в заседании «Зеленой лампы», посвященной этому роману. 
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?CODE=2010_litopis_n20101111

Прочитав новую книгу Евгения Водолазкина, я поняла, что что-то упустила и не совсем правильно интерпретировала в романе «Соловьев и Ларионов». Прежде всего, удивительным образом «эмоциональная прохлада» романа, которая казалась мне особенностью авторского способа чувствования – на самом деле сознательно примененная стилевая особенность.


Описание: http://www.livelib.ru/auface/304997/l/61d9/Evgenij_Vodolazkin.jpgДругой Евгений Водолазкин, автор «Инструмента языка», чрезвычайно горяч и эмоционален, и это меня вовсе не отвращает! Оказывается, дело вовсе не в этом, и мужественности его текст не лишает.
Просто, речь идет о других вещах, пролегающих, по-видимому, ближе к нервам автора. Да я и согласна с ним: это стоит того, чтобы на эту тему – гореть!

Сборник эссе состоит из нескольких, довольно разных частей, но между ними прослеживается явная логическая связь. Вначале – веселое и заманчиво-легкое собрание разных более или менее курьезных случаев, происходящих с «соратниками» автора – представителями академической среды, «Мелочи академической жизни». Байки об ученых-филологах своеобразны, но очень узнаваемы и содержат недвусмысленные притчевые уроки.
Это, если мне будет позволено такое сравнение – «немножко Довлатов», «немножко Олеша».

Еще один раздел книги – «Мы и наши слова» - напомнил мне с детства любимые и до дыр мной зачитанные книги Льва Успенского «Слово о словах» и «Ты и твое имя». Некоторые темы даже перекликаются. Но, на мой взгляд, обращение автора к нынешним, современным языковым реалиям и сопоставление их с некой эталонной нормой делает этот раздел не только очень интересным, но и остро актуальным. То, что говорит Водолазкин о современном русском языке, касается каждого! Большинству из нас обязательно нужно прочесть этот раздел и тщательно проверить себя – всё ли у нас с этим в порядке? Вы не почувствуете острого стыда и горечи, если говорите и пишете что-то не совсем правильно, автор чрезвычайно тактичен и добр, и потому его замечания очень хочется учесть! (И эти тексты мне хочется иметь под рукой всегда!)


Завершают книгу ответы автора на вопросы, касающиеся его романа «Соловьев и Ларионов». Для меня это было интересно, потому что роман очень меня взволновал.

Но то, что меня заставило мечтать о том, чтобы купить «Инструмент языка», чтобы перечитывать – заключено в самом крупном его разделе – «In memoriam». Очень хороши рассказы Евгения Водолазкина о родственниках и знакомых. Портреты очень живые, теплые, запоминающиеся. И есть среди них один, который просто потрясает.

Несколько дней назад я – на пробу – завела со своими друзьями разговор о кумирах.
О людях, которые побуждают нас идти следом, что-то меняя в себе, становясь другими. В ответах многих из моих собеседников повторялась мысль о том, что в этом не ощущалось потребности и – отчасти – не находилось никого, кто вызвал бы в нас желание стать последователем, учеником, почитателем и поклонником… У большинства из нас не случилось рядом человека, которому мы доверили бы «править парус» нашей жизни, и за кем могли бы беззаветно следовать…
Евгению Водолазкину повезло. Будучи сотрудником Института русской литературы (Пушкинского Дома) Российской Академии наук (ИРЛИ), он 15 лет работал под непосредственным руководством академика Дмитрия Сергеевича Лихачева.
И для меня всё встало на свои места в восприятии этого человека и писателя: он – следует за Д.С. Лихачевым. Не больше и не меньше.

Об авторе: http://www.bigbook.ru/win/Vodolaz.php

Отрывки из эссе Евгения Водолазкина «Постижение свободы» (не единственном, посвященном Дмитрию Сергеевичу Лихачеву под этой обложкой:

«Чтобы получить признание в России, нужно, как известно, жить долго. История жизни Дмитрия Сергеевича Лихачева такую точку зрения во многом подтверждает. Несмотря на то что еще в 70-е его называли первым литературоведом страны, всенародное признание пришло к нему лишь в эпоху перестройки. Тогда ему было уже под 80…».

«По окончании университета (1928 г.) Лихачев попадает в Соловецкий концлагерь. Нам сейчас непросто понять, как можно получить срок за любовь к буквам (материалом для обвинения послужил написанный им доклад «О некоторых преимуществах старой русской орфографии»), но ведь это – было. Точно так же невозможно в полной мере представить, что мог чувствовать двадцатидвухлетний и вполне, в общем, домашний мальчик в этом аду».

«Старинная соловецкая зона – в понимании скорее Андрея Тарковского, чем ОГПУ, - всегда балансировала между землей и небом: всю свою историю, в том числе и в бытность монастырем, она была территорией крайностей. Столкновение советского и монашеского миров (оно до сих пор потрясает всякого, приехавшего на Соловки) отдавало фантасмагорией, но для Лихачева именно оно стало реальностью. Я думаю, эта расслаивающая реальность его и сформировала.

На Соловках он впервые понял, что такое смерть. Она вплотную приблизилась к нему во время посещения его родителями. Лихачев оказался в списке тех, кого лагерным властям разрешили расстрелять «для острастки». Будучи предупрежден, в тот вечер он не вернулся в барак. Прячась в дровах, всю ночь слышал выстрелы. А наутро, когда расстрелы кончились, он осознал, что остался жив.

По его признанию, именно тогда он стал другим человеком. Он перестал бояться, и это был выход в область свободы. Он благодарил Бога за каждый прожитый день, потому что понимал, что отныне каждый день – подарок».

«Сотрудником Пушкинского Дома Лихачев пережил блокаду. Здесь, как на Соловках, жизнь вновь распалась на полюса: «В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие – злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса и в них был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса». Это строчки из его книги «Воспоминания», без преувеличения – великой книги.

В послевоенное время стали выходить труды, принесшие ему мировую славу. Он занимался поэтикой древнерусской литературы, ее жанрами, дал подобную характеристику ее развития. Писал о Лескове, Достоевском, о семантике садово-парковых стилей – перечисление рискует затянуться… […] …его прикосновение к большинству тем было поистине моцартовским – изящным и бесспорным одновременно. […] Работы Лихачева сразу же становились классическими, потому что классика – это то, что очевидно, но о чем прежде (и теперь это так странно!) никто не писал.

Восхождение «звезды Лихачева» принято связывать с его выступлением в Останкинской телестудии в 1986 году. Это было не просто выступление известного ученого. В тот день страна открыла для себя духовного лидера. Если быть точным – новый тип духовного лидера. В Средневековье эту роль выполняли святые, в XIX веке – писатели. В конце ХХ века она досталась ученому: в этом, очевидно, и состояло соответствие времени. Но даже предположив, что ученый (не святой, не писатель) стал выбором рационалистической эпохи, не следует выпускать из виду, что это был ученый, чьей специальностью святые и писатели по преимуществу и были».

«Выше смелости я поставил бы, пожалуй, другое его качество: независимость. На первый взгляд, такое противопоставление неправомерно, потому что в какой-то части своего значения эти понятия совпадают. Но удивительным образом не все смелые люди бывают независимы, а в конечном счете, значит, и достаточно смелы. Так происходит, когда человек чувствует себя заложником своей репутации. Точки зрения своего социума. Общественного мнения в целом. Лихачев никогда не чувствовал себя заложником: он всегда был свободен.

Может быть, эта свобода и была для меня главным его уроком. Свобода в глубоком, если угодно – религиозном смысле слова. Свобода как дар Божий, как возможность постоянного выбора, не стесняемого ни партийными (он никогда не состоял ни в одной партии), ни корпоративными, ни какими-либо другими интересами.
[…] Ведь принимающий идеологию расписывается за «пакет, в котором наряду с полезным содержится, увы, много неприемлемого.

Такое понимание свободы объясняет, как мне кажется, те «парадоксы Лихачева», о которых говорилось неоднократно (в частности, по поводу его «Заметок о русском»). Объясняет, например, как «почвенничество соединялось в нем с западничеством». Очень просто соединялось, потому что не было ни того, ни другого. Была любовь к русской культуре – и любовь к культуре западноевропейской (мало кто знает, что по образованию Лихачев был, среди прочего, специалистом по английской литературе). При этом первая отрицала шовинизм, а вторая – низкопоклонство. Почему же им было не соединиться?

Находясь в добрых отношениях с М.С. Горбачевым, Лихачев тем не менее без колебаний отправил в Кремль телеграмму протеста против взятия Вильнюсского телецентра. Когда же этнократическая природа прибалтийских государств стала очевидной, Дмитрий Сергеевич нашел для них весьма жесткие слова, не входившие, замечу, в тогдашний «демократический» репертуар. При безусловно демократическом образе мыслей менее всего он был согласен на опереточную роль «отца русской демократии», которую ему подчас пытались навязать».

Лихачев прожил почти век. Не потому ли, что всю жизнь готовился к смерти? В молодости он ждал ее на Соловках и в блокадном Ленинграде, ждал во время тяжелейших болезней. В старости ждал – потому что был стар… […] В его записной книжке находим: «ранним утром 26 марта (четверг) 1998 года я услышал ясно: «Скоро пойдем дальше!» Голос был громкий, как бы внутри меня. Я был в полусне. Я не сразу понял, что это значит, потом догадался".

За этим голосом он ушел 30 сентября 1999 года».

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/500738.html#cutid1
http://l-eriksson.livejournal.com/501116.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями