Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб
Ольга Берггольц

ЗАПРЕТНЫЙ ДНЕВНИК.
(СПб.: Азбука, 2011)

 

Кому не памятно это звучное, гордое имя, неразрывно связанное со словами «война», «блокада» и «Ленинград».
Честно говоря, она представлялась мне каким-то суровым духом, живущим в одной из мраморных статуй Летнего сада, тех, что во время блокады прятали в землю.
А она, оказывается – была живая, нежная, трепетная, много страдавшая и очень красивая женщина.

Пережить столько горя, несправедливых мерзостных гонений – и не сломаться. Вернее - сломаться, да, сломаться... Но - такой надломленной прожить всю оставшуюся жизнь так, чтобы быть опорой для других! Хоронить любимых мужчин и – о ужас! – детей. Две дочери – Ирина и Майя – умерли у нее одна за другой, третья, нерожденная, на позднем сроке беременности погибла в ней, не выдержала тюрьмы, в которую бросили Ольгу в 1938 году…
Неискупим грех нелюдей, терзавших лучших, талантливых, дающих голос народу в самую трудную годину.
Но люди, история и ленинградцы, пережившие блокаду, знают цену этому имени.
Скажите – Берггольц. Отзовется – Ленинград.

Мы знаем и помним ее по школьным хрестоматиям, многое – наизусть. Но это было далеко не все ее наследие. Здесь – ее «запретные» стихи.

***
…А я бы над костром горящим
Сумела руку продержать,
Когда б о правде настоящей
Хоть так позволили писать.

Рукой, точащей кровь и пламя,
Я б написала обо всем,
О настоящей нашей славе,
О страшном подвиге Твоем
……………………………………………

Меж строк безжизненных и лживых
Вы не сумеете прочесть,
Как сберегали мы ревниво
Знамен поруганную честь.

Пусть продадут и разбазарят,
Я верю – смертью на лету
Вся кровь прапрадедов ударит
В сердца, предавшие мечту.
<Конец 1930-х>

Каменная дудка
Я каменная утка,
я каменная дудка,
я песни простые пою,
Ко рту прислони,
тихонько дыхни –
и песню услышишь мою.
Лежала я у речки
простою землею,
бродили по мне журавли,
а люди с лопатой
приехали за мною,
в телегах меня увезли.
Мяли меня, мяли
руками и ногами,
сделали птицу из меня.
Поставили в печку,
в самое пламя,
горела я там три дня.
Стала я тонкой,
стала я звонкой,
точно огонь, я красна.
Я каменная утка,
я каменная дудка,
пою потому, что весна.
<1926, 1930>

***
Знаю, знаю – в доме каменном
Судят, рядят, говорят
О душе моей о пламенной,
Заточить ее хотят.
За страдание за правое,
За неписанных друзей
Мне окно присудят ржавое,
Часового у дверей.
<1938>

ИСПЫТАНИЕ
2
Дни проводила в диком молчании,
Зубы сцепив, охватив колени .
Сердце мое сторожило отчаянье,
Разум – безумия цепкие тени.
Друг мой, ты спросишь –
как же я выжила,
Как не лишилась ума, души?
Голос твой милый все время слышала,
Его ничто
не могло
заглушить.

Ни стоны друзей озверевшей ночью,
Ни скрип дверей и ни лязг замка,
Ни тишина моей одиночки,
Ни грохот квадратного грузовика.

Все отошло, ничего не осталося,
Молодость, счастие – все равно.
Голос твой, полный любви и жалости,
Голос отчизны моей больной…

Он не шептал утешений без устали,
Слов мне возвышенных не говорил –
Только одно мое имя русское,
Имя простое мое твердил…

И знала я, что еще жива я,
Что много жизни
еще
впереди,
Пока твой голос, моля, взывая,
Имя мое – на воле! – твердит…
<Январь 1939, камера 33>

МАЛОЛЕТКИ НА ПРОГУЛКЕ
Догоняя друг друга,
В желто-серых отрепьях,
Ходят дети по кругу
Мимо голых деревьев.

Точно малые звери,
Лисенята в темнице…
О, туман желто-серый
На ребяческих лицах!

Двух детей схоронила
Я на воле сама,
Третью дочь погубила
До рожденья – тюрьма…

Люди, милые, хватит!
Матерей не казнят!
Вы хоть к этим ребятам
Подпустите меня.
<апрель 1939>

ВОЗВРАЩЕНИЕ
7
                                                     …и я не могу иначе…
                                                              Лютер

Нет, не из книжек наших скудных,
подобья нищенской сумы,
узнаете о том, как трудно,
как невозможно жили мы.
Как мы любили – горько, грубо.
Как обманулись мы, любя,
как на допросах, стиснув зубы,
мы отрекались от себя.
И в духоте бессонных камер,
все дни и ночи напролет
без слез, разбитыми губами
шептали: «родина… народ…»
И находили оправданье
жестокой матери своей
на бесполезное страданье
пославшей лучших сыновей.
…О, дни позора и печали!
О, неужели даже мы
тоски людской не исчерпали
в беззвездных топях Колымы?
А те, что вырвались случайно, -
осуждены еще страшней
на малодушное молчанье,
на недоверие друзей.
И молча, только втайне плача,
зачем-то жили мы опять –
затем, что не могли иначе
ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
трудясь, страшилися тюрьмы,
и не было людей бесстрашней
и горделивее, чем мы.
За облик призрачный, любимый,
за обманувшую навек
пески монгольские прошли мы
и падали на финский снег.
Но наши цепи и вериги
она воспеть нам не дала.
И равнодушны наши книги,
и трижды лжива их хвала.
Но если, скрюченный от боли,
вы этот стих найдете вдруг,
как от костра в пустынном поле
обугленный и мертвый круг;
но если жгучего преданья
дойдет до вас холодный дым –
ну что ж, почтите нас молчаньем.
Как мы, встречая вас, молчим…
<осень 1940>

РОДИНЕ
1
Все, что пошлешь: нежданную беду,
свирепый искус, пламенное счастье –
все вынесу и через все пройду.
Но не лишай доверья и участья.
Как будто вновь забьют тогда окно
щитом железным, сумрачным
и ржавым…
Вдруг в этом отчуждении неправом
наступит смерть – вдруг станет
                                                 в с е    р а в н о.
октябрь 1939

2
Не искушай доверья моего.
Я сквозь темницу пронесла его.

Сквозь жалкое предательство друзей.
Сквозь смерть моих возлюбленных детей.

Ни помыслом, ни делом не солгу.
Не искушай – я больше не могу…
1939

4
Гнала меня и клеветала,
Детей и славу отняла,
А я не разлюбила – знала:
Ты – дикая. Ты – не со зла.

Служу и верю неизменно,
Угрюмей стала и сильней.
…Не знай, как велика надменность
Любви недрогнувшей моей.
1940

5
Раскаиваться? Поздно. Да и в чем?
В том, что не научилась лицемерить?
Что прежде, чем любить, и брать, и верить,
Не спрашивала, как торгаш, - почем?

Ты так сама учила… Как могла
Помыслить, что придется займодавцем,
Что за отказ – продать и распродаться –
Отнимешь все и разоришь дотла.

Что ж, продавай по рыночной цене
Все то, что было для души бесценно.
Я все равно богаче и сильней
И чище – в нищете своей надменной.
Конец 1940

***
Подбирают фомки и отмычки,
Чтоб живую душу отмыкать.
Страшно мне и больно с непривычки,
Не простить обиды, не понять.

Разве же я прятала, таила
Что-нибудь от мира и людей?
С тайным горем к людям выходила,
С самой тайной радостью своей.

Но правдивым – больше всех не верят
Вот и я теперь уже не та.
Что ж, взломайте…
За последней дверью
Горстка пепла, дым и пустота.
1940

АЛЁНУШКА
1
Когда весна зеленая
затеплится опять –
пойду, пойду Аленушкой
над омутом рыдать.
Кругом березы кроткие
склоняются, горя.
Узорною решеткою
подернута заря.

А в омуте прозрачная
вода весной стоит.
А в омуте-то братец мой
на самом дне лежит.

На грудь положен камушек –
граненый, не простой…
Иванушка, Иванушка,
что сделали с тобой?!

Иванушка, возлюбленный,
светлей и краше дня, -
потопленный, погубленный,
ты слышишь ли меня?

Оболганный, обманутый,
ни в чем не виноват –
Иванушка, Иванушка,
воротишься ль назад?

Молчат березы кроткие,
над омутом горя.
И тоненькой решеткою
подернута заря…
2
Голосом звериным, исступленная,
Я кричу над омутом с утра:
«Совесть, светлая моя Алёнушка!
Отзовись мне, старшая сестра.

На дворе костры разложат вечером,
смертные отточат лезвия.
Возврати мне облик человеческий,
светлая Алёнушка моя.

Я боюсь не гибели, не пламени –
оборотнем страшно умирать.
О, прости, прости за ослушание!
Помоги заклятье снять, сестра.

О, прости меня за то, что жаждая,
ночью из звериного следа
напилась водой ночной однажды я…
Страшной оказалась та вода…»

Мне сестра ответила: «Родимая!
Не поправить нам людское зло.
Камень, камень, камень на груди моей.
Черной тиной очи занесло…»

…Но опять кричу я, исступленная,
страх звериный в сердце не тая…
Вдруг спасет меня моя Аленушка,
совесть отчужденная моя?..
1940

ИЗ БЛОКНОТА СОРОК ПЕРВОГО ГОДА
1
…Видим – опять надвигается ночь,
и этому не помочь:
ничем нельзя отвратить темноту,
прикрыть небесную высоту…
2
Я не дома, я города житель,
не живой и не мертвый – ничей:
я живу между двух перекрытий,
в груде сложенных кирпичей…
3
О, эта явь – не чудится, не снится:
сирены вопль, и тихо – и тогда
одно мгновенье слышно – птицы, птицы
поют и свищут в городских садах.

Да, в тишине предбоевой, в печали
как торжествуют хоры вешних птиц,
как будто рады, что перекричали
огромный город, падающий ниц…
4
В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят…
Быть может, нас сейчас завалит.
Кругом о бомбах говорят…
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
…Я никогда с такою силой,
как в эту осень не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была…
6
…Сидят на корточках и дремлют
под арками домов чужих.
Разрывам бомб почти не внемлют,
не слышат, как земля дрожит.
Ни дум, ни жалоб, ни желаний…
Одно стремление – уснуть,
к чужому городскому камню
щекой горящею прильнуть…
сентябрь 1941


Отзыв Артема Каратеева, опубликованный в «Журнальном зале»
magazines.russ.ru/znamia/2011/5/ka15.html

Отрывки из книги в «Российской газете»:
www.rg.ru/2010/04/21/bergolc.html




Николай Троицкий, обозреватель РИА-Новости
(16.05.2010): www.rian.ru/analytics/20100516/234374161.html
«Ольга Берггольц, чей столетний юбилей приходится на 16 мая, прошла через все испытания, которые посылал советскому человеку ХХ век. Эта красивая хрупкая женщина и поэт - язык не поворачивается назвать ее поэтессой - вынесла столько, сколько не под силу иному крепкому мужику. Но не сломалась и не сдалась.
В 1938 году ее, беременную, арестовали по обвинению в подготовке покушения на товарища Жданова. Пытали, требовали выдать несуществующих сообщников. Она не назвала ни одного имени, себя виновной не признала, в тюремной больнице родила мертвого ребенка.
Еще до ареста одна за другой умерли в младенчестве две ее дочери. Больше детей у Ольги Берггольц не было.
Ее первый муж, поэт Борис Корнилов, автор слов всенародно известной и любимой песни "Нас утро встречает прохладой", был расстрелян как враг народа. Второй муж, литературовед Николай Молчанов, умер в 1941 году от дистрофии. Отца, военно-полевого хирурга, выслали из Ленинграда за немецкую фамилию.
После всех этих потерь она осталась одна в блокаду. И ей не только хватило мужества выжить самой, но она помогла выжить, выстоять, вытерпеть своим землякам, соседям, товарищам по несчастью.
Ольга Берггольц стала голосом блокадного Ленинграда. Каждый день, из последних сил, валясь с ног - никакого усиленного, дополнительного пайка ей не полагалось, шла на радио, читала свои стихи, разговаривала с людьми, утешала их, произносила оптимистические жизнеутверждающие речи. Выступала не только по радио, но и в цехах, в госпиталях, на передовой под обстрелом.
Можно себе представить, насколько необходимым было само явление этой красивой тридцатилетней женщины перед измученными ленинградцами. И именно ее идеей стало исполнение в блокадном городе Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича, выступление которого по радио Ольга Федоровна подготовила в страшном сентябре 1941 года.
Это тоже была настоящая "дорога жизни", только проложенная через радиоэфир.
В блокаду Ольга Берггольц выросла в большого глубокого русского поэта. Она увековечила те ужасные дни в стихах, исполненных истинного трагизма и той "неслыханной простоты", по словам Бориса Пастернака, с которым, как и с Анной Ахматовой, Берггольц общалась на равных и дружески переписывалась.
Вот зарисовка, в которой, словно в капле воды, отразились те суровые времена:

Был день как день.
Ко мне пришла подруга,
не плача, рассказала, что вчера
единственного схоронила друга,
и мы молчали с нею до утра.
Какие ж я могла найти слова,
я тоже - ленинградская вдова.
Мы съели хлеб, что был отложен на день,
в один платок закутались вдвоем,
и тихо-тихо стало в Ленинграде.
Один, стуча, трудился метроном...
И стыли ноги, и томилась свечка.
Вокруг ее слепого огонька
образовалось лунное колечко,
похожее на радугу слегка.

Но тогда же были написаны и эти строки:

Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюбленной не была.
Настоящей поэзии всегда свойственна такая диалектика чувств. Все рядом, все перемешано - любовь, смерть, слезы и восторг бытия...

Ольга Берггольц воплотила в себе все противоречия советской эпохи. Примерная девочка, вышедшая из петербургской интеллигентной семьи, она стала правоверной истовой комсомолкой, была готова на деле, а не на словах всю себя отдать советской власти. В ответ получила пытки и страдания, муки родных и близких.
Такой удар не прошел даром. Она писала в своем дневнике:
"Ощущение тюрьмы сейчас, после пяти месяцев воли возникает во мне острее, чем в первые дни после освобождения. Не только реально чувствую, обоняю этот тяжелый запах коридора из тюрьмы в Большой дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов, но и то смешанное состояние обреченности, безысходности, с которым шла на допрос. Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!"
И одновременно, в том же 1940 году, Ольга Берггольц вступила в партию. После войны стала вполне официальным советским поэтом, получила Сталинскую премию, ездила в командировки от Союза писателей, выступала с правильными речами на собраниях.
И вела тайный дневник, отрывок из которого процитирован выше. Дневник был опубликован только в Перестройку, в 1988 году, спустя 13 лет после ее смерти. Как и некоторые стихотворения, до того ходившие в самиздате. Как вот это, например:

На собранье целый день сидела -
то голосовала, то лгала...
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?..
Долго с улицы не уходила -
только там сама собой была.
В подворотне - с дворником курила,
водку в забегаловке пила...
В той шарашке двое инвалидов
в сорок третьем брали Красный Бор)
рассказали о своих обидах, -
вот - был интересный разговор!
Мы припомнили между собою,
старый пепел в сердце шевеля:
штрафники идут в разведку боем -
прямо через минные поля!..
Кто-нибудь вернется награжденный,
остальные лягут здесь - тихи,
искупая кровью забубенной
все свои небывшие грехи!
И соображая еле-еле,
я сказала в гневе, во хмелю:
"Как мне наши праведники надоели,
как я наших грешников люблю!"

Именно ей принадлежит чеканная строчка, благодаря которой она навсегда вошла в историю не только русской поэзии, но и страны: "Никто не забыт, и ничто не забыто". Она как поэт приложила к этому немало усилий. Поэтому жизнь ее, и не только в блокаду, стала настоящим подвигом».

Татьяна Александрова
http://l-eriksson.livejournal.com/345852.html#cutid1

Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика


Поделитесь с друзьями