Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Милан Кундера

КНИГА СМЕХА И ЗАБВЕНИЯ
(М.: Азбука, 2008)

ЖИЗНЬ НЕ ЗДЕСЬ
(СПб.: Азбука-классика, 2008)

Мое восприятие этого современного классика – Милана Кундеры – было подготовлено не так давно прочитанной «Книгой смеха и забвения». Не могу сказать, что я ее «проглотила» легко и просто! Этот автор держит читателя в тонусе – меняясь на протяжении даже одного произведения в очень широком диапазоне. Он не дает шанса попыткам одномерного и однозначного восприятия, смешивает множество разных стилевых приемов, не давая привыкнуть ни к чему определенному, чередуя ироничный и заметно горчащий реализм с безумными гротескными фантазиями, монтируя их настолько непредсказуемо, что читателю с непривычки легко голову потерять.

Однако, я не устала играть в эти игры и взялась читать его роман «Жизнь не здесь».


 

Давно не было у меня столь сильного желания, читая, делать выписки. Многие мысли Милана Кундеры облечены в форму ярких афоризмов, с которыми можно спорить, но и – над которыми хочется размышлять. Книга эта, созданная в 1970 году, очень современна. Жизнь, история совершили круг, и со многими проблемами, с которыми сталкиваются герои романа приходится, увы, вновь иметь дело как обществу, так и каждому отдельному человеку.
Хотя освещение проблемы взаимоотношений Художника и Власти – не Кундерой одним возделанное поле, он находит свои собственные ответы на – если уж не проклятые, то по крайней мере трудные и неприятные вопросы. И ответы эти на редкость человечны и чисты.

У Кундеры своеобразный взгляд на отношения мужчин и женщин, необычные способы в них разбираться. На роль родителей. На этапы взросления личности.
Острая, ранящая, пряная чувственность. Стремление искать и находить, строить и разрушать зримые жизненные закономерности.
Тонкий и очень славянский юмор. (Я впервые задумалась о том, что он нам роднее, и усваивается лучше, чем, к примеру, английский в тех же дозах).
В общем, имеющим терпение встречать самые разнообразные стили текста в рамках одной истории и готовым играть с автором в самые разные игры – эта книга придется по душе.

А теперь то, что я выписала из книги о молодом поэте Яромиле, которая самим автором поначалу была названа «Лирический возраст».

«Мамочка скоро поняла, что тот, кто ищет любовную историю, боится истории жизни и вовсе не мечтает составить с мамочкой скульптурную группу, устремленную к звездам».

«Даже говорить об этом неловко: тут дело было не в богатстве, а в любви его мамочки. Эта любовь оставляла свои следы на всем; она была отпечатана на его рубашке, на прическе, на его словах, на ранце, куда он складывал школьные тетради, на книгах, что читал дома для развлечения. Все было для него специально подобрано и подготовлено. Рубашки, которые шила ему бережливая бабушка, больше походили на девичьи блузки, чем на мальчишеские рубашки. Свои длинные волосы ему приходилось подкалывать мамочкиной заколкой, чтобы они не лезли в глаза. В дождь мамочка ждала его у школы с большим зонтом, тогда как ученики разувались и шлепали по лужам.
Материнская любовь ставит на лбу мальчиков клеймо, отпугивающее расположение товарищей. Хотя со временем Яромил и научился это клеймо ловко скрывать […]».

«Он шел вдоль реки; порой закрывал глаза и спрашивал себя, существует ли река, в то время как его глаза закрыты. Разумеется, всякий раз, когда он открывал их, река текла, как прежде, но удивительно: этим она не могла доказать Яромилу, что текла здесь и тогда, когда он не видел ее».

«Теперь он вообще не был уверен, все ли, что когда-то думал и чувствовал, изначально было его собственным достоянием, или любые мысли существуют на свете с давних пор уже готовыми, и люди берут их взаймы, как из публичной библиотеки. Кто, собственно, он сам? Каково содержание его внутреннего мира? Он пытливо вглядывался в него, но не мог найти там ничего, кроме самого себя, пытливо склоненного над самим собой»…

«…самое прекрасное в сновидениях – это невероятные встречи людей и вещей, которые в обычной жизни не случились бы; во сне лодка может вплыть в окно спальни, где на кровати лежит женщина, которой уже двадцать лет нет в живых, но вопреки тому, она садится в лодку, лодка сразу же превращается в гроб. И гроб плывет вдоль цветущих речных берегов. Он процитировал знаменитую фразу Лотреамона о красоте, что кроется во встрече зонтика и швейной машинки на столе для вскрытия трупов».

«Ах, она всегда мечтала о любви, при которой могла бы гармонично стариться, тело – рука об руку с душой (да, такую любовь она поджидала долгие годы, мечтательно заглядывая ей в глаза); но сейчас, в этой взыскательной схватке, в которую она вдруг ввязалась, душа казалась ей молодой, тело – мучительно старым, так что она шла по своей истории, точно ступала трясущимися ногами по тонкому мостику. Не ведая, то ли молодость души, то ли старость тела приведут ее к падению».

«Ей пришла мысль, что любовь художника к ней может основываться лишь на недоразумении, и иной раз она спрашивала его, почему, собственно, он любит ее. И он отвечал, что любит ее, как боксер любит бабочку, как певец – тишину, как грабитель – деревенскую учительницу; он говорил ей, что любит ее, как мясник любит пугливые глаза телки, а молния – идиллию крыш; сказал ей, что любит ее, как обожаемую женщину, похищенную из нелепого домашнего очага».

«Однако что делать с такой неприязнью? Это нечто иное, чем печаль; пожалуй, даже прямая противоположность печали; когда кто-то плохо относился к Яромилу, он часто запирался в своей комнате и плакал;  но это были счастливые, даже блаженные слезы. Чуть ли не слезы любви, когда Яромил жалел и утешал Яромила, заглядывая ему в душу; но эта внезапная неприязнь, открывшая Яромилу неловкость Яромила, отталкивала и отвращала его от собственной души!»

«От унижения можно бежать только вверх

«Ксавер проживает не одну-единственную жизнь, что тянется от рождения до смерти, как длинная грязная нить; он не проживает свою жизнь, а проводит ее во сне; в этой жизни-сне он переносится из одного сна в другой; он видит сон, во сне засыпает, и снится ему другой сон, так что его сон подобен шкатулке, в которую вложена другая шкатулка, а в нее еще одна и еще».

«Он смотрел на нее, сознавая, как она прекрасна и как горько с ней расставаться. Но мир за окном был еще прекрасней. И если ради него он покинет любимую женщину, этот мир станет еще дороже на цену любви, которую он предаст».

«Как прелестно было говорить о груди и о лоне женщины тоном, каким рассказывают детям сказки; да, Яромил жил в стране нежности, а это страна искусственного детства. Мы говорим искусственного, поскольку настоящее детство вовсе не рай и даже не очень нежное.
Нежность рождается в минуту, когда человек выплюнут на порог зрелости и в тоске осознает преимущества детства, которых ребенком не понимал.
Нежность – это бегство от возраста зрелости.
Нежность – это попытка сотворить искусственное пространство, в котором действует условие, что с другим человеком мы будем обращаться, как с ребенком.
Нежность – это и страх перед физическими последствиями любви; это и попытка унести любовь из царства зрелости (в котором она принудительна, коварна, обременена ответственностью и плотью) и считать женщину ребенком.
Потихоньку стучит сердце ее языка, писал он в одном стихотворении. Ему казалось, что ее язык, мизинец, грудь, пупок – самостоятельные создания, которые переговариваются друг с другом неслышными голосами; ему казалось, что девичье тело состоит из тысячи созданий и что любить ее тело значит слушать эти создания и слышать, как ее обе груди переговариваются на таинственном языке».

«Но поймите правильно, речь не идет о потере родителей. У Жерара Нерваля умерла мать, когда он был младенцем. Но несмотря на это он всю жизнь жил под взглядом ее прекрасных очей.
Свобода начинается не там, где родители отвергнуты или похоронены, а там, где их нет.
Там, где человек появляется на свет, не ведая от кого.
Там, где человек появляется на свет из яйца, оброненного в лесу.
Там, где человек выплюнут с небес на землю и ставит свою ногу на мир без всякого чувства благодарности».

«Он постоянно окружен стеной зеркал и за ней уже не видит ничего.
Ибо зрелость нельзя разделить пополам; зрелость либо полная, либо ее нет вовсе. До тех пор, пока он в чем-то будет оставаться ребенком, его присутствие на экзаменах и отчеты о профессуре будут лишь способом его бегства».

«Она спокойна, она знает, что сын ее по-прежнему принадлежит ей; его не отняли у нее ни женщины, ни мир; напротив, женщины и мир вошли в магический круг поэзии, и этот круг, которым она сама очертила сына, это круг, в котором тайно властвует она.
Вот он читает ей стихотворение, которое написал в память ее матери, своей бабушки:
ибо на битву иду я
бабушка моя
за красоту этого мира
Пани Волькерова спокойна. Пусть ее сын идет на битву лишь в своих стихах, пусть в них он держит молот и подхватывает под руку свою возлюбленную; это не тревожит ее; ведь в стихах он сохранил и ее, и бабушку, и фамильный буфет, и все добродетели, к которым она приобщила его. Пусть мир видит ее сына с молотом в руке. Она прекрасно знает, что выставлять себя напоказ миру – это нечто совсем другое, чем уйти от нее в мир.
Но поэт тоже знает об этой разнице. И только он знает, как тоскливо в доме поэзии!»

«Только настоящий поэт знает, как безмерно желание не быть поэтом, как велико желание покинуть этот зеркальный дом, в котором царит оглушительная тишина».

«Лирика – территория, на которой любое утверждение становится правдой. Поэт-лирик вчера сказал: жизнь бесплодна, как плач, сегодня он скажет: жизнь весела, как смех, и всякий раз он прав. Сегодня он говорит: все кончается и тонет в тишине, завтра он скажет: ничто не кончается и все звучит вечно, но и то, и другое – откровение. Поэт-лирик не должен ничего доказывать; единственное доказательство – пафос переживания.
Гений лиризма – гений неопытности. Поэт знает о мире мало, но слова, которые он изрекает, выстраиваются в прекрасные сочленения, которые закончены, как кристалл; поэт незрел, но вопреки тому, стих его скрывает законченность пророчества, перед которым он и сам стоит в изумлении».

«…всякому человеку бывает грустно, что ему не дано прожить иные жизни, а лишь одну-единственную; и вы, конечно, были бы не прочь прожить все свои неосуществленные возможности, все свои виртуальные жизни. (Ах, недосягаемый Ксавер!)
Наш роман похож на нас. Он тоже мечтает стать другими романами, которыми мог бы стать, но не стал.
И потому нам постоянно снятся другие возможности и несооруженные обзорные башни».

«Что, собственно, осталось от времени столь отдаленного? Сейчас для всех это годы политических процессов, репрессий, запрещенных книг и судебных убийств ни в чем не повинных. Но мы, у кого не отшибло память, должны засвидетельствовать: это было время не только ужасов, но и лиризма. Рука об руку властвовали палач и поэт.
Стена, за которой томились заключенные, вся была обклеена стихами. И вдоль этой стены танцевали. Нет, это отнюдь не пляска смерти! Здесь танцевала невинность! Невинность со своей обагренной кровью улыбкой.
Было ли то время скверной лирики? Не совсем так! Романист, написавший о том времени с ослепленными конформизмом глазами, создавал мертворожденные произведения. Но лирик, даже сливаясь с тем временем, после себя часто оставлял прекрасную поэзию. Ибо, как было сказано, в магическом поле поэзии каждое утверждение, если за ним кроется сила переживания, становится откровением. А лирики переживали так, что их чувства дымились и по небосклону разливалась радуга, изумительная радуга над тюрьмами…»

«Она не лгала. Она относилась к тем редким душам, которые не отличают того, что есть, от того, что должно быть, и свои моральные устремления принимают за правду. Она, несомненно, помнила, что говорила сорокалетнему, но знала и то, что говорить этого не следовало, и потому сейчас отнимала у воспоминания право на реальное существование».

«Это был кусочек жизни, полный безопасности. Этот мужчина был добр к ней, ничего никогда не требуя от нее; она ни в чем перед ним не повинна и ничем ему не обязана; у него она всегда была в безопасности, в какой бывает человек, когда ненадолго оказывается за пределами собственной судьбы; она была здесь в безопасности, в какой бывает персонаж драмы, когда после первого акта опускается занавес и наступает антракт; и все остальные персонажи снимают маски, а под ними – беспечно болтающие люди. […]
Три года назад девушка пришла к нему проститься, потому что он предлагал ей всего лишь паузу, тогда как юноша обещал ей жизнь. А теперь она сидит напротив него, жует хлеб с ветчиной, попивает вино и непомерно счастлива оттого, что сорокалетний дарует ей паузу, которая медленно разливается в ней своей сладостной тишиной».

«Лишь подлинный поэт знает, сколь тоскливо в зеркальном доме поэзии. За окном слышится отдаленный гул стрельбы, и сердце томится желанием уйти; Лермонтов застегивает военный мундир; Байрон кладет в ящик ночного столика револьвер; Волькер под ритм своих стихов марширует с толпой; Галас в рифмы обращает брань; Маяковский становится на горло собственной песне; в зеркалах бушует прекрасная битва.
Но обратите внимание! Стоит поэтам по ошибке переступить границу зеркального дома, они погибают, ибо не умеют стрелять, а если и выстрелят, то попадут лишь в собственную голову!
Боже, вы слышите их? Они уже едут! Лошадь скачет вверх серпантином Кавказских гор, и на ней Лермонтов с пистолетом. И вновь топот копыт и грохот экипажа! Это едет Пушкин, и он тоже с пистолетами и тоже едет на дуэль!
А что слышится сейчас? Это трамвай; медленный, громыхающий пражский трамвай; в нем едет Яромил, едет из одной окраины в другую; он в темном костюме, галстуке, зимнем пальто и шляпе».

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/467575.html

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями