Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Джулиан Барнс

ПРЕДЧУВСТВИЕ КОНЦА
(М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2012)

«В сущности, никакой истории нет; есть только биографии»
Ралф Уолдо Эмерсон.

Эта книга, вызвавшая довольно разноречивые отклики, заставила меня почему-то подумать о вещах, речь о которых в ней заходила лишь вскользь. Но как-то по-особому остро… И я соглашусь с мнением моего друга, посоветовавшего мне прочесть ее – она очень стоящая!
Странным образом простая житейская история ее героев вызывает противоположные ощущения – как велик и одновременно как жалок практически любой человек! Как непознаваемо сложна даже самая простая судьба и сколько тайн может прятаться за самыми, казалось бы, заурядными вещами!

Читать роман легко: он написан простым и ясным языком, что меня всегда удивляет и подкупает в произведениях, имеющих многослойную и многозначную структуру. Дезориентироваться и запутаться, подобно главному герою, может любой – редкая судьба обходится без странных таинственных пустот, мучительных, полных боли стечений обстоятельств, в которых мы одновременно виновные и пострадавшие, а почему – нам не понять, хоть думай об этом всю жизнь…

Завязка типична до банальности, ситуация эта знакома всем, кто не слишком молод – сейчас мир несколько изменился и молодежь живет по несколько иным законам, чем раньше.

Обрисую ее как можно более условно, без потрясающей и очень достоверной образной конкретики.
Встречаются Обыкновенный Мальчик и Злая Девочка. Где-то на заре шестидесятых, в Англии… Им около двадцати – но иначе как детьми я их назвать не могу. Трудно сказать, есть ли между ними что-то, что можно назвать настоящей любовью. Но Мальчик, как большинство его ровесников, просто изнемогает от сексуального голода, и ни о чем другом думать просто не в состоянии. Кажется, он готов сносить от своей подружки всё, лишь бы она позволила ему немного больше, чем поцелуи… Сносить всё – это слышать постоянные насмешки и придирки, терпеть то, что она самоутверждается за его счет, дразнит, унижает… Она… Она – не то опасается беременности, не то боится, что ее бросят, не то хочет замуж за этого Мальчика, не то – хоть как-нибудь устроить свою жизнь. Трусоватая стервозность тоже неуверенного в себе существа – ужасна. Отношения мучительны, и длятся долго, усугубляя взаимные страдания…
Расставание неизбежно, и оно происходит. Но тут примешивается еще одно обстоятельство, которое кажется Обыкновенному Мальчику просто нестерпимым.

Злая девочка, расставшись с ним, начинает встречаться с его Другом – Необыкновенным Странным Мальчиком, Невероятным Умником. И этот Умник не находит ничего лучше, чем написать бывшему однокласснику, старому другу, письмо, извещающее его о том, что он встречается с его «бывшей». Зачем? Наверное, для очистки совести, чтобы друг не узнал об этом от других и не счел это предательством.

Самолюбие героя уязвлено этим письмом до крайности. Ему кажется, что над ним издеваются намеренно, что все, что узнала о нем бывшая подружка, все унизительные ситуации, в которые она его ставила – теперь разделены ею с торжествующим соперником, дружить с которым более невозможно…
Мальчик пишет ответ.
Многие годы его память услужливо прячет этот ответ от него самого – он помнит его «в общих чертах».
И лишь много лет спустя, уже пожилым человеком, он получает его ксерокопию и с содроганием понимает, что письмо его было ужасным. И что содержало ПРОКЛЯТИЕ.
И это проклятие – сработало…

И тогда – слой за слоем возвращая себе память о случившемся, Старый Мальчик, Энтони, понимает, что его память о событиях того времени – не совсем настоящая. Он помнит то, что позволяет ему жить, не мучаясь, не ведая того, что и сам он не совсем невинная жертва…

Чаще всего в рассуждениях автора фигурирует «время», «прошлое», «история», «молодость» и «старость», «смерть» и «память».

Мысли о том, что мы не можем доверять даже собственной памяти – не новы. Но умножив это недоверие на число участников событий, мы получаем мир, в котором ни о чем невозможно судить определенно и окончательно, хаос, бездну…Миллионы, миллиарды людей, уходящих из мира непонятыми даже самими собой – это ли не ужас?

Только очень большое мужество может помочь это вынести. И любовь, о которой в книге нет, практически, ни слова – за что я очень благодарна Джулиану Барнсу… Потому, что присутствие неназванного – яснее.

Цитаты:

Все мы существуем во времени — оно нас и формирует, и калибрует, но у меня такое ощущение, что я его никогда до конца не понимал. Не о том речь, что оно, согласно некоторым теориям, как-то там изгибается и описывает петлю или же течет где-то еще, параллельным курсом. Нет, я имею в виду самое обычное, повседневное время, которое рутинно движется вперед заботами настенных и наручных часов: тик-так, тик-так. Что может быть убедительнее секундной стрелки? Но малейшая радость или боль учит нас, что время податливо. Оно замедляется под воздействием одних чувств, разгоняется под напором других, а подчас вроде бы куда-то пропадает, но в конце концов достигает того предела, за которым и в самом деле исчезает, чтобы больше не вернуться.

В ту пору мы считали, что томимся в каком-то загоне, и не могли дождаться, когда нас выпустят на волю. А когда настанет этот миг, наша жизнь — и само время — понесется стремительным потоком. Откуда нам было знать, что жизнь как-никак уже началась, что мы уже получили некоторую фору и понесли некоторый ущерб? А кроме того, если нас куда-то и выпустят, то лишь в другой загон, попросторнее, с трудно различимыми на первых порах границами.
Но пока этого не произошло, мы были одержимы книгами, сексом, идеями меритократии и анархизма. Все политические системы виделись нам порочными, но мы не рассматривали никаких альтернатив, кроме гедонистического хаоса.

В этом заключалось еще одно наше опасение: а вдруг Жизнь окажется совсем не такой, как Литература? Взять хотя бы наших родителей — разве они сошли со страниц Литературы? В лучшем случае они могли претендовать на статус наблюдателей или зевак, нитей занавеса, на фоне которого выступают реальные, настоящие, значительные вещи. Например? Да все то, что составляет Литературу: любовь, секс, мораль, дружба, счастье, страдание, предательство, измена, добро и зло, геройство и подлость, вина и безвинность, честолюбие, власть, справедливость, революция, война, отцы и дети, противостояние личности и общества, успех и поражение, убийство, суицид, смерть, Бог. И сова. Конечно, имеются и другие литературные жанры — умозрительные, рефлексивные, слезливо-автобиографичные, но это сплошная фигня. Настоящую литературу интересуют психологические, эмоциональные и социальные истины, которые выявляются в поступках и мыслях персонажей; роман — это развитие характера во времени.

Я выжил. «Он выжил и рассказал, как это было» — кажется, так говорится, да? История — вовсе не ложь победителей, как я в свое время грузил старине Джо Ханту; теперь я это твердо знаю. Это память выживших, из которых большинство не относится ни к победителям, ни к побежденным.

На склоне лет хочется немного отдохнуть, согласны? Мы ведь это заслужили. Я, например, именно так и думал. Но потом приходит понимание, что жизнь не торопится раздавать заслуженные награды. Кроме того, в молодости мы полагаем, что способны просчитать, какие болячки и горести могут прийти с возрастом. Мысленно рисуем одиночество, развод, вдовство, отдаление детей, кончину друзей. Предвидим потерю статуса, утрату влечений — и собственной привлекательности. Можно пойти еще дальше и рассмотреть приближение смерти, которую всегда встречаешь в одиночестве, даже если рядом близкие. Все это — взгляд в будущее. Но гораздо труднее не просто заглянуть в будущее, а из будущего оглянуться назад. Узнать, какие новые эмоции приносит с собой время. Обнаружить, например, что с уменьшением числа очевидцев становится все меньше доказательств твоей жизни, а потому и меньше уверенности в том, кто ты есть и кем был. Даже если скрупулезно вести архив — собирать дневники, звукозаписи, фотоматериалы, — впоследствии может оказаться, что фиксировать нужно было нечто совсем другое. Какое там изречение цитировал Адриан? «История — это уверенность, которая рождается на том этапе, когда несовершенства памяти накладываются на нехватку документальных свидетельств».

Я по сей день читаю много исторической литературы и, конечно, отслеживаю всю официальную историю, которая разворачивается у меня на глазах, — падение коммунизма, Маргарет Тэтчер, одиннадцатое сентября, глобальное потепление, — с обычной смесью страха, тревоги и осторожного оптимизма. Но современная история всегда вызывала у меня определенное недоверие, не то что история античного мира, Британской империи или русской революции. Возможно, мне представляется более надежной та история, которую люди оценивают в целом единодушно. Но возможно, что здесь наблюдается все тот же парадокс: история, которая вершится у нас перед носом, должна, казалось бы, видеться наиболее отчетливой, а на деле она наиболее расплывчата. Мы существуем во времени, оно нас и формирует, и калибрует, а к тому же служит мерилом истории, так ведь? Но если мы не понимаем сущность времени, не можем постичь тайну его хода и скорости, что уж говорить об истории — пусть даже о нашем личном ее отрезке, кратком и почти не документированном?

В молодые годы для нас любой человек едва за тридцать — пожилой, а кому больше полтинника, тот — старая развалина. И время, идя вперед, подтверждает, что не так уж мы ошибались. Мелкие различия во времени, критические и весьма ощутимые для молодых, стираются. Все мы в конце концов попадаем в одну возрастную категорию — в категорию немолодых. Я по этому поводу никогда не парился.
Но это правило — не без исключений. Для некоторых различия во времени, установленные по молодости лет, никуда не исчезают: старший остается старшим, хотя седые бороды у всех одинаковы. Для некоторых разрыв, скажем, в пять лет означает, что в извращенном восприятии один — или одна — из нас будет считать себя мудрее и разумнее, хотя факты свидетельствуют об обратном. Или, наверное, правильнее будет сказать: поскольку факты свидетельствуют об обратном. Поскольку это равновесие, как отчетливо видно со стороны, нарушилось в пользу чуть более молодой личности, более старшая личность будет оберегать свое мнимое превосходство все более истово. И все более нервозно.

Мы живем весьма примитивными допущениями, вы согласны? Например, что память включает в себя события плюс время. Однако не все так просто. Кто из великих сказал, что память — это то, что мы считали забытым? Пора бы нам усвоить, что время работает не как фиксаж, а скорее как растворитель. Но такое утверждение неудобно, не в нашу пользу, оно не помогает идти по жизни, поэтому мы его игнорируем.

Сейчас пришло в голову: разница между молодостью и старостью заключается, среди прочего, в том, что молодые придумывают для себя будущее, а старики — прошлое.

Помню, на исходе отрочества мой разум пьянили авантюрные мечты. Вот я вырасту. Отправлюсь туда-то, совершу то-то, сделаю открытие, полюблю одну, потом другую, третью. Буду жить, как живут и жили герои книг. Каких именно — я точно не знал, но верил, что познаю страсть и опасность, наслаждение и отчаяние (чем дальше, тем больше я склонялся к наслаждению). Однако… кто это писал, что искусство высвечивает ничтожность жизни? В какой-то момент, на подходе к тридцатнику, я признался себе, что весь мой авантюризм давно улетучился. Того, о чем мечтало мое отрочество, мне не видать как своих ушей. Я буду подстригать лужайку, ездить в отпуск, проживать жизнь.
Но время… Сначала оно преподает нам урок, а после скручивает в бараний рог. Мы считали, что проявляем зрелость, а на самом деле — всего лишь осторожничали. Воображали, что связаны ответственностью, а на самом деле трусили. То, что мы называли реалистичностью, оказалось лишь способом уклонения от проблем, а не способом их решения. Время… дать нам достаточно времени — и все наши самые твердые решения покажутся шаткими, а убеждения — случайными.

Что я понимал в этой жизни, если всегда жил с оглядкой? Если не изведал ни побед, ни поражений, а просто плыл по течению? Если быстро отказался даже от своих жалких амбиций? Если избегал неприятностей и называл это инстинктом выживания? Если платил по счетам, ладил, насколько возможно, со всеми, а вдохновение и отчаяние знал только по романам? А если за что-то себя и упрекал, то всегда безболезненно?
Да, обо всем этом предстояло как следует подумать, когда ко мне пришли очень специфические угрызения совести — в виде раны, нанесенной в конце концов тому, кто всегда уворачивался от ран, за что и поплатился.

Жизнь подходит к концу — точнее, не сама жизнь, а кое-что другое: возможность каких-либо перемен в этой жизни. Тебе предоставляется длительная остановка; времени достаточно, чтобы задаться вопросом: что еще я сделал не так?

Это и другие произведения Джулиана Барнса: http://lib.rus.ec/a/860

Татьяна Александрова

http://l-eriksson.livejournal.com/492094.html


Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями