Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

ПАРА ПЕРЧАТОК

Жили-были перчатки. Правая и Левая. Жили они у Кузи, поздней осенью и зимой грели ему руки. Кузя любил тепло и перчатками своими очень дорожил. Правая перчатка была немного больше, немного грязнее, зато более мужественная: ею Кузя держал ручку сумки или пакета, телефон, сигарету, пирожок в бумажке, когда ел на ходу. Правая перчатка все умела и очень гордилась, что она главнее. Левая перчатка была мечтательница. Она часто делала вещи, без которых вполне можно было бы обойтись, например, водила пальцем по замерзшему стеклу в троллейбусе. А в сильные морозы эта неженка часто пряталась в карман. Она очень любила цветы: когда Кузя шел к Наташе, цветы всегда держала она.

Началось все еще на фабрике, когда после комплектовки их положили в один пакет, отделив от множества других правых и левых. Перчаткам никто не играет свадебный марш, их свадьба прошла тихо, не было ни гостей, ни подарков. Они совсем не знали друг друга, не знали ничего о себе, им даже было не о чем говорить. Тоскливо лежали они, обнявшись, и думали, как было хорошо среди множества левых и множества правых, а еще лучше – в рулоне замши. Обе смутно помнили мучительные операции раскроя и пошива, но все плохое имеет обыкновение забываться, и прошлое для них было окутано романтической дымкой вкусного малинового цвета. Увы, что прошло – то прошло. Надо было думать о будущем.

 – Как ты полагаешь, кто нас будет носить? – робко спросила Левая.
– Кто купит, тот и будет. Знаю только, что у нас будет один Хозяин на всю жизнь, - буркнула Правая.
– Меня волнует, будет ли он с нами хорошо обращаться…
– Глупости! – Правая начала раздражаться, так что ворсинки встали дыбом, - мы стоим дорого, кто же будет деньги бросать на ветер? Откуда эта неуверенность в себе? Ты прошла ОТК?
– Прошла, - прошептала Левая, - но мне очень грустно и страшно, ведь я не знаю, что нас ждет впереди.

Правой стало жалко слабую и беспомощную Левую. Она хотела сказать, что постарается не дать ее в обиду, но потом подумала, что все и так ясно – раз уж они – пара перчаток, то и судьба у них общая.

Правая была чужда излишней сентиментальности. А глупенькая Левая осталась не утешенной и тихо страдала, уже боясь высказываться, чтобы не рассердить грозную Правую.
Под крышей огромного универмага, где происходил этот разговор, летал воробей. Продавщицы гоняли его из отдела в отдел. Воробей очумел от шума, гама, многолюдья и пестроты, ему ужасно хотелось жрать. Но дуралей ошибся, залетев в универмаг, здесь поживиться было нечем. От тоски он клевал абажуры, кастрюли, пуговицы на куртках, проклевал насквозь несколько надувных лягушат в секции игрушек. Наконец воробей учуял вкусно пахнущую замшу.
«Чвир!» - хищно крикнул воробей и прижал лапой к полке пакет, в котором лежали наши перчатки.

Увидев это чудище, Левая испуганно ахнула и задрожала. У Правой реакция была не столь быстрой, но когда она почувствовала, что по их пакету кто-то ходит, собрала все силы и резко распрямила пальцы, так что пергаментный пакет громко щелкнул. Воробей испугался и отскочил.
– Ага! – обрадовалась Правая, - как я его! Видела, ты видела?
Она была очень рада, но еще больше рад был воробей. Он решил, что в пакете есть кто-то живой, а значит – съедобный. Он молниеносно подскочил к перчаткам и быстро клюнул. Перчатки вскрикнули хором. Удар клюва пришелся по Правой, а Левая в минуту опасности от ужаса так прижалась к Правой, что от клюва воробья досталось и ей. Воробей улетел, разочарованный: замша была искусственной.

 – Тебе больно? – испуганно спрашивала Левая Правую.
– А …черт, - кажется, он меня продырявил, гад! А ты цела? Или тебя он тоже долбанул?
– Нет, ничего, уже все прошло, а ты, ты?
Левая нежно перебирала пальцы Правой. Нашла след от воробьиного клюва. Это и вправду были пустяки: дырки не осталось, только ворсинки в этом месте отвалились. Кода Правая немного оклемалась, то сразу же начала храбриться:
– Еще бы немножко, я бы его послала в нокаут!

Левой было так жаль ее, что она не решилась спорить. Она утешала и успокаивала Правую, как могла, и вскоре они обе поверили, что победили грозного врага…
После этого случая они перестали дичиться друг друга. Им уже было что вспомнить, они подолгу разговаривали, мечтали о будущем. Левая строила фантастические планы, Правая, более реалистичная, посмеивалась над ней, но и сама, мало-помалу в них поверила.
И вот пробил их звездный час. В магазин явился Кузя с шумом в голове и с половиной стипендии в кармане – первой своей стипендии за три года учебы в институте. У Кузи водились денежки – родители его умели радоваться малому и не роптали на судьбу за то, что их сын не хватает звезд с неба и в институте учится кое-как. Стипендия для Кузи была приятной неожиданностью. Половина ее как-то очень быстро сама собой исчезла, а на остальные денежки он решил купить себе что-нибудь эдакое…

Кузя долго слонялся по универмагу, пока не набрел на перчатки. Ему они понравились, понравилась и цена: останется еще на вкусное и питательное жигулевское пиво. Недолго думая, Кузя перчатки купил, и тут же, в отделе, надел. Перчатки оказались ему немного великоваты. «Ничего, вырасту», – подумал Кузя. Перчатки вопили от восторга, только никто их не слышал. Одно только немного огорчало Левую – у Правой теперь будут свои собственные дела, где-то далеко от нее. Правая была счастлива! Она сжимала ручку портфеля, в котором, по ее мнению, лежали самые важные вещи на свете. Она крепко цеплялась за поручни в автобусе, легко и радостно соскальзывала с руки, освобождая ее для рукопожатия. Левой и не снились такие славные дела! От безделья бедняжка часто тосковала по Правой…

Ночью, на полке шкафа, она слушала рассказы Правой и немножко завидовала. Если рассеянный Кузя бросал их в разные углы, то Правая с удивлением обнаруживала, что ей грустно и тоскливо без Левой: некому рассказать о радостях дня и некого удивить, и некому пожалеть ее, приласкать и утешить, если она чем-то обижена и недовольна.

     Случались у них и общие приключения. Они признавали Хозяином только Кузю, но однажды почувствовали, что надеты на незнакомые маленькие руки. Правая насторожилась и была жесткой, пальцы еле-еле гнулись. Левая ласково прильнула к тонким пальчикам. «Какие они теплые!» - услышали перчатки голос Наташи. Они долго слушали странные фразы. Таких слов они не знали…Удивленные, лежали они на плечах Хозяина. «Что это было? - спрашивали они друг друга. «Не знаю, - не знаю…»

Странная жизнь началась. Левая пристрастилась к цветам. У Правой прибавилось дел: порой ее ноша становилась вдвое тяжелее, когда Кузя нес из института свою и Наташину сумки. Она узнала, что тихо шуршащие бумажки – деньги – могут меняться не только на нужные вещи, но и на совершенно бесполезные. Наблюдая за людьми, Правая заметила, что цветы несъедобны, а так называемые билеты все равно приходится отдавать на входе в кинотеатр, в театр или на концерт, причем зловещего вида тетки их тут же рвут. «Чем дальше – тем больше непонятного!» - недоумевала Правая. Левой перемены пришлись по душе: теперь Хозяин был как будто сам Левой перчаткой – ходил, как во сне, делал порой что-то непонятное, а важные дела забросил.
Однажды поздним вечером, когда Кузя, пританцовывая по замерзшим лужам, шел по уснувшей улице, перед ним неожиданно выросли четверо незнакомых. «Это он», - угрюмо произнес один. И случилось страшное, перчатки ощетинились ворсом, им захотелось стать железными… Они до треска в швах облегли стиснутые кулаки Хозяина. «Не бойся! Мы с тобой!» - сказали они ему так громко, как только могли.

Дрались недолго. Обрадованная несколькими удачными ударами, Правая потеряла бдительность и оказалась в тисках вражеских рук. Левая старалась за двоих, но что она могла без Правой! Они попали в плен, и какая-то злая сила держала их за спиной Хозяина, который качался от ударов. Потом он упал на землю. Левая пыталась укрыть от ног в грубых ботинках лицо Кузи, Правая, похоже, уже ничего не могла: «Дьявол, неужто они перебили ему руку?» – отчаянно думала она, не в силах шевельнуться.

Когда неизвестные перестали бить Кузю, перчатки услышали злобную ругань, чей-то хриплый голос, произнесший: «Еще раз увижу тебя с ней – убью!», а потом удаляющиеся прочь шаги.
Левая провела по лицу Хозяина. Она была трусишкой и неженкой, и резко отдернулась, испугавшись крови. «Да что это я, в самом деле! – пристыдила она сама себя, - Сейчас…Хозяину надо встать!» Ах, как неприятно было ей, чистюле, опираться о мокрую и грязную, истоптанную землю. Кузя кое-как поднялся и, согнувшись в три погибели, шатаясь, поплелся домой, в студенческую общагу.

Ночью ему стало совсем худо. Почти месяц перчатки его не видели. Все в засохшей бурой крови и черной грязи, они валялись в углу кузиной комнаты, пока их не навестила Наташа. Она подобрала их, вычистила, просушила и аккуратно положила на полку.
– Интересно, что с нами будет дальше? – мечтательно спросила Левая.
– Охо-хо, лучше бы ты мне сказала, что будет с нами!
–  Мы – что, - задумчиво произнесла Левая, а тут – любовь…
– Что? Совсем рехнулась? Эта Наташа дурно влияет и на тебя, и на Хозяина! Правда, его за это бьют, а ты пока болтаешь безнаказанно!.. – взорвалась Правая.
– Ну что ты сердишься?
– Ничего! Но если еще раз услышу от тебя это слово – берегись!
Левая испуганно замолчала, а Правая, очень довольная собой, заявила:
– Любовь – это когда делают бесполезные и ненужные вещи. Это я еще могу, если не понять, то простить. Но когда бьют и ломают руки, это уже не любовь, а возмутительное безобразие!
Левая молчала. Ей было очень горько, что все так получилось. Меньше всего ей хотелось обидеть Правую, а еще горше было оттого, что Правая не хотела ее понять. Очень тоскливо было Левой перчатке…
– Ты что загрустила? – спросила Правая. – Из-за этой чертовой девчонки и чертовой любви у тебя начал стираться ворс. Смотри, не хватайся за все, что ни попадя! А то вконец облысеешь. Хоть за поручни не цепляйся, ведь на это есть я!
– Но ведь у тебя тоже стирается ворс!
– Э, сравнила! Я ведь – Правая, мне ворс без разницы: есть – хорошо, нет – еще лучше.
–  А я?
– А ты – другое дело…
Левая встревожилась:
– Послушай, а он действительно сильно стерся? Очень заметно? – она всерьез забеспокоилась и испугалась.
– Ну, брось, - ворчливо утешала Правая. – Так, кое-где, чуть-чуть.

Драка и угрозы не испугали влюбленного студента. И перчатки еще немало повидали и услышали.
Но вдруг их жизнь снова резко переменилась. Это случилось после того, как Правая притащила на вокзал большой и тяжелый наташин чемодан.  Наташа уезжала жить в чужой и далекий город, на восток, и прощалась с Кузей.
Он нервничал и, стоя у вагона, так теребил свои несчастные перчатки, что они едва остались живы. Правая была готова закричать, а Левая терпела эту пытку стоически, успокаивая Правую:
– Ему сейчас так больно… Гораздо больнее, чем нам. Потерпи!
– Ты напишешь мне? – спросил Кузя Наташу.
– Напишу, - ответила она, но голос ее был уже далеким, как улетевшее время. Она была уже не здесь. Впереди ждала ее новая, интересная жизнь…А старая – оставалась здесь вместе с Кузей и его перчатками. 

Перчатки нескоро оправились от потрясения, так же как и Кузя. Левая больше не видела цветов, Правая носила теперь только свою сумку. Жить им стало легче. Но они были верными перчатками своего Хозяина, и им было грустно и холодно так же, как и ему.
Они по очереди носили на почту толстые конверты и Правая, недоумевая, опускала их в синий железный ящик. А когда вахтер в общежитии, выдающий почту, показывал Кузе тоненький конверт, подписанный аккуратным мелким почерком, то Левая рывком слетала с руки Хозяина, помогая нерасторопной Правой, и потом обе чувствовали, как дрожат кузины руки, когда он читает коротенькое письмо.
Потом наступила весна, и перчатки убрали в шкаф. Там они пролежали все лето, страдая от заброшенности и пыли, зато без конца вспоминая, мечтая и беседуя о будущей осени.
Осенью перчатки узнали, что Хозяин теперь хорошо знает дорогу в далекий восточный город. Раз в три недели они отправлялись вместе с ним в далекое путешествие на поезде. Это им очень понравилось, особенно Правой. Левая боялась, ее мутило от тряски в вагоне, она стремилась скорее забиться в карман хозяйской куртки и там лежать, вцепившись в Правую. А Правой больше нравилось лежать на столике, среди свертков с бутербродами и стаканов дорожного чая. Она глядела в черное окно, в котором вспыхивали яркие искры огней, взлетали и падали провода.
– Вот это жизнь! Вот это настоящие приключения! Вот это я понимаю!

Левой нравилось не путешествовать, а то, что Правая оживает и преображается в пути, что ей весело и она готова взахлеб рассказывать ей о том интересном, что видит вокруг. А самой Левой больше нравилось то, что Кузя едет в гости к Наташе. В гостях у Наташи Правая смущалась. На подзеркальнике, среди флакончиков и тюбиков, кисточек и всевозможных непонятных, красивых и приятно пахнущих вещей, Левая приходила в восторг. Она впитывала в себя запахи и млела от удовольствия.

– Хорошо я пахну? – спрашивала она Правую.
– Сил нет, как хорошо. Но лучше бы они форточку открыли, что ли!
Они видели в зеркале отражения Хозяина и Наташи, слышали их негромкий разговор. Хозяин был чем-то озабочен, его голос звучал неуверенно, умоляюще, как будто Наташа могла его погубить. Наташин голосок звенел беспечно, часто раздавался смех, а Кузя все больше и больше мрачнел.
– Она смеется над нашим Хозяином! Дрянь – девчонка! – возмущалась Правая. – И как он только терпит все ее выкрутасы! Послал бы ее к черту!
– Тише, тише, - шикала на нее Левая, - это всегда так принято у людей. Это называется кокетство.
– Где только ты таких слов набралась? – задохнулась от возмущения Правая. – И не стыдно! Гляди у меня! Ишь, научилась здесь…
– Ну что ты, что ты!

Но то ли Правая сглазила, то ли Кузя не выдержал…Только однажды, когда смех Наташи звучал уж очень долго и весело, он внезапно вскочил, схватил перчатки и бросился вон из дома Наташи. Левая услышала, как девушка кричала вслед: «Постой, Кузя! Постой, я же пошутила!» Она слышала даже, что Наташа выскочила вслед за Кузей на лестницу, но было поздно. Хозяин ослеп и оглох от обиды, и он был уже далеко.
Кузя бежал по чужому городу, глотая слезы, пополам с унылым осенним дождем. На вокзале он купил билет на проходящий поезд и, сев в него, уехал восвояси. «Ура! – думала Правая, - окончен этот несуразный роман! Надо же и честь знать, пора заняться делом! Хозяин заслуживает лучшего обращения. Да и эта дурочка не будет говорить глупости, а то, того гляди, нахватается этих скверных манер и тоже примется за это…кокетство! Но – кончено! Начинается новая жизнь! Эй, Левая, послушай-ка…» Она вдруг осеклась. Стучали колеса поезда, храпели пассажиры, бренчала ложечка в стакане. Лицом вниз лежал на верхней полке Хозяин, он не спал, но не это было главное.

– Эй! – кричала Правая! – Эй! Где ты?
Никто не отвечал. Левой не было. Правой стало страшно. В полумраке вагона она вдруг почувствовала себя как никогда одинокой.
– Левая! Левая! Где ты? Куда же ты подевалась? Ну, отзовись! Вернись! Левая!
И Правая поняла, что Хозяин потерял Левую в спешке и суете отъезда. Потерял на вокзале, у касс, или на перроне, или просто на улице.

            Правая поняла, что в жизни ее отныне больше не будет ничего хорошего. Кто же носит перчатку только на одной руке? Разве что, Майкл Джексон, ну так Кузя не Майкл Джексон…И даже если бы он был Майклом Джексоном, никогда ей больше не услышать ласковой болтовни Левой, никогда не почувствовать нежных прикосновений ее мягкого ворса. Никогда им уже не быть вместе. «Пусть Левая была какая-то глупенькая и странная, пусть она боялась тяжестей и холода, я бы все ей прощала, лишь бы она вернулась ко мне…» Перчатки не плачут. Им нечем плакать. Бедные перчатки!

            Они провели ужасную бессонную ночь – Хозяин и его одинокая Правая перчатка. Утром Кузя обнаружил потерю. Он хотел было сразу выбросить Правую в уличную урну – зачем ему одна перчатка, - но почему-то пожалел. А Правая даже не была ему за это благодарна, ей было теперь абсолютно все равно.

            Кузя засунул Правую в дальний ящик шкафа, с глаз подальше. Но новых перчаток себе не покупал, - как-никак стипендии он опять не получал. У Кузи взыграла совесть. Он начал искать работу, чтобы не сидеть на шее у родителей. А, может быть,  не так уж он был совестлив, просто захотел отвлечься от мыслей о Наташе. Наконец, он устроился работать при своем институте в ремонтную бригаду. Приходилось ремонтировать столы, красить, стеклить окна. Тут Кузя и вспомнил о Правой перчатке, и стал надевать ее одну, как Майкл Джексон. Правая была рада. Работа отвлекала и ее от невыносимого одиночества и страшных мыслей о том, что стало с Левой. При мысли, что Левую отправили в топку для мусора или свезли гнить на свалку, у Правой вырывался стон. Работе Правая отдавалась истово и не берегла себя. И вскоре стала совершенно на себя непохожа – заляпанная краской и замазкой, прожженная, в нескольких местах разрезанная стеклом. Единственная отрада Правой была в том, чтобы честно и до конца исполнить свой долг перчатки, защищая руку Хозяина до последней ворсинки.

            Хозяин перестал досадовать о потере Левой, все равно Правая уже не имела никакого вида, зато верно служила при работе. Хозяин уважал Правую и берег ее, как мог. Однажды он даже попытался оттереть бензином большие пятна краски, и только размазал их по всей перчатке. Перчатка горько смеялась, Хозяин вторил ей. Они оба уже забыли, что значит не быть одинокими, и как будто даже привыкли к этому. Правая прощала Хозяину его слабости. Валяясь на батарее комнаты в общежитии, она видела как Кузя «завивает горе веревочкой». Случалось ей слышать пьяный гам и песни. Случалось видеть разных женщин и совершенно одинакового Хозяина – совсем не такого, каким он был с Наташей. Однажды Кузя даже накурился какой-то дряни, и кричал несуразные вещи: «Я – воздушный шарик! Снег! Лечу! Наташа!»
Перчатки не видят снов. И Правая завидовала Кузе. Если бы Левая могла прийти хоть во сне, прикоснуться ласково мягкими пальчиками к ее грубой шкуре…

Наташа стояла на крыльце дома, не чувствуя холода, под дождем, глядя, как вниз по улице убегает, спотыкаясь, Кузя. Она никак не ожидала, что он примет ее шутку так близко к сердцу. И стояла теперь, стискивая руки, не в силах даже заплакать. Только сейчас она поняла то, что на ее месте поняла даже Правая перчатка. И проклинала себя за свои жестокие шуточки.
«Может быть, не поздно догнать его? – подумала девушка, - он ведь может пойти только на вокзал!»

Она вернулась к себе, быстро собралась и побежала догонять Кузю. Но она опоздала. Когда Наташа выбежала на перрон, лишь поезд прогудел, исчезая в тонкой дождевой дымке. Наташа заплакала и пошла обратно. Проходя через вокзал, она внезапно вздрогнула: посреди кассового зала на мраморном полу лежала перчатка. Кузина замшевая перчатка с левой руки. К ней уже подбиралась старуха-уборщица с совком и веником. Наташа выхватила Левую прямо из-под веника и, прижав ее к лицу, бросилась прочь.

Левая успела пережить весь ужас и всю бездну отчаяния – она прекрасно сознавала, что происходит, как она медленно, но верно вываливалась из Кузиного кармана. Она кричала и цеплялась, как могла, за карман, но, в конце концов выпала на пол в тот самый момент, когда Кузя переспрашивал в кассе номер вагона…Потом она лежала и смотрела в мозаичный потолок и тихо стонала: «Правая! Правая! Помоги мне! Спаси меня!». Потом Левая впала в какое-то оцепенение отчаяния, не думая о том, что с ней будет, как вдруг почувствовала руки, губы и горячие слезы Наташи.

– Ты… - слабо прошелестела Левая. – Не плачь. Ну не плачь, мне тоже худо, и я так понимаю тебя! Горемычные мы обе…
Наташа принесла Левую домой и положила ее в шкатулку, в которой лежали две фотографии и двадцать два письма – все, что осталось Наташе от Кузи. Часто она доставала ее из шкатулки и прижимала к лицу. Добрая Левая растворялась в чужой печали, хотя долгими днями вдыхала запах писем Кузи, запах его правой руки, Правой, Правой, - а иногда ей казалось, что лучше бы Наташа оставила ее на вокзале, чтобы скорее пришла ее погибель и не мучили воспоминания. Тяжелая жизнь у любовной реликвии, и, хотя нежные руки Наташи пахли так приятно, Левая пропитывалась полынным запахом потери и одиночества.

Но напрасно люди и перчатки думают, что Наташи – создания слабые и нерешительные. Однажды настал день, когда она решилась. И Левая вновь увидела страшный вокзал, а потом услышала стук колес и дребезжание ложечки в чайном стакане. Она снова глядела в черное окно, в котором проносились огни, падали-взлетали провода, и отражались прекрасные, полные любви и надежды глаза девушки.

– Здравствуй. Я приехала, - просто сказала она ему. Ты потерял перчатку. Вот она, - и, улыбаясь и плача, протянула ему Левую.
– Здравствуй! – сказала Левая Правой, улыбаясь и плача, хотя перчатки не умеют ни того, ни другого.

А Правая ничего не смогла произнести. В спящем доме на полке шкафа они лежали, обнявшись, как когда-то давно, сразу после комплектовки, но совсем не так. Тогда они не были нужны друг другу, совсем не были дороги, они были просто Правой и Левой, а теперь, - да-да, теперь, - они были парой перчаток! И о чем-то нежно перешептывались, и гладили друг друга, и мечтали, мечтали, зная, что теперь им уже всегда быть вместе, уже до конца.
Кузя купил себе новые перчатки, а старые хранит и бережет, как талисман, приносящий счастье. В старых перчатках он делает ремонт. А иногда Наташа достает их из шкафа просто так, - чтобы, уже в который раз, рассказать Кузе, как нашла его перчатку на вокзале, а он, улыбаясь, слушает снова и снова.

Перчатки до сих пор вместе. Когда у Даши начали резаться зубки, она принялась было их грызть, но у нее отняли. А у Жени зубки еще не режутся, но скоро, скоро и она до них доберется.

 

Назад | На главную

џндекс.Њетрика