Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

5 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА
(четверг)

В ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА» СОСТОЯЛОСЬ ЗАСЕДАНИЕ

 

ДЖОНАТАН ФРАНЗЕН:,

поправки к модернизму

https://www.corpus.ru/files/events/sovremen-amerik-literatura-dzhonatan-franzen.jpg

ВЕДУЩАЯ – Татьяна Александрова

ДЖОНАТАН ЭРЛ ФРАНЗЕН – американский писатель-романист, эссеист. Родился 17 августа 1959 года в Чикаго, штат Иллинойс, рос в штате Миссури, в пригороде Сент-Луиса. Во время учёбы в Суортмор-колледже получил стипендию фонда Фулбрайта, позволившую ему получить образование за рубежом, некоторое время провёл в университетах Западной Германии.

В 1988 году опубликовал первый роман «Двадцать седьмой город», но мировая известность к писателю пришла после публикации третьего романа «Поправки» (2001), в котором описана жизнь американской семьи из среднего класса. Книга разошлась миллионными тиражами, была переведена на 35 языков и до сих пор является одним из самых продаваемых бестселлеров XXI века.

В центре следующего романа – «Сильное движение» (1992) – неблагополучная семья, используя сейсмические события на американском Восточном побережье как метафору землетрясений, Франзен описывает события, которые происходят в семейной жизни.

Четвёртый роман – «Свобода» (2010) – закрепил за Франзеном титул великого американского романиста, поставив его в один ряд с классиками американской литературы. По мнению литературных критиков, «мало кто из современных авторов столь прямо поднимает вопросы морали и нравственного выбора и столь умело сочетает острую сатиру с любовью к своим персонажам».

В 2015 году вышел последний роман писателя – «Безгрешность», в центре истории – жизнь молодой американки, которая не знает, кто её отец, и намеревается раскрыть его личность. Повествование простирается от США до Южной Америки, от послевоенной Восточной Германии до краха Берлинской стены. В настоящее время роман находится в процессе экранизации.

Помимо романов Франзен занимается переводами и написанием эссе, является постоянным автором журнала «New Yorker». В 2014 году в издательстве «Corpus» вышла книга «Дальний остров», куда вошли очерки и эссе, опубликованные Франзеном в период 2002-2011 гг. Эти тексты – своего рода апология чтения, размышления автора о месте литературы среди ценностей современного общества, а также яркие воспоминания детства и юности.

Джонатан Франзен – лауреат многочисленных премий, в том числе премии Американской академии (2000). В 2002 году номинировался на Пулитцеровскую премию. За роман «Поправки» писатель удостоен самой престижной литературной награды США – Национальной книжной премии (2001). В настоящее время писатель живёт в небольшом городке в Калифорнии, куда переехал из Нью-Йорка.

Книги Джонатана Франзена:

  • «Двадцать седьмой город» / «The Twenty-Seventh City» (роман, 1988)
  • «Сильное движение» / «Strong Motion» (роман, 1992)
  • «Поправки»/ «The Corrections» (роман, 2001)
  • «How to Be Alone» (эссе, 2002)
  • «The Discomfort Zone: A Personal History» (эссе, 2006)
  • «Свобода» / «Freedom» (роман, 2010)
  • «The Kraus Project» (эссе, 2013)
  • «Безгрешность» / «Purity» (роман, 2015)

Источники:
https://ru.wikipedia.org/wiki/Франзен,_Джонатан
http://www.peoples.ru/art/literature/prose/roman/jonathan_franzen/


ДЖОНАТАН ФРАНЗЕН. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:

***
«Для меня свобода состоит из ограниченного выбора. Свобода – значит просыпаться утром и не размышлять целый день о том, кто я, куда я должен идти, что я должен делать, с кем я должен спать. Для меня написание романа и есть высшая форма свободы».

***
«Семья – это единственная вещь в жизни человека, которую он не в силах изменить. Ты можешь покрыть себя с ног до головы татуировками. Вставить в ухо серьгу размером с грейпфрут. Поменять имя и фамилию. Уехать в другую страну. Но твои родители, братья, сестры, дети – это неизменная величина. Современное устройство общества даёт человеку иллюзию того, что он свободен, что он может полностью придумать себя заново. Меня как писателя интересует то, от чего он не может избавиться. Потому что свобода выбора — в конечном счёте всё равно ложь. Но мы ведемся на эту ложь. И опыт семьи – именно то, что может помочь в борьбе с ней».

***
«Если бы мне предложили выучить один язык на выбор, но при этом освоить его мгновенно, как по волшебству – что-нибудь вроде: “Загадай желание, и оно исполнится”, – я бы выбрал русский, чтобы читать Толстого, Достоевского, Чехова и Тургенева в оригинале. Это величайшая литература, эталон художественной прозы, да и драматургии, наверное… Русские писатели будто бы сумели воспользоваться абсолютно всеми возможностями, которые им были даны. После всего, что сделал Гоголь, практически тут же и почти одновременно появляются Толстой и Достоевский – как такое вообще возможно? Оба гиганты, оба разные абсолютно, оба сочиняют лучшие романы из когда-либо написанных. А потом приходит Чехов – и такой: “Чем бы мне здесь тоже заняться?” – и становится величайшим драматургом и создаёт высшие образцы рассказа… Русская литература – это самая прекрасная вещь на свете».


СТЕНОГРАММА ЗАСЕДАНИЯ:

Галина Константиновна Макарова, руководитель клуба «Зелёная лампа»: Добрый вечер, дорогие друзья! Начинаем заседание нашего клуба «Зелёная лампа» и сейчас Татьяна Семёновна зажжёт нашу лампочку…

Татьяна Семёновна Александрова, член клуба «Зелёная лампа»: Зажигаю! Ёлочка гори!

Г. К. Макарова: Я начну, как всегда, с объявлений. 19 апреля у нас будет встреча с Николаем Коротковым и Захаром Шашиным, тему они сформулировали так: «Заповедными тропами сказки: от Руси до Индии и обратно», встреча со странниками, философами и сказочниками, то есть речь пойдёт о сказках. Мы в конференц-зале решили провести эту встречу, потому что нам кажется, что интерес к этой теме будет большой, рассказчики – великолепные! Приходите, пожалуйста. А в мае мы ждём Валерия Михайлова, это довольно известный писатель, не так давно в серии ЖЗЛ у него вышла книга о Заболоцком, нам это особенно интересно. Книжка у нас в библиотеке есть, жаль, мало экземпляров, но до мая можно успеть прочитать.

Это всё, что я хотела сказать. А сейчас, Татьяна Семёновна, пожалуйста, мы ждём Вашего выступления с огромным вниманием.

Т. С. Александрова: Друзья мои, сегодня наше очередное заседание я хочу посвятить продолжению одного разговора, который начался здесь около двух лет назад. Для меня он был очень интересным и значимым и до сих пор в душе моей остался неоконченным. Если кто-то был на том заседании, о котором я говорю, оно было посвящено Питеру Акройду, – то помнит, что тогда зашла речь о постмодернизме и я высказала мысль, которая меня в тот момент жгла: «Почему слово постмодерн отпугивает читателей?». Я часто слышу эту фразу, в том числе, в этих стенах прямо у стойки абонемента: «Постмодернизм? Нет, это я читать не буду!». Причём это говорят не те люди, которые боятся сложной формы, это говорят филологи! В этом надо разобраться, ведь просто много букв – это не повод отказываться от чтения книг, о которых, например, известно, что они хорошие, глубокие и авторы известные. Я всё продолжала и продолжала над этим думать… Как известно, на ловца и зверь бежит, и поэтому я с большой радостью могу сама себе оппонировать сегодня и рассказать о том, что приходит на смену постмодернизму. И обрадовать всех, кому постмодерн не нравился, кого он раздражал, кого он бесил, кто отказывался от чтения книг, слыша, что это постмодернизм. Ну, боролись… И я вас поздравляю – напоролись! Сегодня речь пойдёт о писателе, который воплощает в себе черты представителя следующей волны – это метамодернизм. Думаю, что это будет легче и многим понравится. Возможно, кому-то не понравится Франзен, но я считаю, что метамодернизм – это такое светлое веяние и, если мы немножечко попривыкнем к нему, то заметим, что он уже здесь: в дверь не стучался, но уже пришёл!Те, кто это явление исследовали, называют Джонатана Франзена одним из тех, кто не просто смену этих формаций отразил, он уже и есть готовый, целый, беспримесный метамодернист.

Итак, очень-очень грубо, совсем-совсем непрофессионально, но всё-таки скажу, что постмодерн – это мироощущение, которое воплощает в себе шок человечества после эпохи великих потрясений Первой и Второй мировых войн, когда и художник, и его аудитория столкнулись с невозможностью говорить, выражать свои мысли и чувства на прежнем языке, прежними образами. Такое впечатление, что всем было настолько больно, все были настолько дезориентированы и убиты тем, что только произошло, что искусство стало совсем другим. Вот тогда и возникли такие концепции, как «смерть героя», «смерть автора», «конец истории»… Но, когда человечество пришло в себя, стало ясно, что никто не умер, что автор жив, читатель жив, история продолжается… Апокалиптические настроения, может быть, и остались с нами, потому что мир светлее не стал, он стал ещё более грозным, но просто сидеть, раскачиваться и выть нельзя, надо пытаться осмыслить жизнь деятельно, активно, предлагать какие-то решения, анализировать личность, поступки, а самое главное, – говорить на человеческом языке. Поэтому метамодернизм – это новая волна, которая пытается вернуть то, что было. Ведь что такое модернизм? Мы знаем, что модернистские романы – это вот такие толстые тома, это поздний Толстой, это Томас Манн, это скандинавский модерн, это русский Серебряный век. Это ощущение драмы, предчувствие беды, но в то же время описание сложного героя в сложных обстоятельствах, неблагостное, тревожное, но очень внимательное к понятному выражению. То есть модернистским произведениям, так скажем, нужен читатель. Когда писатель-модернист обращается к читателю, он видит в нём соавтора, то есть постмодернист играет, а модернист рвёт на груди тельняшку и говорит: «Послушай меня, тут такое делается!». Может быть, я выразилась излишне эмоционально и излишне образно…

Саму концепцию, манифест метамодернизма, можно посмотреть, он датирован 2010 годом, но речь об этом идёт ещё с 70-хи, уж точно, с 90-х годов прошлого века. Термин ввели два голландца – Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер, но я позаимствую определение Дмитрия Быкова, оно более приблизительное, зато на человеческом языке.

«Метамодернизм – это другой выход. Это как бы более сложный модернизм, возврат к модернизму – как я думаю, искусственно прерванному, искусственно абортированному в 20-е годы, – возврат к модернизму в условиях массового общества. Главными фигурами метамодернизма считаются [Джонатан] Франзен и, конечно, мой большой любимец Дэвид Фостер Уоллес. Конечно, там наличествует ирония, но, в общем, это серьёзное и даже трагическое отношение к жизни. Бесконечная сложность, усложнённость; сетевая структура повествования; свободное плавание во времени; неоромантические установки, то есть установки на совершенство одинокого героя, на отход от толпы, на определённую контрадикцию с ней, наверное. Это интересная концепция. Я, в общем, за метамодернизм, то есть за новых умных, грубо говоря. Я за то, чтобы постмодернистское время как можно скорее закончилось. Да и его, по-моему, не было».
(Дмитрий Быков, программа «Один» 28 августа 2015 года)


Один из пунктов, по которому постмодернизм и метамодернизм категорически расходятся, пожалуй, даже две таких вещи, которые мне показались очень важными, это, во-первых, ирония. Сейчас метамодернизм характеризует постирония. То есть нельзя всё время трунить, нельзя какими-то вещами играть, серьёзнее надо быть! Это новая серьёзность. Вообще в метамодернизме приставка «мета» – от греческого термина «metaxis» (колебание), колебание от абсолютной серьёзности до абсолютной иронии, но сейчас уже чаще от иронии вообще отказываются. Во-вторых, в метамодернизме словесной эквилибристики меньше, слово имеет значение, слово произносится не ради того, как хорошо оно звучит и как с ним можно затеять прекрасную словесную игру, слово должно значить, слово должно дойти до читателя. И всё это называется немножечко странно – «новая наивность». Я это для себя определила так: человек, который рисует карту, понимает, что земля круглая и карту, нарисованную на листе бумаги, он на глобус не натянет никак, любое изображение чего-либо условно, но человек, который рисует карту вот в этом мироощущении метамодернизма, заставил себя забыть, что это невозможно. Новая наивность даёт художнику почувствовать, что понимание и возможно, и нужно, и желательно, поэтому эти книги такие толстые. Они такие толстые, потому что человек надеется нам что-то рассказать, объяснить и пояснить, до нас достучаться, он не просто с нами поиграл. Это именно тот случай, когда Франзен рвёт на груди тельняшку.


Татьяна Александрова, Анна Пронина, Юлия Резник

Ещё одна черта, которая из модернизма идёт в метамодернизм… Тот, кто, как и я, обожает Томаса Манна, знает, что у него посреди повествования вдруг может разверзнуться рассуждение о естественных науках, о музыке или о чём-либо подобном на несколько страниц. Это объяснимо. Дело в том, что говорить, описывать героя, его внутреннюю жизнь, мотивы его поступков можно, включив в этот образ всё. То есть мы действуем под натиском чувств, желаний, страхов, но в то же время у нас в головах сидит религия, политика, реклама, то, что нам вчера рассказали, кулинарные рецепты, всё-всё-всё… И это всё на нас влияет. Поэтому у метамодернистов – и у Франзена, и у Уоллеса, и у Пинчона – может подобное разверзнуться посреди повествования на две-три страницы, надо просто набраться терпения. Какой-нибудь герой будет нести всю эту пургу, но это всё нужно для того, чтобы мы почувствовали что-то, что автор хотел, чтобы мы почувствовали. Например, у Джонатана Франзена периодически вылезают рассуждения об экологии, о политике (пожалуй, об экологии и политике больше всего), об интернете, о цифровом мире (особенно в «Пьюрити»), о журналистике, о чём угодно. Его не уймёшь, потому что он считает, что это также важно, как перипетии любовные, приключения, похождения и прочие разные краски.

Сейчас немножко о Франзене. Он родился 17 августа 1959 года в Чикаго, периодически ездил по Америке, с места на место переезжал, сейчас везде написано, что он живёт в Нью-Йорке, но это неправда. Он живёт в каком-то маленьком городке в Калифорнии, из Нью-Йорка уехал, потому что ему там стало народу много. У него рыжие волосы и бешеный характер. Очень интересно и ярко о нём написала Анастасия Завозова, которая перевела «Щегла» Донны Тартт, многие из вас этот роман читали. Рассказывая о Франзене, она говорит, что российскому читателю повезло, он не знает, кто такой Франзен, когда берётся читать его книги. А в Америке он уже такую репутацию приобрёл, что любой читатель через эту репутацию продирается. Он везде находит повод для скандалов. Что ни скажет парень – везде разразится, как сейчас говорят, хайп. Причём он не старается, он просто такой вот прямодушный, откровенный, иногда грубый. Он из тех мужчин, которые иногда могут изречь мудрость, поступить правильно, продемонстрировать терпение, силу воли, сдержанность, а иногда могут стол перевернуть. Вот он такой. Анастасия Завозова пишет, такое впечатление, как будто на все свои интервью он носит с собой вентилятор, чтобы сразу он этот вентилятор включал и все на этот вентилятор бросали свои инвективы. Феминистки его готовы вздеть на вилы, ну, мне приятно представить себе Франзена на вилах, но не настолько, чтобы это произошло в реальности (смеётся).

Он профессионально очень необычно развивался. Как у нас часто бывает? Человек молодой хочет писать, ему говорят: «О чём ты можешь написать? Поработай-ка ты журналистом, узнай жизнь!». У Франзена получилось всё наоборот, он сначала был писателем, добился известности, потом стал печататься в журнале «Нью-Йоркер». Это очень респектабельный еженедельник, туда Сэлинджер пробивался много лет, а Франзен там работает! Не просто печатается, он там колонки ведёт! В общем, в Америке это фигура культовая. Например, Николай Александров, литературный критик и публицист, сказал, что Франзена водрузили на опустевший пьедестал Фолкнера.

К нынешнему моменту у Франзена вышло пять романов, несколько книг эссе, две книги переводов с немецкого, потому что по образованию он германист. Ещё одно высшее образование он получил в Берлине, где прожил несколько лет, это, наверное, заметили читатели романа «Безгрешность»/ «Пьюрити». Сейчас он с удовольствием работает как журналист, эту профессию любит и считает её очень нужной, едва ли не более нужной, чем профессия читателя. Но как он работает?.. Я не понимаю лично… С таким-то характером. Я читала его интервью и по-русски, и по-английски и у меня было такое впечатление, что с ним и разговаривать-то некоторые люди боятся. Боюсь произнести эту фразу, но иногда у него словно «попадает вожжа под хвост», а временами он очень спокойно дело говорит. Одни интервью читаешь, и такое впечатление, что его будто горчицей намазали, его раздражает всё. А в другой раз не очень тактично наш российский журналист к нему прикапывался: «Почему у “Пьюрити” такой же эпиграф, как у “Мастера и Маргариты”? Вы что, не знали? Зачем Вы его взяли?». Франзен растерялся и сказал: «Я знаю “Мастера и Маргариту”, я очень люблю эту книгу, просто забыл…». Но опять же думаешь, а что, приватизировали что ли этот текст? Как можно запрещать брать эпиграф из Гёте?

Франзен очень молодым женился, долгое время этот брак существовал. Его жена, Валери Корнелл – писательница жанра фэнтези. Печальная коллизия: молодая пара жила вместе и каждый пытался написать свой великий роман. Сначала шансов было больше у Валери, а потом всё-таки Джонатан её обошёл,издал и один, и второй роман. Валери обиделась, но, видимо, к тому и шло. Они очень мучительно разводились, и очень это дело ему далось кроваво. Я понимаю, что жена писательница – это непросто, но это его, видимо, не настолько испугало, потому что сейчас он официально не женат, но опять живёт с писательницей. И эта писательница, Кэтрин Четкович (у неё славянская фамилия), видимо, не ревнует его к славе.

У него очень милое хобби, называется бёрдвотчинг / birdwatching – наблюдение за птицами. Он путешествует по всему миру с биноклем, это называется сейчас– интеллектуальный туризм. Богатые люди берут за свои деньги у учёных-орнитологов задание: в каком-то районе мира сидеть в лесу или на побережье и наблюдать, сколько раз птицы пролетели, сколько раз они сели, что поклевали, как хвостиками повертели – всё это они заносят в дневник. Они вносят вклад в науку, расслабляются, медитируют и приносят пользу. И вот один из таких бёрдвотчеров – Франзен, он даже работу написал про птиц Средиземноморья.

Ещё у него одна странность: он не любит интернет, очень подозрительно к нему относится, его офис в Нью-Йорке, в котором он работал, был обит звукоизолирующим покрытием, в нём не было ни телефона, ни интернета. Он запирался изнутри, как в камеру залезал, а самое главное, он ещё и глаза себе завязывал, печатал вслепую. Он сказал: «Я хочу, когда я работаю, освободиться от всего, в том числе и от себя самого». Ну, как можно печатать вслепую? Наверное, надо клавиатуру так хорошо знать. Видимо, он не доверяет наличию у себя интернета: вдруг он воспользуется им и куда-нибудь полезет?

Что ещё про него интересного можно сказать… Он очень дружил со своим старшим собратом писателем Дэвидом Фостером Уоллесом, которого считают ещё большим метамодернистом, чем Франзен. Уоллес покончил собой, после этого Франзен, который совсем уже было переквалифицировался в журналисты, вернулся и написал роман «Свобода». Уоллес – один из его ориентиров, так скажем, учителей. Ещё Пинчон.

Франзен очень любит русскую классику и везде об этом говорит. И один из его странных ориентиров – это Кафка. Журналист Сергей Кумыш брал интервью у Франзена и, когда зашла речь о русской литературе, он ему сказал: «А Вы знаете, что в России все люди делятся на поклонников Толстого и поклонников Достоевского?». Франзен ответил: «Я их читаю в переводе, русского языка не знаю и не вижу противоречия между Толстым и Достоевским вообще, потому что я их читаю по-английски. Простите, но я не буду говорить, за кого я – за Толстого или за Достоевского. И у нас тоже такое есть, у нас все делятся на любителей Хемингуэя и на любителей Фолкнер». Тогда Кумыш его спрашивает: «Вы за Хемингуэя или за Фолкнера?». Франзен сказал: «За Фолкнера».

Я очень коротенькую цитату зачитаю, а потом уже перейдем к его книжкам.

«Я чувствую себя членом некоего единого, обширного виртуального сообщества, с другими членами которого, большей частью уже умершими, вовлечен в динамические взаимоотношения. Как и во всяком сообществе, у меня там есть и друзья, и враги. Я прокладываю себе путь в те уголки мира художественной литературы, где в наибольшей степени чувствую себя как дома, среди друзей, в безопасной и вместе с тем провокативной обстановке.

Прочитав достаточно книг, чтобы понять, кто мои друзья — тут-то и сыграл свою роль активный отбор молодым писателем тех, чье «влияние» он хочет испытать, — я действую, преследуя наши общие интересы. Тем, что я пишу и как пишу, я борюсь за своих друзей и против врагов. Я хочу, чтобы как можно больше читателей оценило блеск русских писателей XIX века; мне все равно, любят ли читатели Джеймса Джойса; и моя работа — активная кампания против того, что мне не нравится: против сентиментальности, повествовательной вялости, переизбытка лиризма в прозе, солипсизма, потакания своим слабостям, женоненавистничества и других форм зашоренности, склонности к стерильным играм, прямой дидактичности, морального упрощенчества, ненужной затрудненности, информационного фетишизма и так далее».

(Из лекции Джонатана Франзена об автобиографической литературе)


Вот против чего Франзен. И сейчас чуть-чуть о его книгах. Мы сегодня будем говорить о трёх его романах и, может быть, об эссе, если кто-то их читал, потому что интересные эссе у него есть. Например, «Интервью со штатом Нью-Йорк, как если бы он был бы женщиной»,– одно название чего стоит. Есть ещё автобиография его, которую очень хочу почитать, называется «Зона дискомфорта». А так – романы «Поправки», «Свобода» и «Безгрешность», которую я упорно пытаюсь называть «Пьюрити». И не потому, что я так хорошо читаю по-английски, я плохо читаю по-английски, просто это имя главной героини, которую взяли и перевели как Безгрешность.

Юлия Наумовна Резник: Чистота ещё…

Т. С. Александрова: Безгрешность, чистота, непорочность…
Я читала две диссертации, которые касаются творчества Франзена, его вещи там определяют как смесь семейной саги и социального романа. Социальный роман – это самая лучшая форма для того, чтобы нарисовать картину современного общества. Романы эти полифоничны, многолюдны, там сложный сюжет, как правило, и присутствуют вещи, которые метамодернист не счёл бы обязательными для своего повествования. Например, «Свободу» называют энциклопедией американской рок-музыки и телевидения. Лично я прочитала и даже не заметила этого.

Первый его роман «Поправки» наши писатели, профессиональные читатели и критики восприняли как гениальный. То, что Франзен – писатель уровня Толстого, сказал Захар Прилепин. То, что «Поправки» – это гениальная вещь, прыжок выше головы и нечто небывалое, сказал Дмитрий Быков. Вот вообразите: Захар Прилепин и Дмитрий Быков, такие разные, что просто рядом ставить страшно, а оба говорят, что Франзен – это что-то. После чего Прилепин о Франзене вообще больше не говорил, а Быков сказал, что «Свобода» – хорошая книга, но несколько слабее, а «Пьюрити» – немного эклектична, и вообще Франзен пишет о Германии, как если бы (и тут Быков немножечко свалял дурака) он не был в Германии, а просто посмотрел фильм «Гуд бай, Ленин!». Вот такой уровень. Пришлось его разочаровать, и он больше такое не повторял, характеризуя Франзена, а «Пьюрити» критиковал уже с других позиций. Франзен жил в Германии как раз в тот момент, когда там…

Ю. Н. Резник: Учился он там…

Т. С. Александрова: Да, учился в те годы, когда там происходило драматичнейшее слияние двух стран, которое вылилось в болезненные коллизии для большого числа людей и в ГДР, и в ФРГ. Это нам со стороны кажется, объединились – и всё сразу стало хорошо, настало счастье. Ничего подобного.

Франзен критикует общество потребления, тут так и хочется сказать некрасивое слово – «потреблятство». То, как он относится к миру вещей, который буквально заедает всё живое, всё человеческое, – об этом почти во всех его книгах. И в «Поправках», и в «Свободе» нет ни одного героя, который был бы однозначно положительным, и ни в одной книге нет ни одного злодея, который был бы однозначно отрицателен. Таков подход. Кто привык примитивно, обобщенно судить и задаётся вопросом «А чему писатель учит?» А чему он может учить? Он показывает, что любая крайность чревата проблемами, а он крайности и рисует. И вот из этих ярких красок, из этих крайностей в совокупности рождается картина большого разнообразия, умеренности некоторой статистической. И в тоже время – кровавой правды жизни. Кровавой, потому что проблемы, которые он описывает, они – актуальны, они болезненны...

Когда я читала «Поправки», у меня болела и умирала свекровь так же, как это происходило в книге с Альфредом. И это было так больно, что Франзен мне помог мои чувства структурировать. Вот это старение, которое просто не поддаётся никакому удержу… В общем, меня эта книга в какой-то мере спасла, помогла мне это дело изжить, потому что… лютому фашисту не пожелаешь.

Когда я читала «Свободу», я размышляла о том, что людям приходится платить непомерную цену за то, чтобы добиться материального благополучия, вообще о бизнесе, о том, как наживаются состояния. После «Свободы» Франзена я начала жалеть богатых! Сколько бы мне ни говорили, что богатые тоже плачут, – не верила я вот. Но я поняла это, прочитав «Свободу». Во-первых, Франзену всех своих героев жалко, без исключения! У него нет таких, которых не было бы жалко. И только в третьем романе у меня возникли небольшие взаимные непонимания с этим автором. Может быть, я просто с ним не попала в резонанс. Например, я совершенно не технофоб, я абсолютно не боюсь интернета, я не боюсь, что человек может потерять себя в сетях, раствориться в фейсбуке, и мне вот это кликушество кажется совершенно излишним. И второе, какие у меня есть претензии к Франзену, минимальные, в «Безгрешности»: Франзен признаётся, что у него всегда были сложные отношения с матерью, у него просто какой-то паноптикум матерей-чудовищ! Там все мамы (а в «Пьюрити» их несколько) – одна одной ужаснее. Я думаю: «Господи, ты вообще нормальных матерей не видел что ли?». А потом я поняла ход его мысли: любовь материнская, как любое сильное чувство, оно человека проявляет, как ветер, который надувает парус, и когда парус надут, становится ясно, какие на нём пятна, какие на нём заплатки, дырки, из чего он сделан… Но мне кажется излишним сгущением эта его мысль, что матери –это какое-то хтоническое зло. Я этого не вижу в жизни вокруг себя, хотя, конечно, есть всякие чудовищные люди.


Татьяна Александрова

Ирина Николаевна Крохова: Вот Вы сказали, что он не берёт ни хороших совсем, ни плохих… Это как сочетается?

Т. С. Александрова: У его матерей – сложные характеры, у них есть много хорошего, но в отношении к детям – они просто какие-то монстры. Один монстр, мама Пьюрити, ребёнка просто душит в объятиях, своей любовью весь мир вокруг неё поглотила. А есть мама – совершенно ужасная, бабушка одного из главных героев, мать немки, которая там убегает с американцем из Западного Берлина. Это вообще что-то такое… она ребёнка буквально со свету сживает. В романе есть единственная нормальная женщина взрослая, приличная, и то она не мать. Она ведёт себя как мать, но она не мать, видимо, поэтому и ведёт себя нормально. Такое впечатление, что матери – это какие-то неразумные звери, которые что ни сделают, а всё своему ребёнку во вред. Лично мне кажется, это перебор.

Мне было приятно, интересно узнать, что роман «Безгрешность» в скором времени будет экранизирован в сериал. Самого жуткого героя, которого зовут Андреас Вольф – это такой не то Ассанж, не то Сноуден, а некоторые люди, которые очень не любят Навального, говорят, что Навальный, но я к Навальному так не отношусь, поэтому пусть это будет Ассанж – так вот это чудище морское играет Дэниел Крейг. Это уже кое о чём говорит, о том, каковы злодеи франзеновские, их может играть Джеймс Бонд!

Ю. Н. Резник: А первые книги не были экранизированы?

Т. С. Александрова: Я не нашла, честно скажу…

Ю. Н. Резник: Мне кажется, по «Поправкам» можно снять фильм.

Т. С. Александрова: «Поправки» я побоялась бы смотреть, но «Безгрешность» – без вопросов. Авторы сериала сейчас решают вопрос, где взять Восточную Германию? Заново строить придется, её уже нет!

Реплика из зала: У нас! (Смех в зале)

Т. С. Александрова: Пустят его к нам! После того, как он нарисовал Восточную Германию, к нам его не пустят! А там ещё он и насчёт России пошутил - у нас чересчур обидчивые люди, могут ведь и обидеться! Он задел чувства, так скажем. Что он там сказал? Одна из героинь, журналистка, расследует кражу муляжа стратегической атомной бомбы: с завода по производству этих боеголовок спёрли учебный муляж! Ради прикола потаскали его на машине по какому-то маленькому городку или деревеньке, на этой бомбе даже какая-то пара любовью позанималась... Утаскивание этой бомбы показало, насколько уязвима охранная система. Как раз дочитывала я этот роман, когда в Кемерово пожар случился… В общем, разгильдяйства очень много там. И вот эта журналистка расследовала, как вообще такое могло быть. О том, что это муляж, знали очень немногие, и раз можно спереть муляж, значит, можно спереть любую бомбу. Если бы какие-то пьяные обормоты сперли атомную бомбу, это могло бы быть вообще нечто чудовищное, и такое возможно. Один из информантов этой журналистки Лейлы говорит: «А мы не боимся ядерной войны с русскими. Мы перестали бояться». Она спрашивает: «Почему?». Он отвечает: «Помните, были бандиты в 90-е годы, русские бандиты, мы все их боялись. А сейчас они пришли все к власти и мы бояться перестали. Они там порядок наведут!». Но Франзен, он же как маятник, и его тут же в другую сторону качнуло. Этот сливщик Андреас Вольф под конец медленно сходит с ума и совсем уже теряет всякое представление о том, что можно и что нельзя. Он ведёт себя всё хуже и хуже, все гаже и гаже, сливает всех, предает гласности информацию обо всех, падает всё ниже и ниже. И одна из последних точек его падения, после которой ему осталось только упасть со скалы и разбиться, – он Путина слил журналу «Гардиан». На нём уже пробы негде ставить,а он какой-то компромат про Путина слил газете «Гардиан»!

И вот какой важный момент я ещё не упомянула. Франзен сам говорит: «Люди на мои книги будут обижаться, потому что я не могу сглаживать какие-то противоречия». Он показывает крайности, и значит, велик шанс, что кто-то обязательно будет задет.

Ю. Н. Резник: По-моему, Быков сказал про Франзена, что ему политические вещи хуже удаются…

Т. С. Александрова: Вы представляете, даже Быков сказал, что слишком много у него политики!

Ю. Н. Резник: Политика – это не его…

Т. С. Александрова: Да, однако, в «Свободе» есть момент, когда папа и сын говорят по телефону. У папы большая беда, он с подачи своих работодателей обманывал народ, но не знал об этом. Уговаривал людей продать участки своей земли, чтобы на этой земле сделать заповедник. Кто-то его посылает на три буквы, кто-то баррикадирует на дороге машинами... Он их уговаривает съехать с этой земли, а когда с ними заключены договоры, выясняется, что там будет никакой не заповедник, там будут открытым способом добывать уголь. И его это настолько сшибло, что этот папа, Уолтер Берглунд, вылез на сцену и начал резать правду-матку. Его начали пинать, сломали ему руку, челюсть... А в этот момент его сын занят примерно тем же самым! Его послали куда-то в Южную Америку искать запчасти для военных грузовиков, которые находятся в Ираке или в Афганистане. Запчасти нужны для старых грузовиков, снятых с производства, купи – где хочешь, привези – много. И вот он ищет эти грузовики и вдруг выясняет, что всё прогнило, всё проржавело, всё уже на свалке. И это не запчасти, это не поставка, это одна видимость! Это просто прикрытие, и за это платят дикие деньги. Ему говорят: «На вес, контейнеры грузи и вези!». И тут он понимает, что посреди пустыни у людей сломается машина, а за камнями сидят какие-то бородатые люди, а эти солдаты тоже не по своей воле оказались там, понимает, что эта грязная игра обернётся кровью. Ему становиться страшно. Он обращается к тем, кто его послал искать эти запчасти, и говорит: «Позвольте, но это не запчасти, это какой-то хлам, там всё сгнило, там всё пропало!». А ему говорят: «А если ты будешь об этом болтать, то тебе будет очень плохо». И тогда он набирает телефон отца, с которым не разговаривал несколько лет, и говорит: «Папа, я попал в очень сложную ситуацию». А папа ему отвечает: «Я тоже».

Меня эта сцена совершенно поразила. Вроде ничего такого, два поколения открываются друг другу. Отец говорит: «Сынок, я строил социализм, светлое будущее, и у меня ничего не получилось», а сынок отвечает: «Папа, а я строил капитализм, экономическую мощь и могущество, и у меня ничего не получилось. Вернее, получилось, но что-то такое, что не устраивает никого». Вот когда я эту сцену прочитала, я поняла, что между Россией и Америкой не так много разницы. Чем выше человек забирается, тем страшнее. Спасение от всего этого Франзен видит только в двух вещах: это семья и искусство. Природа для него – это нечто третье, но даже большее, чем первые две вещи, это как бы мерило героя. Если герой любит природу и заботится о ней, это значит, в принципе, он хороший человек. Если герою на природу наплевать, на нём Франзен ставит крест, хотя он, конечно, изобразит в нём много всяких приятных деталей, так уж он устроен.

Что могла, - рассказала, пожалуй, хватит. Давайте теперь, кто что читал, если вы меня потом впустите, я могу ещё во что-нибудь включиться, но, как пойдёт.

Майя Алексеевна Селезнёва: Читали, читали… И знаете, совершенно неподготовленный человек взялся за «Свободу». Это я про себя. Это так было трудно, что я не спала ночами и жаловалась Светлане нашей. Прочитаю так – один вывод получается, ночью вскочу – совсем другие выводы записываются. А на другую ночь – всё наоборот! (смеётся) Вот если бы мне раньше прослушать Ваше видение сегодняшнее, я, может быть, более целенаправленно читала. А я прочла у него, что он обожает нашего Достоевского и Толстого, и решила, что он в классической манере пишет, и так его и воспринимала.


Елена Крохина, Николай Поздеев, Майя Селезнёва

И вот сейчас я понимаю, что я шла вообще-то правильным путём, я этого Уолтера, героя «Свободы», в конце концов поняла правильно. Это отстранение от массы, и на этом Уолтере сосредоточены все проблемы Америки: и сексуальные, и семейные, и политические, и церковные. Вот на церковных мне бы хотелось в конце остановиться.

Вот Вы говорили сегодня о «Свободе», что такое свобода – определения мы не знаем точного, и я решила, что к этому роману надо приделать эпиграф из Николая Заболоцкого, где он рассуждает о гармонии в природе:

Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал…

Стихотворение длинное, но наконец он приходит к выводу:

<…>
И в этот час печальная природа
Лежит вокруг, вздыхая тяжело,
И не мила ей дикая свобода,
Где от добра неотделимо зло.

Читать полностью

Вот это и есть эпиграф к этому роману. Ко все его романам. Ко всей нашей жизни эпиграф, который с библейских времён нам достался!

Т. С. Александрова: Великолепно. Спасибо.

М. А. Селезнёва: О семейных уолтеровских проблемах можно не говорить, но хочу сказать, что эта свобода, особенно сексуальная, им оборачивается такими проблемами, такими депрессиями, что эта бедная Патти годами, месяцами пьёт антидепрессанты и как-то ещё выживает!

И Уолтера избили не просто из-за его выступления, а потому что он сказал о внедрении американской армии в Ирак. Он сказал, что это всё миллиардеры задумали, они это сделали ради тысячепроцентных прибылей. «Я знаю, – говорит он – у меня есть доказательства…». И тогда его начали бить, и, конечно, ухлопали бы насмерть, но его спасает героиня, роль которой мне непонятна. Она его спасает, пролезая между ног, эта его ангелоподобная секретарша, Лалита, – нежная, женственная, но с американским твёрдым характером. У них назревал роман, Патти в это время была в другом месте, они разошлись… И зачем надо было этому Франзену убивать её? Она погибает. Может быть, она таким образом Уолтера приводит в партию? Зачем было эту ангелоподобную спасительницу убивать? Вы поняли это?

Т. С. Александрова: Вы знаете, я тоже думала над этим. Как вариант, я могла себе представить, что, допустим, Уолтер остаётся с Лалитой, а Патти с Ричардом, потому что Вам понравилась Лалита, а я очарована Ричардом Кацем, который вроде бы – Клифф Бёртон из «Металлики», а я почему-то себе представила Ричи Блэкмора. Ведь у него роль тоже интересная, он говорит то, о чём все молчат! Лалита – ангел доброты и нежности, а Ричард – это ангел правды. Все молчат, все всё держат в себе и тут он – как с трубой!

М. А. Селезнёва: А как же Уолтер, который высказал…

Т. С. Александрова: А этот вообще между всеми всё переносит!

М. А. Селезнёва: А Уолтер – герой.

Т. С. Александрова: Да, поэтому Патти в конце концов к нему возвращается.

М. А. Селезнёва: И как она к нему возвращается! По-библейски, почти на коленях! Шесть лет она добивалась чувства всепрощения! Холодный дождь, она замёрзла и на коленях стоит перед дверью в этом заповеднике. Кстати, об этом заповеднике: когда Уолтер потерпел поражение, после избиения шеф ему сказал, что он очень хорошо выполнял свою работу, но зачем-то вдруг ему потребовалось вникать в сущность дела. Представляете? (смех в зале) В этой фразе столько выражено, все противоречия американской жизни – это просто невероятно! Зачем-то ему потребовалось проникать в суть дел, которые он делает! Замечательно! (смеётся)


Майя Селезнёва

Когда Уолтер заинтересовался глобальными проблемами перенаселения, он говорит: каждые три недели в мире рождается семь миллионов человек, их надо кормить, их надо растить; и массу других проблем – асфальтированные дороги, загрязнённые реки, океаны, нефть, уголь, которые мы сжигаем…Получается, что мы сами себя так угрохаем. Как Экклезиаст говорил: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни», и вот Уолтер бросил камень не в кого-нибудь, он бросил камень в Папу Римского, который выступает за то, чтобы население росло – «пусть каждая пара даёт нам десять детей». И что тогда получится? Этот вопрос Франзен оставляет открытым, и у него много таких вопросов.

Т. С. Александрова: Ну, этот вопрос он сам для себя решил также, как Лалита, он сознательно бездетен. Правда, он то ли третий, то ли четвёртый из братьев, и племянников у него много.

М. А. Селезнёва: Ещё я хотела бы сказать об иронии: ирония у него в романе проскальзывает, особенно в моменте, где он, потерпев поражение, сидит, птичек считает в маленьком домике, в заповеднике и воюет с котом.

Т.С. Александрова: Как он вывозил этого кота… (Смеётся)


Татьяна Александрова (Фото В. Подлевских)

М. А. Селезнёва: Дело не в этом, ему просто захотелось улыбнуться немного, мне кажется, Франзен кота здесь просто приписал. А дело в том, что опять же на ум приходят библейские вещи, помните картину Крамского «Христос в пустыне»? И Уолтер также сидел, раздумывая, правильно ли Христос землю сотворил, правильными ли наделил нас правами и качествами? Мне кажется, сам Христос над этим задумывался. (Смеётся) И тут я прихожу к выводу, что Христос благословил войны, это я, конечно, грешу, но такие мысли возникают. Без веры нам никак нельзя, хотя мы против бога. А вы читали «Июнь» Быкова?

Т. С. Александрова: Нет, как раз я занималась подготовкой этого заседания, мне надо было всего Франзена прочитать.

М. А. Селезнёва: Прочтите. Он там же оправдывает Вторую мировую войну. И я с ним согласна.

Елена Викторона Шутылева: Это Вы кощунствуете уже, оправдывая Вторую мировую войну, бесчеловечную совершенно.

М. А. Селезнёва: Вообще-то говоря, да, но для Советского Союза…

Е. В. Шутылева: И что? Для Советского Союза эта война была неопходима… Ну знаете…

М. А. Селезнёва: А Вы прочтите…

Е. В. Шутылева: Мне не надо читать, я при своём мнении останусь, кто бы что ни говорил.

Т. С. Александрова: Ну ладно, давайте к Франзену вернёмся.

Г. К. Макарова: Майя Алексеевна, большое спасибо! Очень интересно!

Е. В. Шутылева: Очень глубоко, настолько, что по-другому на всё это смотришь. Замечательно.

Е. В. Юшков: Дамы и господа, в силу того, что Джонатан Франзен – мужчина, судить вам его… Ну, вы имеете право судить, но вам его никогда не понять, потому что вы никогда мужчинами не были, не будете и прочее. (Смех в зале)

Т. С. Александрова: Спасибо. Мы это примем к сведению. Равно, как нам никогда не понять ни Пушкина, ни Толстого, ни Достоевского, но мы будем по мере сил наслаждаться их творчеством и анализировать их.

Г. К. Макарова: Юлия Наумовна, я смотрю, Вы так капитально подготовились…

Ю. Н. Резник: Да нет… (Смеётся). Я сначала прочитала «Свободу», а потом «Поправки», по сравнению со «Свободой», мне «Поправки» больше понравились и как-то на душу легли. У меня, как и у Татьяны, тоже личные воспоминания, связанные с больным человеком дома. Я хочу показать американское издание романа «Поправки» из нашего бывшего Американского уголка, который перестал существовать, и теперь у нас уже никогда не будет ни «Безгрешности», ни «Свободы» (в оригинале)… Но вот есть «Поправки», первое издание 2001 года. Вот так они издают эти книги. Это эмблема премии «Национальная книга», которую он получил за роман «Поправки».


Татьяна Александрова, Юлия Резник

На обложке напечатаны отзывы об этой книге, отрывки из прессы: «блестящая», «невыразимо жизнеподобна», «превосходна», «всё, что мы хотим от романа»… Пресса и критика американская приняли этот роман с гордостью. Кто-нибудь читал этот роман? Никто… Я вам хочу сказать, что надо это читать, потому каждый человек найдёт в этом романе какой-то отзвук в себе.

Я хотела показать, как они издают книги, как будто специально для библиотек, то есть всё для людей. Вот тут приведены предметные рубрики, которые мы используем, когда описываем книги, они говорят, о чём эта книга. Например, такие темы в этом романе поднимаются: замужние женщины, болезнь Паркинсона, пациенты, родители и взрослые дети, Средний Запад…

Ещё хочу сказать, что одной из черт американской литературы является регионализм, так называемый. Тут мы можем вспомнить Уильяма Фолкнера, который всю жизнь писал о своём юге. Так вот Джонатан Франзен в своих романах пишет о Среднем Западе. Если говорить о Среднем Западе, то это – один из четырёх регионов в США, в него входят двенадцать штатов. Я тут посмотрела, сколько писателей родилось на Среднем Западе – Хемингуэй в штате Иллинойс, Фицджеральд в штате Миннесота, Марк Твен в штате Миссури (кстати, Франзен родился в Чикаго, а провёл он своё детство там же, где Марк Твен, в штате Миссури), в штате Индиана родился Драйзер. Так что Джонатан Франзен просто был обязан стать писателем.

Я так поняла, что люди, населяющие этот Средний Запад, по мнению других американцев, немножко такие простаки, над ними подтрунивают, или подтрунивали, потому что сейчас уже, возможно, всё сравнялось. Об этом же с иронией пишет и Франзен: «Вот бы президентским указом запретить переселение на Восток, заставить уроженцев Среднего Запада вновь ввести в рацион мучное, уродски одеваться и играть в настольные игры, чтобы поддерживать на прежнем уровне стратегический резерв национальной неотесанности…», и в романе мы видим, как переселяются на Восток дети главных персонажей книги.

Средний Запад – это был фронтир, подвижная граница между поселениями колонистов и ещё незанятой территорией. Первыми переселенцами были пуритане из Англии, которых преследовала англиканская церковь. Пуритане – это, в общем-то, радикально настроенные протестанты, но они были трудолюбивые, инициативные, потому что другие люди просто не переселялись бы так далеко, в другую часть света. И фронтир, вот эта граница, она в памяти американцев – воплощение американского духа, духа находчивости, предприимчивости. И герои Франзена – они как раз потомки этих людей. Они были нравственно цельными, семья была для них чём-то священным, и роман «Поправки» показывает разрушение вот этой патриархальной протестантской семьи.

Начинается роман с того, что пожилая пара, Альфред и Инид, которые внешне выглядят вполне респектабельно, собираются в морское путешествие и ожидают на Рождество своих неблагодарных, как считает Инид, детей. Дети давно уехали со Среднего Запада, а Альфред и Инид продолжают жить в городке с вымышленным названием Сент-Джуд. Если грубо сравнивать, то «Поправки» – это такая «Сага о Форсайтах» на современный лад. Это история трёх поколений: отца и матери, трёх детей, и у старшего сына уже есть трое своих детей – мальчики. С этой парой, Инид и Альфред, мы встречаемся в романе, когда они уже прожили большую часть жизни, и всю жизнь между ними не было никакого понимания. Альфред всю жизнь работал на железной дороге инженером-изобретателем и был очень жёстким человеком. Когда-то Инид нашла у него книжку философа-мизантропа Шопенгауэра, который считал, что женщины – это промежуточная ступень между ребёнком и мужчиной, и вот этот Альфред вырос в таком представлении, что женщина должна знать своё место, что её не надо посвящать в какие-то финансовые дела. Он всю жизнь работал, не уделял Инид внимания, и вот, когда он заболел очень серьёзными старческими болезнями, то получилось так, что Инид начала ему мстить. Он уже нуждался в уходе, а она… Ну, вот, например, с больным человеком разве можно было поехать в это морское путешествие? Но так было принято среди её подруг, что они должны путешествовать, что жена должна быть с мужем… Её мечта, американская мечта, о доме большом, о трёх детях воплотилась. Дом этот –большой, с цветущей изгородью, но он разваливается и нуждается в ремонте. Этот дом выступает таким символом их семьи, в которой нет взаимопонимания, в которой все отдалились друг от друга. И вот у Инид появляется желание собрать всех в Рождество, хотя она не верит, что все могут приехать, что младший сын приедет. И всё-таки это Рождество состоялось, они друг с другом увиделись, и все поняли, что они должны внести какие-то поправки в свои отношения, но, к сожалению, поправки иногда уже очень поздно делать. Вот такую историю семьи представляет Франзен в этой своей книге.

Я ещё хочу сказать, что вроде бы это – американская действительность, но настолько много общего с нашей жизнью, что, оказывается, не так уж мы и отличаемся от американцев, просто антураж другой. Скажем, если они принадлежат к среднему классу, то они могут позволить себе какие-то материальные вещи, например, две машины, но это не значит, что у них всё гладко в семье, так же, как и в наших семьях. Разрушена патриархальная протестантская семья (правильно Майя Алексеевна подняла вопрос о религии), и даже пасторы у них стали не те, цитируют Апдайка, как говорит Инид. Короче, все разочарованы. Инид разочарована, что дети не такие, как она ожидала, Альфред разочарован, что он всю жизнь работал, а сейчас вынужден сидеть дома в своём кресле и медленно умирать... Тут ещё знаете, какой вопрос поднимается, хотя он неглавный? Проблема эвтаназии. Герой уже в таком состоянии, что просит младшего сына, чтобы тот помог ему уйти из жизни, но тот, естественно, не может это сделать. В общем, я думаю, что это такой роман, что он у каждого найдёт отклик в душе. Я советую его прочитать, и людям в возрасте, наверное, он даже больше понравится, чем, например, «Свобода».

Г. К. Макарова: Спасибо, Юлия Наумовна.

Е. В. Юшков: Прочитать роман, чтобы с ним поспорить или только ради рефлексии?

Ю. Н. Резник: Зачем спорить? Чтобы поспорить с собой. Может, Вам какие-то поправки в себе надо сделать. Как вы относитесь к своим родным, к родителям, если они живы...

Е. В. Юшков: Поздно уже поправки делать...

Ю. Н. Резник: Вот об этом и роман – надо делать поправки вовремя!

Е. В. Юшков: Ну... знать бы, где упасть...

Т. С. Александрова: Я очень рада, что Юлия Наумовна так развёрнуто и эмоционально рассказала о «Поправках», я чуть-чуть добавлю для тех, кто ещё не читал. Те, кто читал, наверное, согласятся и с Прилепиным, и с Быковым – какая это вещь стоящая. Структура этого романа такова, что… Ну, вот есть сюжет и есть фабула, между ними – разница. Юлия Наумовна рассказала, как это происходило во времени, – кажется, очень мрачно. А читаешь – и там герои то молоды и у них трое ребят совсем маленьких, то автор забегает вперёд, потом снова отбегает назад… Очень динамично и, поверьте, – не оторваться.

Я сейчас вспомнила фразу, которую сказала про Франзена Галина Юзефович, она сказала, что Франзен создаёт шлем реальности. Что такое шлем реальности? Это ты нечто на себя надеваешь, погружаешься в какую-то виртуальную действительность и теряешь ощущение, что это ненастоящее. Я понимаю, почему Франзен пишет не очень много - пять романов для человека, которому пятьдесят девять лет… Он их не печёт, как блины. Чтобы такую вещь выстроить, где вроде бы говорится о болезнях, о смерти, о разобщённости… Вы думаете, это интересно? Это интересно! Не оторваться. Это написано так... Это, как живопись мазками, если посмотреть издали – да, это коричневый цвет, но подойдёшь поближе – там и голубой, и золотой, и всякое-всякое. И вот эти вещи, рассматривая, каждую минуту прочтения этой книги наслаждаешься.

Как всегда, у него замечательная природа. Чувства людей, может быть, в целом сливаются в такой негативный, печальный, угнетённый фон, но каждую минуту много и смешного, и ирония там есть. Вот трое детей Алфреда и Инид. У старшего, Гари, есть такой пунктик: он хочет выглядеть так, как будто он не работает. Тут я сразу почему-то вспомнила, как мало разницы между Америкой и Россией. Там, когда человек поднимается выше среднего класса, уже как-то стрёмно показать, что я хожу на работу, что это тяжело... Как пел Андрей Миронов, «надо жить умеючи, надо жить играючи, в общем, надо, братцы, жить припеваючи», и вот Гари изображает, что он живёт припеваючи. Но ему совсем не припевается, ему очень тяжело. Он подкаблучник, у его детей столько игрушек, что они даже уже радости от них не получают. И вот эта семья, в которой папа делает вид, что он не работает, а на самом деле он всю эту воздушную конструкцию везёт и очень устал. Средний брат Чип – это вообще источник хохм, честно говоря, читать про приключения Чипа – это как читать «Похождения Невзорова, или Ибикус» Алексея Толстого. Это американский аналог.

Ю. Н. Резник: А в какой степени Франзен – Чип?

Т. С. Александрова: Объясню. Он как раз об этом сказал. История изгнания Чипа из университета – реальность, и роман со студенткой, хотя Франзен говорит: «не было романа!». Может, врёт...

Ю. Н. Резник: У них это очень строго.

Т. С. Александрова: Да! Но он не был преподавателем, он был лектором приглашённым, поэтому для него это не было такой проблемой, наверное. Последние дни отца в больнице, где Чип (Чиппер) рядом с ним, и Франзен был со своим отцом, он младший из детей. Потом поездка в Литву, Чип – в Литве, а Франзен – в Германии. Описание умирания социализма…. Тоже люди могут обидеться, сказать, что это описано с издёвкой, что это автор так глумится над нами. Глумится-то он глумится, но он с такой болью это делает... Любой человек, который стал бы описывать наши 90-е, ну, что он бы мог сделать? Его литовские главы – это надо читать… Безработица, написание романов, которые никому не нужны, скандалы с женщинами... Ну, как это не Чиппер? Чиппер. Только Чиппер там наелся каких-то наркотиков, а Франзен клянётся и божится, что он этого не делал. Кто его знает, может, правда – не делал.

Да! Вспомнила. Его спросили про автобиографичность романов, и он сказал, что во всех моих книгах эпизодов, связанных с реальной моей жизнью, наберётся – а книги все три толстые – от силы двадцать страниц, причём не самых лучших. А вот другого брата, Гари, про которого я говорила, он срисовал-таки со своего старшего брата и очень боялся, когда книга вышла, что брат обидится. Через каких-то друзей он с ним связался, брат успокоил его, сказал, что всё хорошо и даже ему позвонил и сказал: «Привет, Джон!» – в семье его зовут не Джонатан, а Джон – «Привет, Джон! Это я, Гари, твой брат». То есть он назвал себя героем книги и, в общем, всё обошлось, голову ему не оторвали. История сестрёнки с её рестораном и с её нетрадиционными отношениями – тоже по-своему трогательная. Дениз мне очень понравилась тем, как она по-настоящему и осознанно предана своим родителям. Она не просто к ним привязана, не может бросить, испытывает жалость... Она их любит. Я, кстати, на Альфреда смотрела глазами Дениз и поняла, что этого героя я просто уважаю. У него уже мозги отказывают, он уже весь распадается… А у него, по-моему, пять или шесть патентов, защищённых на предприятии…

Ю. Н. Резник: А воля к жизни какая! Когда он упал с этой палубы, он одной рукой цепляется… Хотя вроде бы он сколько раз хотел покончить с жизнью, а когда вот эта пришла ситуация, он не мог это сделать.

Т. А. Александрова: Да.

Ю. Н. Резник: Это так описано… Ну, очень!

Т. С. Александрова: У меня столько же патентов, как у Альфреда, и я вопрос решила так же, как и он, так что могу спокойно жить. В общем, Альфред не хочет наживаться на родном предприятии. Его сын старший подбивает: «Требуй с них много денег!». А они хотят за пять тысяч долларов купить его изобретения, хотя все понимают, что они стоят дороже, но Альфред говорит о том, что он всю жизнь служил и будет служить. Он, – как такой стойкий оловянный солдатик. Вот, как у нас,– несгибаемые убеждённые коммунисты-хозяйственники, которые... Уже всё развалилось, всё разворовали, а они по-прежнему бумажки, ниточки взять не могут, потому что они за это отвечают, за какой-то свой маленький участок. Вот Альфред такой же принципиальный, такой же верный…

Ю. Н. Резник: Нок жене он всё-таки ужасно относился, это было в его натуре, его родители так жили. А она страдала. Они совершенно друг другу не подходили!

Т. С. Александрова: Да, естественно! Я могу это себе представить. Сколько в нашей литературе описано таких людей – большие учёные, которые… У Степновой Марины в романе «Женщины Лазаря» этот вот Лазарь, он что – хороший? Он хороший, но не в семье, не дома. Он великий профессионал в своём деле. Пусть Альфред не великий, но он предан своей работе, как великий…

Ю. Н. Резник: Он по-своему и детей любит, но никак это не выражает… Вот эта его безэмоциональность…

Т. С. Александрова: А мне запомнился эпизод, когда он вернулся из командировки, и Инид заставила детей есть…

Ю. Н. Резник: Да, да, да…

Т. С. Александрова: И бедный Чип просидел за столом несколько часов! Его рвало, он давился, сначала Альфред сказал: «Не уйдешь отсюда, пока всё не съешь». Но мальчик не хочет эту каку есть!

Ю. Н. Резник: Она не умела готовить, невкусно готовила, и ей врачи сказала, что мальчик должен есть овощи, вот она в него и пихала, и наказывала. После этого как можно ждать любви? Родители должны с детства думать, как они относятся к своим детям…

Т. С. Александрова: Альфред вылез из погреба, где занимался изобретательством, увидел, что бедняга там за столом и спит, зарёванный, весь этой брюквой обмазанный…

Ю. Н. Резник: И его пожалел.

Т. С. Александрова: Мало того, что пожалел, он его унёс, и потом пошёл к Инид – права качать: «Ты почему его не отпустила, ты каким чудовищем в глазах детей выставляешь?». Но она говорит: «Я же не знала, что ты скажешь. Ты сказал – сиди, и он сидит». Такая ситуация знакомая…

Ю. Н. Резник: Она такая, немножко лицемерная женщина, она выдавала желаемое за действительное…

Т. С. Александрова: Да, она хитренькая такая…

Ю. Н. Резник: А последняя её фраза, когда он умер в 75 лет…

Т. С. Александрова: «Жизнь только начинается!».

Ю. Н. Резник: Да, только начинается. Это, конечно, ирония, но…

Г. К. Макарова: Девочки, ужасно интересно вас слушать…


Галина Макарова

Ю. Н. Резник: Так вот это надо читать…

Г. К. Макарова: Ещё может кто-нибудь хочет сказать о своих впечатлениях? Времени у нас остаётся не так много.

Ю. Н. Резник: Я вот советую всё-таки «Поправки», это полегче читается, и тут это семейная линия, тут не так много политики…

Т. С. Александрова: Да тут её совсем нет.

Ю. Н. Резник: Мне кажется ещё интересным, как авторы выбирают имена для героев. Вот я нашла, что Инид – это героиня кельтской мифологии, а Ламберт (у нас есть в отделе книжка «Фамилии английские») – это баран. То есть автор дал ему такую фамилию, потому что он упрямый, как баран. А Инид, в чём там дело… Есть у Теннисона такая поэма – «Герейнт и Энид» из цикла «Король Артур, его рыцари и его время», это средневековая поэма дороги, и там героиня Энид следовала за своим возлюбленным рыцарем Герейнтом, а он не хотел, чтобы она за ним шла и сказал ей: « Хорошо, ты пойдёшь, но ты не будешь мне ни слова говорить. Веди коней впереди». И Энид таким образом несколько раз спасала его от смерти, первой увидев разбойников. А потом она его ещё и раненого вылечила. Я подумала, что Инид – это не Энид, она не такая, хотя Герейнт по отношению к Энид тоже был жесток, но она добром отвечала на эту жестокость. А Инид со своим мужем как поступала? Больного человека она оставила одного на палубе и пошла лекцию слушать!

Т. С. Александрова: В этот момент несчастных этих стариков на корабле пичкали наркотиками, и Инид начала этот препарат принимать.

Ю. Н. Резник: Но как она могла оставить его в таком состоянии?

Т. С. Александрова: Она была неадекватна, она принимала препарат, который, как ей объяснил врач, поможет: «Вы страдаете из-за стыда, вас угнетает чувство стыда, перестаньте стыдиться, и с Вами всё будет хорошо». И она, так скажем, отказалась от стыда, и ей стало страшно весело. Бедный Альфред в длинном плаще, чтобы не видно было, что на нём не один, а два-три памперса надето, свалился с палубы в море, а она сидит, смотрит в окно в этом салоне, слушает лекцию и вдруг: «О! Что-то мимо пролетело!»…

Ю. Н. Резник: Нет, даже когда они были дома, а не на этом пароходе, она тоже манкировала своими обязанностями, потому что была обижена на него. У Хемингуэя есть такой «принцип айсберга»: мы же не знаем всё до конца, нам не показана вся жизнь героев, может быть, он её обижал, и тут появилась возможность ему отомстить. Может, это неосознанно, но она сознательно к нему не подходила, когда он её звал… У Франзена, конечно, проникновение в психологию человека потрясающее. Спасибо, что Вы открыли для меня этого автора, мне сначала было очень тяжело, а я потом втянулась и это, действительно, стоящая литература.

Т.С. Александрова: Я на Франзена перескочила после Томаса Манна, после Томаса Манна – читать Франзена легко.

Ю. Н. Резник: Ну, мы просто не привыкли к таким фолиантам…

Т. С. Александрова: С чего я и начала – давайте привыкать, потому что мы обречены в самом скором времени встретиться с литературой основательной, психологически проработанной, с идеями, без двусмысленных недосказанностей, но с противоречиями какими-то. Такие сложные романы, как «Война и мир», «Анна Каренина» нам придётся в новой литературе встречать, ну, и любить – не любя, а почаще взглядывать. Игрушки кончаются!

Ю. Н. Резник: И дай бог, чтобы были вот такие переводчики, как Любовь Сумм, потому что это ещё перевести надо так, чтобы это читалось.

Т. С. Александрова: «Поправки» и «Свободу» я рекомендую читать всем, с «Безгрешностью» – я не знаю. Единственное, что я с Вами не совсем согласна насчёт возраста. Вы сказали, что это роман для тех, кто постарше…Может быть, наоборот, тот, кто постарше, пусть почитает «Свободу», чтобы понять своих детей.

Ю. Н. Резник: В «Поправках» эта тема тоже есть.

Т. С. Александрова: Ну, да.

Ю. Н. Резник: Эта книга более классическая, что ли...

Т. С. Александрова: Забыла сказать, когда я говорила о том, что Франзен любит русских писателей, что это всегда видно в его книгах. В «Свободе» есть два момента: первый, когда Патти и Уолтер живут на озере в своём маленьком домике. Однажды Уолтер приезжает и видит: Патти лежит и читает «Войну и мир». Он её спрашивает: «Чем ты занималась?». Она говорит: «Прочитала “Войну и мир”». Он ей говорит: «Как я тебе завидую! Ты первый раз читаешь “Войну и мир”». На «Войне и мире» там очень много замешано. И потом в конце книги, пережив все страдания, все беды, разрыв и воссоединение с Уолтером, Патти решает вернуться к своим родственникам, на которых она долгое время обижалась. Они заслужили это. В своё время, в юности, её изнасиловали, а они не стали её защищать, не поддержали её желание наказать преступника, потому что он был их партийный союзник, покровитель. И она едет к своей старой маме, к своим братьям и сёстрам, смотрит на них – и вроде бы они уже чужие. Какие-то воспоминания связывают, но столько лет прошло, боже мой. И вот она приходит к своему брату, который такой неуклюжий, такой глупый, который попал в такую ситуацию дурацкую. И жена у него какая-то странная, из России, каждый год рожает по ребёнку, и у них весь дом в детях. Они попали в какую-то денежную ситуацию, очень неприятную, – сами виноваты, короче говоря. И вот она к ним приходит и что она видит? Её брат ходит по двору за лошадью. Они во дворе, по-видимому, грядки распахивают. Вот такая Америка! Шесть соток во дворе - у кого-то там газон, а брат Патти, достаточно богатой и состоятельной женщины, пашет на лошади, ходит грязненький, и жена грязненькая, и дети грязненькие. Она на него посмотрела и вдруг поняла, что он похож на Пьера Безухова. И всё! Это возвращение любви.

И. Н. Крохова: И на Левина – похож…

Т. С. Александрова: Я подумала про Левина, но Патти подумала про Пьера.

М. А. Селезнёва. Мне кажется, что в конце романа «Свобода» Франзен возвращается к истинному чувству, к человечности в человеке, когда соединяет Патти и Уолтера. Всё остальное – такое эфемерное, а вот глубина чувств победила всё-таки. Если бы Патти не любила, она бы не вернулась.

Т. С. Александрова: И линия Джоуи и Конни – она тоже к тому же ведёт, но предвидится, что эту пару ждёт ещё много бурь. Хотя преданность Конни внушает уважение. Это такая Сольвейг.

М. А. Селезнёва: Только Конни сонная какая-то: только бы Джоуи был рядом, остальное – неважно, уезжает на полгода – хорошо, но лишь бы вернулся.

Е. В. Шутылева: Мне кажется, это потому, что у неё не было семьи такой дружной…

Т. С. Александрова: Да, да.

Е. В. Шутылева: Она к нему привязалась, когда ей четырнадцать лет было, детская любовь, переросшая со временем уже во взрослую. Она к нему относится, как к старшему, она его боготворит, она ему деньги отдаёт. Она вся растворилась в нём, она не существует вне его совершенно.

Т. С. Александрова: И мне кажется, этим своим жестом то, что она отдала деньги, она, так скажем, превысила меру его равнодушия, и он понял насколько он…

Е. В. Шутылева: Чем он ей обязан…

Т. С. Александрова: …насколько он плохо с ней обходится. Вот эта его поездка в попытке изменить Конни, она вроде бы в таком комическом ключе выдержана, но она очень трогательна. Там, где он с этим кольцом…

Е. В. Шутылева: Да, да, да… (Смех в зале)

Т. С. Александрова: Как раз Анастасия Завозова смеётся, говорит: «Это был поиск кольца всевластия».

М. А. Селезнёва: Да, вот эта девочка будет любить своих детей, а Патти своего Джоуи не очень любила, хотя и превозносила его, говорила, что он такой талантливый и прочее. Она взяла у него деньги, которые дала ему на образование. Он ей отдал. И всё равно сын чувствовал, что двери-то закрыты... Какие они у них фразы американские, они пишут совершенно другим языком, не нашим. Потрясает меня это. «Но душа Джоуи заперта от матери, и та понятия не имеет, когда эта дверь наконец откроется». Вот русский никогда бы так не сказал. Она понятия не имеет, когда эта дверь откроется…

Т. С. Александрова: Вот обернулась и увидела на экране Дэниела Крейга, который будет играть Андреаса Вольфа в «Поправках».

http://www.kartinkijane.ru/download.php?file=201406/1024x768/kartinkijane.ru-68947.jpg
Дэниел Крейг

Посмотрим, не знаю, как будет сценарий выстроен. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы и «Свободу» экранизировали, но это будет сложнее сделать, потому что там такие экскурсы в 70-е, вся эта рок-среда. Меня, например, очень тронула ситуация Патти и её подруги Элизы. Я умеренной была спортсменкой, не настолько, как Патти, но у меня была такая дружба в институте с такой же вот девочкой. Я читала и прямо до содрогания всё это ожило. Такая была интересная, такая забавная… И такая врунья! Общаешься с кем-то, дружишь и понимаешь, что человек врёт на каждом шагу, но обаяние всё это дело перекрывает и это выглядит, как диалог лисы Алисы с котом Базилио: «Обманула! Обжулила!».

Мир Франзена, несмотря на весь его драматизм, несмотря на боль, которую он причиняет, он какой-то уютный. Я почему-то его сравнила с «Елтышевыми» Романа Сенчина. И тем, кто может быть, услышав наше описание, решил, что это что-то мрачное и безысходное, я должна сказать: нет, нет и ещё раз, нет. Читайте, не бойтесь. То, что книга толстая, все три книги толстые – ничего страшного. Ну, растянется, как сериал, эта книга. Чтение небесполезное, завораживающе, реалистичное, мы давно не видели в современной литературе такого реализма.

Кто-нибудь ещё что-нибудь скажет? Может быть, кому-то что-то не понравилось?

М. А. Селезнёва: Мне не понравилось, как в конце, в последней главе, которая называется «Работа над ошибками», Патти разбирается со своими родственниками. Как это нудно… Мне это очень не понравилось. Эти лошади, это всё… Игра какая-то, словно автор пустое место хотел заполнить.

Г. К. Макарова: Елена Викторовна, а Вам что не понравилось?

Е. В. Шутылева: Мне всё понравилось. Эта книга, она какая-то пульсирующая…


Елена Шутылева

Т. С. Александрова: Да, да!

Е. В. Шутылева: Она затягивает. И совершенно она нескучная, абсолютно нескучная! Она просто в некоторой степени экзотичная – это всё-таки действительно другой мир. Но, с другой стороны, – ты понимаешь этого человека, ты абсолютно понимаешь этого человека! Ты никогда так не поступишь, но это жизнь, просто она в другом интерьере, с несколько другим мировоззрением, тем не менее, это такие же люди, поэтому их несчастья, их удовольствия ты прекрасно понимаешь. Это не соседи, нет, это совсем другое... Я считаю, что эта книга очень увлекательная! Я не знаю, как для молодёжи, все-таки толстая книга, они же любят читать быстро…

Т. С. Александрова: И им придётся скоро читать эти книжки…

Е. В. Шутылева: … тем не менее, книга действительно очень высокого уровня. Я не люблю Фолкнера, откровенно говоря, я всегда любила Хемингуэя, но Франзен – это выше. У Фолкнера одномерно как-то было, там повествование ограничено форматом, а здесь – очень широко показана жизнь Америки. Пусть это только Средний Запад, но это настолько познавательно…Ты это прочитал и ты словно сросся с этими людьми, это люди близкие тебе. Мне книжка очень понравилась! Я очень давно не читала такой.

Т. С. Александрова: Я очень рада, что Вы смогли это дело прочитать…

Е. В. Шутылева: Я бы даже второй раз прочитала с удовольствием.

М. А. Селезнёва: Татьяна Семёновна, а свободны ли они? Название-то романа «Свобода». Свободны ли люди Америки?

Т. С. Александрова: Майя Алексеевна, Вы в начале определили характер этой книги цитатой из Заболоцкого, а я, чтобы ответить на Ваш вопрос, прибегну к цитате другого поэта – Александра Градского: «Без свободы нет любви, а в любви нет свободы». Вот это мой вариант эпиграфа. (Александр Градский использовал эти строки в своей балладе «Южная прощальная»).

М. А. Селезнёва: Без свободы…

Т. С. Александрова: … нет любви, а в любви нет свободы.

Ю. Н. Резник: Они получили свободу, но счастливы ли они?

Т. С. Александрова: Нет.

М. А. Селезнёва: Как это «без любви нет свободы»? А как раз тут-то и есть свобода.

Т. С. Александрова: Я боюсь, что разрушу очарование этих строк. Те цепи, те узы, которые накладывает любовь, они ограничивают свободу, но без них человек не может летать.

Чем «Свобода» мне понравилась больше «Поправок» – это надеждой. Хотя «Поправки»– вещь сильная и энергетически закрученная. Тех, кто любит хэппи-энды, я призываю прочитать «Безгрешность», там такой шикарнейший хэппи-энд приляпан, совершенно нехарактерный для первых двух романов. Но всё-таки надежда нужна, поэтому хорошо, что финал такой. А в «Безгрешности» ещё веселее, там главный злодей упал со скалы, девочка нашла отца…

М. А. Селезнёва: А вот ещё какой у меня вопрос. Есть такое понятие «интеллигентная среда», «интеллигентный уровень», «интеллигентный слой»... А вот тот уровень, который описан в «Свободе», как-то определяется?


Майя Селезнёва

Т. С. Александрова: Я думаю, что там несколько слоёв. Например, один слой – это семья Патти, я имею в виду её родители. Когда Уолтер рассказывает про свою семью – это другой слой, это кромешная бедность… И тут есть определённый автобиографизм, потому что Франзен – это фамилия шведская, как и Берглунды, и автор рассказывает что-то и про собственную семью, про семью деда, где была такая нищета, что просто кошмар. Третий уровень – это Патти и Уолтер, когда они достигли более или менее богатства.

Ю. Н. Резник: Средний класс.

Т. С. Александрова: А соседи, родители Конни? Всё время Франзена спрашивали, как он относится к Трампу. По идее – плохо, но он понимает людей, которые за Трампа проголосовали. Он сказал, что Трамп во время своей предвыборной компании наговорил много отвратительного, так и хочется в кулачок похихикать. Сам Франзен примерно то же самое делает, но, правда, уровень ответственности не тот. Он говорит: «Я понимаю людей, которые не видят социальной поддержки от государства». Америка в этом отношении – это не европейская страна. Вот говорят: «шведский социализм», а в Америке нет никакого социализма, если ты беден, то особенных льгот и каких-то пряников не будет.

Ю. Н. Резник: Но ведь от железной-то дороги ему всё оплачивается.

Т. С. Александрова: Да, но он каждый раз считает, сколько стоит ему к врачу пойти, каждый визит к врачу оплачивается отдельно.

Ю. Н. Резник: И он в такой шикарный богадельне в конце оказывается. (Смеётся) Нет, нельзя сравнивать даже.

Т. С. Александрова: Может быть, с нами нельзя сравнивать, а я про Европу говорю.

Ю. Н. Резник: Можно сравнивать ненависть матери к снохе или к невестке. Очень понравилось, типично, как у нас. (Смеётся)

Т. С. Александрова: В общем, типичные «трамписты» – это родители Конни. Это, так называемые, простые люди, именно они проголосовали за Трампа. Кстати, когда американская интеллигенция собрала подписи, чтобы Трампа сняли с предвыборной гонки, обратились к Франзену, но он не подписал. Он сказал: «Я вообще коллективных писем не подписываю, и, если люди хотят этого человека кандидатом в президенты, с какой стати я буду ограничивать их права». Он не подписал.

Ю. Н. Резник: Молодец.

Т. С. Александрова: Конечно, есть много вещей, на которые можно обижаться, но – на обиженных воду возят. Лучше читать и наслаждаться прекрасными книгами. Если так себя настроить, то и в «Безгрешности» нет ничего страшного. Но я предупредила, что там есть некоторые наезды на социализм, на жизнь в тоталитарном обществе, в ГДР, но вот это качание маятника всё уравновешивает, Зло и Добро находятся в постоянном метаксисе. Там есть, например, такая сцена, когда мать главного положительного героя «Безгрешности» Тома Аберанта, немка, решила вернуться умирать на родину. Она едет в Восточную Германию, уже объединённую к тому моменту, к своему брату, её сопровождает сын. У неё тяжелая последняя форма рака, и ей осталось совсем недолго. Вот представьте себе, люди живут в маленькой квартире, в достаточно стеснённых обстоятельствах, и к ним вдругедет родственница из-за океана умирать. С раком кишечника. Ну, хочется ей! И Том говорит её брату, дяде своему: «Я вам денег дам». А тот отвечает: «Здрасьте! Какие деньги? Это моя сестра, она решила здесь умереть». И Том в таком шоке от этого! Он попал в мир, где деньги ничего не стоят, ничего не значат. И через несколько дней он увидел, как рушится Берлинская стена. И хотя там Штази, серость, убожество, кошмар, ничего нет, в магазинах пусто, очереди, лекарств нет, но, когда рушится Берлинская стена, у него возникает такая метафора: он вдруг увидел прекрасного ребёнка, которого выбросили. ГДР в его ассоциации превратилась в прекрасного ребёнка, которого выбросили, наивного, чистого, который может делать добро, даже не понимая, что за это можно чего-то попросить. Как раз прочитав это, я в социальных сетях наткнулась на какой-то пост, где лидер группы «Rammstein» Тилль Линдеманн –брутальный, страшный, красивый дядька, он, оказывается, восточный немец, и он с таким жаром говорит: «У нас не было вещей, у нас не было того, не было сего, но зато у нас было чувство локтя, чувство взаимопомощи. В первый раз, когда я попал в Западную Германию, я купил йогурт и медведей из жевательного мармелада, и больше ничего там хорошего не было!».(Смех в зале) Это сказано с рокерским максимализмом, но…

И. Н. Крохова: Это и у нас так.

Т. С. Александрова: Франзен это понимает, его критика социализма… Я к чему всё это говорю? Потому что многие из нас выросли при социализме, и не могут это дело от себя отделить, и это совершенно невозможно и не нужно. То есть, чтобы это не мешало, не царапало, воспринять то хорошее, что в этой книге есть. Пока книги, а впоследствии мы, наверное, будем смотреть сериал, поэтому «Безгрешность» тоже можно почитать. У неё, в отличие от тех двух романов, авантюрный, лихо закрученный сюжет: потерянный отец, его поиски, мать, которая скрывается, какие-то интриги... Франзен, оправдываясь, сказал: «Я продаю эту книгу за деньги и я хочу, чтобы люди, покупая книгу, не скучали». Я думаю, что мы и на первых двух не скучали.

Г. К. Макарова: И уж точно мы не скучали сегодня здесь. Благодаря вам всем и, конечно, благодаря Татьяне Семёновне. (Аплодисменты) Спасибо, Татьяна Семёновна, Вы открыли для нас ещё одну страну, ещё одну Вселенную…

И. Н. Крохова: И Юле Наумовне, и Майе Алексеевне…

Г. К. Макарова: Да, да.

Т. С. Александров: Я очень благодарна всем, кто прочитал и сегодня что-нибудь сказал о Франзене.

Г. К. Макарова: Спасибо всем и до встречи 19 апреля!

ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:


ФОТОТЧЁТ О ЗАСЕДАНИИ


МЕРОПРИЯТИЕ ВКОНТАКТЕ:


ЧТО ЧИТАТЬ:

Романы:

  • Франзен, Д. Поправки : роман / пер. с англ. Л. Сумм. – М. : Иностранка, 2008. – 671 с. – (The best of Иностранка).
  • Франзен, Д. Свобода : роман / пер. с англ. Д. Горяниной и В. Сергеевой. – М. : CORPUS : Астрель, 2012. – 669 c.

Лекции, эссе:

  • Франзен, Д. Охота на птиц : эссе // ГЕО / GEO. – 2011. – N 11. – С. 70–72, 74, 76–78, 80, 82, 84–89.

ДЖОНАТАН ФРАНЗЕН. ИНТЕРВЬЮ:

  • Франзен, Дж. Адекват его превосходительства / беседовал Стефан Дж. Берн // Rolling Stone. – 2011. – N 6. –С. 54-56.

РЕЦЕНЗИИ. КРИТИКА. ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ:

  • Группы риска [рец. на роман Д. Франзена «Безгрешность»] // Читаем вместе. – 2016. – № 11. – С. 10.
  • Пестерева, Е. Когда добро окончательно победит : [рец. на роман Д. Франзена «Безгрешность»] // Psychologies = Психология. – 2016. – № 11. – С. 50.

ВИДЕО:

Джонатан Франзен: «Книги помогли мне выжить». Интервью. 25.02.2016.

Дэвид Ремник, редактор журнала «New Yorker», беседует с Джонатанам Франзеном. 2011 г.

Варвара Горностаева о книге Джонатана Франзена «Безгрешность». Радио «Маяк». Программа «Книжная полка». 10.10.2016.

Николай Александров о Джонатане Франзене. Телеканал «Дождь». 17.08.2010.

Отзывы к новости
Назад | На главную

џндекс.Њетрика


Поделитесь с друзьями