Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Эдуард Кочергин

Эдуард Кочергин
Ангелова кукла: Рассказы рисовального человека (СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2003)

Эдуард Кочергин

АНГЕЛОВА КУКЛА
(СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2003)

Память моя крепче удерживает не события, а состояния. В нашей школе, под которой по моде холодной войны имелось бомбоубежище, в нем разместили раздевалку. Большое подвальное, неглухо разгороженное помещение вмещало в себя целый лес вешалок – школа была большая, в некоторые годы по четыре-пять классов в параллели училось в ней. В раздевалке надо было дежурить: периодически случалось мелкое воровство и иногда – злостная порча вещей в виде мести. Периодически в сем пустынном месте случались разборки старшеклассников, а уж сколько свиданий произошло в ее укромных уголках – не перечесть.
Посты дежурных представляли собой обычные парты, наставленные там и сям, за которыми во время уроков сидели и бдели очередные жертвы стремления к порядку.

И вот сижу я, с красной повязкой на рукаве, за партой в пустынной раздевалке, читаю серенькую тонкую книжку стихов, и меняюсь цветом в лице, словно встревоженный осьминог. В сборнике стихов Эдуарда Багрицкого, который нам рекомендован учителем литературы на внеклассное чтение, я наткнулась на перевод крупного стихотворения (кантаты) Роберта Бёрнса «Веселые нищие». Почему-то в более известном (и более «мягком») переводе Маршака она меня не тронула. А тут… Я помню, как заклокотала душа девятиклассницы от этого причудливого хоровода персонажей, которых можно было бы описать неведомым мне тогда словом «маргиналы».

Разумеется, певец гордых и свободолюбивых людей, Бёрнс, вдохновлялся такими типажами в силу собственного в них отражения. И революционный дух Эдуарда Багрицкого подхватил этот ветер, поймал его своими поэтическими парусами.


(Вот такая была книжечка, 1956 года издания)

Что меня поразило в самом духе этого большого стихотворения? То, что нищие Бёрнса не просто выброшены на обочину жизни и полны гордого духа борьбы с несправедливостью, отстаивая собственное и общечеловеческое достоинство. А то, что они – и в самом деле – веселые!
Да, это романтизм.
Да, нищие чаще плачут, чем смеются, и чаще гибнут, чем борются.
Но они могут быть такими. И бывают.
Я запомнила это на всю жизнь. Судьба может сделать любого из нас нищим – в два счета. Но лишить нас радости ей будет нелегко. Она накрепко связана с нашим достоинством и принадлежит ему. Умеющий радоваться "изнутри себя" – уже Человек.

О стихотворении Бёрнса «Веселые нищие» я недавно вспомнила, прочитав потрясающую книгу Эдуарда Кочергина «Ангелова кукла».

Хорошая рецензия на эту книгу – тут: http://magazines.russ.ru/km/2006/4/ba26.html


Эдуард Кочергин – известный театральный художник, народный художник России, написал две удивительные книги, первая из которой мной названа, а вторая, «Крещеные крестами» - ее продолжение (обязательно найду ее и прочитаю).
Перед детством и отрочеством Эдуарда Кочергина меркнут мытарства малолетнего Алёши Пешкова, который Горький – они много горше и страшнее. Дитя детприемников и спецучреждений НКВД, отца которого «посадили за кибернетику» выжил и вырос в таких условиях, что, по выражению Татьяны Москвиной, впору давать медаль «За жизнь на земле». Рассказы его, из которых составлена книга – на мой взгляд, один из лучших образцов современной русской литературы «нон-фикшн».

Вот фрагмент – цитата из книги Эдуарда Кочергина «Ангелова кукла», от которой (и от которого) я не могу отойти. И которая вызвала во мне желание чуточку поспорить с Майей Кучерской о сути «праздника» для современного человека.

Гоша Ноги Колесом. (Островной сказ)

В то победоносное, маршевое время этих людишек никто не замечал и не думал о них, разве что Господь Бог и легавые власти, что и понятно: они, грешные, всегда были виноваты. Но невзирая на это человечки жили своей непридуманной жизнью, по-своему кормились, ругались, любились, развлекались и на вопрос «Как живете?» отвечали: «Пока живем» или шутили: «Так и живем – курочку купим, петушка украдем».
Обитали они на обочинах двух питерских островов – Васильевского и Голодая, если официально, то острова Декабристов.
[…]

Остров Голодай, как звали его в народе, по одной из городских легенд, подарен был императрицей Екатериной II английскому купцу-врачу за тороватость в торговле и медицине. А врача-купца звали Холидэем – что русско-чухонская шантрапа со временем переделала в Голодай в соответствии со своим житейским положением. С тех пор это прозвище укоренилось в головах местных жителей и до 1930-х годов считалось официальным названием.
Большой и маленький острова отделяются друг от друга речкой Смоленкой, на берегах которой с двух сторон расположены три старинных питерских кладбища: с Василеостровской стороны – Смоленское православное, напротив, с Голодая, – два других: армянское и лютеранское. В этом месте река несколько изгибается, и как раз на ее излучине стоит Смоленский мост, соединяющий два острова и три кладбища вместе.

17-я линия Васильевского острова, пересекая Камскую улицу, выходит через этот мост к лютеранскому кладбищу, немецкому, по-местному, а сама Камская улица, практически являясь продолжением реки Смоленки, заканчивается Смоленским кладбищем. Наверное, поэтому островные жильцы в то советское время острили, что все дороги Васильевского ведут на 17-ю линию. Да, еще одна интересная подробность: названия улиц в тех краях остались дореволюционными. Советская власть почему-то не переименовала здесь ни одного переулка. Места, как говорят в городском наречии, окраинные, занюханные, злачные, и сами понимаете, кто в таких местах селится: маклаки, воры, проститутки, ханыги, городские и кладбищенские певцы Лазаря – нищие и прочие отбросы нашей цивилизации. Знаменитостью этой территории в ту далекую пору являлся «приставленный к жизни грех человеческий», как он себя именовал, а по-людски Гоша-летописец, или, как величало его островное пацанье, Гоша Ноги Колесом.
Славу свою он приобрел не житейскими подвигами, а скорее, безобразным нелепым уродством, которое и описать-то трудно. Самым хитрым уродописцам такого не придумать – в голову не придет. Если снять с него рисунок на бумагу, то прокурор не поверит, что такая невидаль существует на земле. […]

Ходил Гоша зимой и летом в буром хлопчатобумажном свитере и в душегрее, сшитой из кусков старой овчины. Порты его гульфиком волочились по земле и из-за косолапости ног морщились гармошкой. Зимою поверх этого он надевал наполовину окороченный козлиный дворницкий тулуп, сильно обрезанные валенки и, нахлобучив малахай, превращался в местное пугало.
Обитал Гоша в бывшем дровяном чулане площадью не более четырех квадратных метров между первым и вторым этажами старого дома на 17-й линии Васильевского острова, недалеко от Смоленки. Стены дровеника, оклеенные питерскими газетами и линялыми страницами «Огонька», завершались «бордюром» из фотографий каких-то знатных военных и трудящихся 1930-х – 1940-х годов. Справа от двери к проходящему печному стояку прилеплена была кривая печурка, а вдоль стены громоздился продавленный кожаный диван, выброшенный кем-то по старости из «буржуазной» квартиры. Между диваном и стенкой втиснут был ватник – собственность ближайшей собачьей подруги хозяина, бело-рыжей лайки, суки по кличке Степа. […]

Дружил уродец, кроме Степы, с окраинной детворой. Причем объединял вокруг своей нелепой персоны издавна враждовавшие в этих краях наследников голодайской и василеостровской голытьбы.
С начала декабря, как только на реке становился лед, между двумя кладбищами – армянским с Голодая и Смоленским с Васильевского острова – под обезглавленным остовом Воскресенской церкви островное пацанье устраивало ледовые побоища. Скатывались с высоких противоположных берегов друг на друга на самопальных лыжах-клепках (досках старых дуборых бочек) и тарантайках – самодельных, из гнутого вокруг кладбищенских деревьев металлического прутка финских санках. Сражались на льду деревянными мечами и палками не на жизнь, а на смерть весь световой день.

В конце декабря на новогоднее и святочное время наступало межостровное перемирие. Гоша Ноги Колесом объединял всех в одну ватагу для подготовки зимних праздников в этом укатанном месте. В пробитую во льду лунку вмораживалась добротная елка, ежегодно поставляемая старым голодайским вором-пенсионером Степаном Васильевичем. Два-три дня на крыльце церкви Смоленской Божьей Матери изготавливались сообща нехитрые и замечательно красивые елочные игрушки, которых никто и нигде не имел. В глиняные фигурные формочки с нитяными петельками заливалась подкрашенная цветными чернилами вода. Формочки выставлялись на мороз, и на следующий день разноцветными хрустально-ледяными птичками, рыбками, зверушками украшалась воровская елка. Против елки, ближе к Смоленскому мосту, ставилась большая снежная баба – богиня зимы, скатанная и вылепленная в оттепельные дни. В ее голове в качестве носа торчала пивная бутылка, вставленная главным помощником Гоши – Вовкой Подними Штаны.
Одетый в великанские батины портки и кирзовые сапоги, Вовка был самым свирепым и шпанским хулиганом Голодая. В конце 1950-х годов он стал классным вором, а немногим позже чуть ли не паханом всего Северо-Запада. В 1960-е его старой кепкой-лондонкой венчали наиболее отчаянных пацанов острова. Следующим помощником считался красивый рыжий татарчонок Тахирка – сын потомственной питерской дворничихи из дома на углу 17-й линии и Камской улицы. Во второй комнате их казенного жилища на синей обойчатой стене среди окантованных арабской вязью цитат из Корана, рядом с портретом важного татарского деда, под стеклом, на темно-зеленом бархате висела золотая медаль с двуглавым орлом, выданная деду Тахирки за верную службу русским царям и Отечеству по случаю двадцатипятилетия службы столичным дворником.

Третьей помощницей, в особенности по игрушкам, была любимица Гоши – крохотная кареглазая девчонка с чухонским носиком-уточкой, которую все звали Кудышкой, в отличие от ее чокнутого дяди Никудышки – кладбищенского нищего, небольшой величины мужичонки с бабьим лицом. Вместе с дядькой обитала она на Смоленском. Ее отец, маклак с барахолки, в 1940-х годах был взят «на посиделки» за какую-то политику, да там и сгинул. Мать, ставшая ханыжкой, набегала раз в день на своих кормильцев и вытряхивала из карманов дневную выручку, при этом страшно ругаясь, что ныкали от нее нищенскую мелочугу. Забрав гроши, убегала за «Ленинградскою» водкою – самой дешевой в ту пору: один рубль десять копеек за чекушку.
Кудышка на страсти-мордасти не ревела, а только сильнее сжимала свои крохотные губки, за которыми прятала часть денег, отчего становилась еще больше похожей на уточку. Из этой уточки со временем выросла первая островная красавица, ради которой множество василеостровских и голодайских богатырей билось смертным боем. А она выбрала себе художника, предки которого лежали на Смоленском кладбище – последнем пристанище художественных академиков.
Малютка Кудышка и завершала подготовку к зимним праздникам, вонзая в снежный задок огромной богини хвостик из старой мочалки.

Начинались ледовые гульбища перед самым новым годом, а заканчивались сразу за православным Рождеством, к концу школьных каникул. Мономашил всем представлением сам Гоша-летописец, в вывернутом наружу тулупчике, в старом, с торчащими ушами мохнатом малахае похожий на страшноватого деда Чурилу или на древнее славянское божество вроде Велеса. Он выводил убранную в бело-золотистый платок Тахиркиной матери Кудышку с красным мешочком в руках-рукавицах и ставил ее на лед по центру, между зимней богиней и елкой. Сам же со «снегурочкой» Степой становился подле бабы. Суковатым жезлом с петушиным навершием и консервными банками, прибитыми и привязанными к нему для звука, бил по льду несколько раз, приговаривая: «Солнце пришло, свет принесло, кто за него борется, тот им и кормится».
По этому сигналу из-за кустов с двух враждебных берегов выбегало ряженное медведями пацанье и устраивало на льду вокруг малютки бой-борьбу. Победившая сторона получала возможность первой славить девчонку.
Маски у них были из мешков. Два угла, перевязанные бечевкой, - уши, часть мешка, собранная и завязанная веревкой, - пятачок и две дырки по бокам – глаза. Все это надевалось на голову, закрывая шею, плечи, грудь. Получалось очень убедительное медвежье существо. Ряженые победители, старательно держась за руки, ходили вокруг Кудышки хороводом и славили:

Кудышка-Никудышка
Желанная, бескарманная,
У тебя в кармане горошинка,
А сама ты хорошенька.

А она румянилась успехом, одаривала из красноситцевого мешочка пляшущее вокруг нее пацанье лошадиным лакомством – кусками жмыха и дурынды, краденными на Андреевском рынке Вовкою с товарищем.
Побежденный хор, вздергивая вверх и опуская до снега свои ручонки, картавил глупостные припевки:

Шундра-мундра – вот такая!
Шундрик-мундрик – вот какой… -

И, кружась с победителями вокруг Кудышки-Солнца, все вместе пели:

Капуста, капуста капустится,
Поднимется, поднимется – опустится…

Лучше всех плясал и пел Тахирка, за что более всех и награждался. Тем временем дед Чурила посыпал из консервной банки всю пляшущую братию овсом и, стуча жезлом, басом дьячка поздравлял: «Сею, вею, посеваю, с Новым годом поздравляю».
«Снегурочка» Степа вставала подле богини зимы на задние лапы, выворачивая наружу сиськи кормящей собачьей матери, и начинала подвывать им свое славление. Вдохновленная происходящим старая пьяная проститутка по кличке Доброта сбегала на лед и, прихлопывая по льду латанными валенками, плясала девочкой, припевая деревенскую:

А на горушке снеги сыплют, снеги сыплют,
Лели, снеги сыплют.
А нас мамочки домой кличут,
Лели, домой кличут.
А нам домой не хотится,
Нам хотится прокатиться
С горушки да до служки до елушки,
Лели, до елушки.

По берегам Смоленки стоял и зырил на происходящее уважаемый люд с двух островов. Тут были известные невские дешевки – Лидка Петроградская и Шурка Вечная Каурка в сопровождении своих прихахуев-сутенеров с Уральской улицы; дородная дворничиха – мать Тахирки – в белолебедином фартуке с огромной лопатой, которой очищают лед от снега; нищенствующий гражданин Никудышка, следивший своей кивающей головой за имевшей успех у публики Кудышкой; бесконечно крестившийся и бивший поклоны Дед Вездесущий – седой, жеванный жизнью старичок; две конопатые сестрицы-побирушки Фигня Большая и Фигня Малая; две никчемные старушки и несколько отпетых выпускников трудовых исправительных лагерей.
Иногда на ледяную затею заглядывал гроза межостровного пространства, сам квартальный милиционер по кличке Ярое Око, живший за мостом в одиноко торчащем на берегу Смоленки темно-красном доме. Но, не обнаружив безобразий, выкурив на берегу свою беломорканальскую папироску, уходил «ярить» других людишек.

С высоких береговых осин, как с театральных галерок, с любопытствующим участием взирали на ледовый спектакль многочисленные кладбищенские вороны, а взбаламученные окраинные воробьи своим чириканьем дополнительно озвучивали происходящее.
Завершая праздненство, все общество, включая зрителей, кричало «Ура!». Только хулиганствующий пацан Вовка Подними Штаны всегда все портил: после «Ура!» он на всю Смоленку орал: «В жопе дыра!» Но, несмотря на это, все малые и большие человечки расходились со Святок довольные, и еще долго можно было слышать на Камской, Уральской, Сазоновской улицах приличные и неприличные припевки вроде:

Свинья рыло замарала,
Три недели прохворала.
Весело было нам,
Весело было нам…

Или:

Бундыриха с Бундырем –
Две подушки с киселем.
Пятый хвостик
Пошел в гости…

Последние ледяные Святки на реке Смоленке происходили в знаменательный 1953-й год – год смерти Вождя. До следующего Нового года Гоша не дожил несколько дней – застыл в своем чулане на 17-й линии.
[…]»

Об авторе:
Главный художник Большого драматического театра имени Товстоногова Эдуард Кочергин получил книжную премию "Национальный бестселлер" за автобиографический роман о послевоенных годах "Крещеные крестами". Оно является продолжением сборника писателя "Ангелова кукла" и основано на воспоминаниях о послевоенных временах.. Премия "Национальный бестселлер" досталась главному художнику БДТ.

С 1963 по 1966 год Кочергин — главный художник Ленинградского театра драмы и комедии (ныне Театр на Литейном), с 1966 по 1972 годы — главный художник Театра имени Веры Комиссаржевской. С 1972-го является главным художником Большого драматического театра имени М.Горького (с 1992 года имени Г.А. Товстоногова).

Достижения вне театра:
К 70-летию художника в Мраморном дворце Санкт-Петербурга прошла ретроспективная выставка «Эдуард Кочергин. Сценография».
С 1983 года руководитель мастерской театрально-декорационного искусства факультета живописи института живописи, скульптуры и архитектуры Российской академии художеств.
В 1987 году присвоено звание народного художника РСФСР.
В 1988 году избран членом-корреспондентом Академии художеств СССР. В 1991 году избран действительным членом Российской академии художеств.

Книги:
Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2003 (переизд. 2008; СПб.: Вита Нова, 2011)
Крещенные крестами.СПб.: Вита Нова, 2009 (переизд. 2011)

Награды:
Лауреат премии «Национальный бестселлер» (2010)
Орден «За заслуги перед Отечеством» III степени (21 февраля 2008) — за большой вклад в развитие отечественного театрального искусства и многолетнюю творческую деятельность
Орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени (13 февраля 2004) — за большой вклад в развитие отечественного театрального искусства\
Государственная премия Российской Федерации в области литературы и искусства 2000 года (6 июня 2001) — за оформление спектакля «Аркадия» Т. Стоппарда]
Государственная премия СССР (1978) — за оформление спектакля «Тихий Дон» по М. Шолохову
Государственная премия СССР (1984) — за оформление спектаклей «Царь Фёдор Иоанович», «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Борис» А. Толстой
Серебряная медаль Международной триеннале сценографии и костюма в Нови-Саде (Югославия, 1975 — за макет к спектаклю «Монолог о браке» Э. Радзинского
Золотая медаль Международной триеннале сценографии и костюма в Нови-Саде (Югославия, 1978 — за декорации к спектаклю «История лошади» в БДТ им. М. Горького
Серебряная медаль Международной квадриеннале сценографии и костюма в Праге(Чехословакия, 1979) — за макеты к спектаклям «Возвращение на круги своя» И. Друце и «Ревизская сказка» по Н. Гоголю.
Премия «Золотая Трига» Международной квадриеннале сценографии и костюма (Прага, Чехословакия, 1976)
http://l-eriksson.livejournal.com/430215.html#cutid1
http://l-eriksson.livejournal.com/430531.html#cutid1

Татьяна Александрова

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями