Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

СТАРЫЕ КАТУШКИ

Раньше их называли кассетами, пока не появились сами кассеты. Но те, у кого появились первые кассеты, к делу не относятся… Сейчас их зовут катушками, но это дела не меняет. Старые катушки стоят на одной полке с маленькими современными кассетами, дисками в пластиковых коробках с яркими наклейками. (Звучит новьё, конечно, несравненно лучше. Техника ушла вперед!) И всегда нарядная прикольная молодежь с недоумением косится на архаику в грубых картонках.

Но они стоят на этой полке по праву. Серые от времени и множества прикосновений человеческих рук. На почетном месте в этой комнате – старый магнитофон. Его не убирают, хотя у владельца есть деньги на новую музыкальную технику, да и сама техника тоже есть. Он здесь для того, чтобы слушать на нем старые катушки. Гонять, крутить катушки. Слушать голос.

Рядом на полках – любимые пластинки хозяина. Новые, совсем новые диски. Он покупает их один за другим – их появляется все больше и больше. Хозяин комнаты, магнитофона, стереосистемы, пластинок, кассет и катушек любит этот Голос. Может быть,  – кто знает? – ради него он и завел себе всю эту «музыку», хотя музыку не любит и не понимает. Он тяжеловат для музыки, хотя, как все, был когда-то молод и слушал то, что слушали все, стараясь «балдеть» от того, от чего «балдели» все.

А осуждать его глупо. Каждому свое, и не каждому – то, что всем. Он просто обыкновенный человек, стареющий Славный Малый, которому далеко еще до настоящей старости. У него есть жена и сын-студент, который сейчас далеко.
Вы только не думайте, что он глуп! Хотя, кто знает…Глядя на него, думаешь, что не ум – самое главное в человеке.

У этого – есть документ, удостоверяющий его Личность – старые катушки. Они были новыми, как и их владелец, когда он впервые услышал у друга на какой-то вечеринке Голос. И он записал Голос на эти катушки. И слушал их, и говорил мало: «Да, это так. Все правда, это здорово!» Катушки крутились легко, а жизнь – трудно, хотя и то, и другое – одинаково неудержимо быстро. И так же, как и катушке, жизни можно было сказать: «стой!» - но тогда она переставала звучать. Человек не понимает музыки, ему медведь на ухо наступил, но он не может выносить тихую, беззвучную жизнь. У него громкий грубый голос, и когда он начинает на кухне разговаривать с друзьями «за жизнь», соседи стучат в стену и просят потише, а потише не получается, потому что жизнь совсем не тиха. Живет, как и орет, он нестерпимо громко. За это хорошо знаком с милицией, да речь не об этом.

Совесть его похожа на парус корабля, плавающего по морю, среди черных пароходов: она вся там и сям заляпана сажей и загажена чайками, и все-таки белее, чем пароходная труба, потому что она – парус, но не может быть белоснежной, когда кругом столько пароходов и чаек.
Это сравнение мне нравится, но оно не совсем верно. Парусники не так шумны, как пароходы, а наш знакомый – ох как похож на пароход в этом отношении. Он из тех, кого не устраивает недосказанность, он хочет знать всю подноготную, и любит лезть на рожон.
Он не склочник, просто так воспитан. Селекция двадцатого века, направленная на отстрел громких и разведение тихих, его почему-то не коснулась.

Таких, как он, немало. Но и не очень много. Вот почему, даже в компании друзей он слывет Чудаком, вот почему так полюбился ему Голос.
А Голос этот, надо сказать, полюбился многим. Как любят Голос тихие! «Тихие, вы любите Голос?» «Любим!»

Тихие, слушали Голос, злорадно хихикая: «Эк он! Сказанул! А!» - входили они в азарт, как на футболе. Честные тихие – самое несчастное племя из всех – мучились, слушая Голос. «Один в поле не воин, - грустно повторяли они. – Пропадет! Что за проклятое время…» Не очень честные тихие радовались, что Голос отпоет, отмолит их грехи и боль, выкрикнет все то, что пекло тихим печенки, но в то же время они, тихие, останутся целы и в тепле.

Наш – мало чем мог помочь Голосу. На том свете – хотя мы в тот свет верить не привыкли – ему зачтется хотя бы то, что он вместе с Голосом орал.
Орать он начал смолоду. И получал за это «по шеям», и даже к этому привык. Такая уж жизнь у всех громких, но они, громкие, - спросите у любого громкого, - если только у вас есть такой на горизонте – согласится ли он поменять свою громкую жизнь на тихую? Могу поспорить на что угодно, что цензурными словами громкий не обойдется.

Жизнь изменилась. Нет, что вы, совсем не надо лупить в барабаны! По-прежнему хватает вони, глушителей и кастетов. И все-таки в том, что глушителей стало меньше (не намного, а вони и кастетов вообще меньше не стало), повинны именно громкоорущие, те, кто выжил и не спекся, вроде нашего Славного Малого. Их увешали гирляндами цветов, поцеловали, запачкав помадой их грубые рожи, поставили лицом к их заветной цели, дали пинка и крикнули: «Улюлю!» А сами еще постоят-посмотрят, как будут громкие биться на Калиновом мосту с врагом невиданным. «Когда легкие громких впитают всю вонь, а в их ребрах и черепах застрянут все кастеты, пойдем вперед и мы» - говорят тихие. Но если в этой свалке громкие победят, вы увидите, что будет: тихие тихо сядут, как птички на ярмо вола и скажут: «И мы пахали!» А если громкие погибнут, тихие скажут «Во-первых, мы предупреждали, а во-вторых, вечная слава героям». Нет, тихие вперед никогда не пойдут. Потому что они никогда не знают, где перед. Это знают только громкие, это их рубеж, их стихия, они там живут и умирают. И пока существует мир, тихие будут звать вперед, а громкие и без того будут уже там, может быть, вопреки этим призывам. Каждый миг боя уносит по одной луженой глотке. Но когда не останется ни одного громкого, вот тогда-то и настанет давно обещанный нам конец света.

Сегодня у Славного Малого радость – приехал сын. Большой и несуразный юноша с грубым красным лицом и маленькими отважными глазками в белесых ресницах. Он наелся домашней стряпни и отдыхает, растянувшись на диванчике, закинув руки за голову. Славный Малый сидит рядом.
– Батя, давай врубим старые катушки, - просит сын.
Батя тут же исполнит его просьбу, и над всем домом воцаряется Голос.
Соседи опять застучат в стену: зачем же так громко, у них тоже есть свой Голос, захотят – включат, а сейчас они хотят смотреть телешоу.

Но у Славного Бати свои взгляды на жизнь: как же можно Голос включать вполголоса?
И голос звучит так, как должен звучать. У того, кто поет, рвутся голосовые связки, так пусть же у тех, кто слушает, рвутся барабанные перепонки.
А вы заметили, что громче и чище Голос звучит именно со старых катушек? Потому что с них он разговаривает с товарищами по оружию, друзьями и братьями. Они орали, как ни пережимали, как ни прикручивали звук. К тому времени, как тихие заимели Голос на пластинках и кассетах, Голос уже осиротел.

Но Голос рвет жилы старых катушек, он живой, когда звучит именно с них, одной кровью и одной верой со всеми громкими. Магнитные ленты обвивают громких, как вены, по которым, грохоча, катится правда – пароль всех громких. «Громкие хоть каких-нибудь стран, мать вашу, объединяйтесь!» Они рвутся, но упрямо склеенные, продолжают крутиться и гнать, как по корням и стеблям, соки сил для новых громких.

Старым катушкам можно было бы поставить памятник, только ни к чему – они живы, пока звучат, а когда замолчат – о них не грешно будет и забыть.
Старые катушки не стремятся ласкать ваш слух, они жестоки, как зимний ветер. Или вы подставите этому ветру лицо и грудь, или… Или слушайте что-нибудь другое.
– Батя, а я тебе новые записи привез. Послушаем завтра? – говорит Сын Славного Малого.
Батя кивает. Время идет вперед. Лишь тихие могут всю жизнь лить слезы на могилах. Громкие своих павших не забывают и чтят, но в бою нужен живой барабанщик и живой знаменосец, пусть он даже в чем-то хуже старого. Главное – это знамя громких над Калиновым Мостом, бой барабана и Голос. И Батя завтра с утра врубит новые записи, привезенные сыном, и вовсе не из любопытства и не из высоких педагогических соображений. Просто Славному Малому крупно повезло – его сын – одной с ним породы. А записи стареют быстро. И новые кассеты и диски громких не устаревают, - нет, они лишь становятся Старыми Кассетами и Старыми Дисками. Бой продолжается. А сегодня, сейчас, звучит Голос со старых катушек на радость всем честным и громким людям.

А у дельфина взрезано брюхо винтом,
Выстрела в спину не ожидает никто,
На батарее нету снарядов уже,
Надо быстрее на вираже.
Но – Парус, порвали парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!
……………………………….
Многие лета тем, кто поет во сне,
Все части света могут лежать на дне,
Все континенты могут гореть в огне,
Только все это не по мне!
Но – Парус, порвали парус!
Каюсь! Каюсь! Каюсь!

Назад | На главную

џндекс.Њетрика