Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

22 СЕНТЯБРЯ 2017 ГОДА

В ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА»

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРИТИК, ЛИТЕРАТУРОВЕД И ПИСАТЕЛЬ

Павел Басинский


Павел Басинский. Фото В. Подлевских


ПАВЕЛ ВАЛЕРЬЕВИЧ БАСИНСКИЙ — российский писатель, литературовед, литературный критик. Член Союза российских писателей, академик Академии русской современной словесности.

Родился 14 октября 1961 года в г. Фролово Волгоградской области. Учился на отделении иностранных языков Саратовского университета, окончил Литературный институт имени А. М. Горького (1986) и аспирантуру при нём, защитил кандидатскую диссертацию по теме «Горький и Ницше».

С 1981 года печатался как критик в «Литературной газете», журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов» и др. В настоящее время работает литературным обозревателем «Российской газеты».

Автор наиболее полной неподцензурной биографии Максима Горького, изданной в 2005 году, а также серии книг, посвящённых жизни и творчеству Льва Толстого.

Член жюри литературной премии «Ясная Поляна». Входит в постоянное жюри премии А. Солженицына.

Лауреат премии «Антибукер» в номинации «Луч света» (за литературную критику).
В 2010 года книга «Лев Толстой: бегство из рая» стала лауреатом Национальной литературной премии «Большая книга» (I место).
В 2014 году был удостоен премии Правительства Российской Федерации в области культуры за книгу «Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды».

В октябре 2017 году выходит новый роман Павла Басинского «Тайная история Лизы Дьяконовой».

ПАВЕЛ БАСИНСКИЙ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:

О главной мудрости своей жизни:

«Довлеет дневи злоба его». Эта фраза поразила меня дважды. Первый раз, когда я узнал, что она означает. «Злоба» — это забота, «довлеть» — значит не доминировать, а «достаточно». По-русски будет «Довольно для каждого дня своей заботы». Теперь, читая — и довольно часто! — что над кем-то что-то «довлеет», я усмехаюсь: вот какой я умный!
Второй раз эти слова поразили меня, когда я понял их смысл. Мы ведь живем начерно: все у нас впереди, все будет завтра, а сегодня мы только готовимся жить. И это глубоко неправильно. Говорят, в ванной одного китайского императора была надпись: «Каждый день рождайся заново». Пришел день, началась жизнь. Но и пришла своя забота, то, что нужно решать сегодня. Не откладывай, но и не переживай, если не успел: с утра родишься, и опять будет забота. Ничего мудрее этой мысли я пока в своей жизни не нашел«.


ЭКСКУРСИЯ ПО БИБЛИОТЕКЕ:


Директор Герценки Надежда Гурьянова рассказывает гостю об истории библиотеки


Надежда Гурьянова и Павел Басинский в зале текущей периодики (на балконе)


Надежда Гурьянова и Павел Басинский в Кабинете Герцена


Павел Басинский в Кабинете Герцена


Надежда Гурьянова и Павел Басинский в Кабинете-музее западноевропейской книги XVI-XIX вв.


Павел Басинский и Светлана Шихова в Секторе редких ценных книг и рукописей


Автограф-сессия перед началом встречи. Фото В. Подлевских


Елена Наумова и Павел Басинский


В зале аншлаг

СТЕНОГРАММА:

Галина Константиновна Макарова, руководитель клуба «Зелёная лампа»: Добрый вечер, дорогие друзья! Мы очень рады видеть вас в литературном клубе «Зелёная лампа». Сегодня у нас дорогой и долгожданный гость — Павел Басинский. (аплодисменты). И по традиции зажечь нашу зелёную лампу сегодня доверено Павлу Валерьевичу. Пожалуйста (писатель зажигает лампу с зелёным абажуром) .


Галина Макарова

Мы благодарим за финансовую поддержку нашу любимую кофейню «Кофе&Книги» и лично Юрия Михайловича Опалева. (Аплодисменты)

А сейчас я передаю слово кандидату философских наук, главному научному сотруднику Центра регионоведения Наталье Ильиничне Злыгостевой. Пожалуйста.

Наталья Ильинична Злыгостева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Центра регионоведения библиотеки им. А. И. Герцена: Прежде всего, мне отрадно видеть в зале лица людей, которые не только понимают глубоко, но и глубоко проживают, чувствуют русское слово. Конечно, говорить о Павле Валерьевиче в этой аудитории сложно, поскольку сюда пришли люди, которые великолепно знают это имя. И всё-таки мне хотелось бы сказать вот о чём: в очень разнообразной писательской палитре, которая сейчас доступна нам, важно отыскивать те акценты, которые помогут правильно понять, и, может быть, даже открыть для себя прочитанное.


Павел Басинский и Наталья Злыгостева

Что меня очень порадовало, когда я читала работы Павла Валерьевича? Например, в книге «Скрипач не нужен» — это доброжелательное отношение к каждому автору, хотя одни из них ему более симпатичны, другие — менее. Некоторые имена, хорошо известные, достаточно далеки от круга моих интересов и пристрастий, хотя многие из них обладают литературным дарованием. Но что удивительно — читаешь, и какие-то детали, на которые ты делаешь акцент, вдруг становятся для тебя доминантными... Здесь конечно, сказывается доброжелательное отношение автора к ним. И умение увидеть в них пусть иногда искажённое, уродливое восприятие того времени. Но особенно важно, что в своих текстах Павел Валерьевич отмечает: и в наше очень непростое время, в очень сложной по своему мироощущению и мировосприятию литературе появляются художники, способные увидеть в этом, иногда очень непривлекательном времени, отблеск вечного. Наверное, это может почувствовать человек, обладающий гораздо более весомым талантом, чем талант литературного критика, — человек, пишущий сам. Это талант исследования литературы.

Когда я впервые столкнулась с именем Павла Валерьевича, это были его книги о Горьком и о Толстом (история вражды Иоанна Кронштадтского и Льва Николаевича Толстого). Что удивительно: это не просто обращение к мировоззрению или просто к тексту. Это то, о чём мы давно перестали говорить и что перестали видеть. Это представление о личности, о её масштабе. Потому что иногда масштаб личности открывает в художнике то, что за различными течениями, направлениями, за внутренней борьбой — будь она литературной или мировоззренческой — мы просто не замечаем.


Наталья Стрельникова и Надежда Гурьянова

То же самое можно сказать и об удивительном прочтении Максима Горького. В своё время мне попались воспоминания Миндлина, в которых Андрей Платонов говорит о Горьком: его видение личности Максима Горького совпало с тем, что я почувствовала и у Павла Валерьевича. Платонов возвращался с похорон Горького и все заметили, что он чем-то внутренне смущён. Его спросили об этом, он ответил: вот выступал комсомольский вождь, говорил о том, что, конечно, жаль пролетарского писателя Максима Горького, но придёт время и на его месте появится сотня новых максимов горьких. «Да хоть десять тысяч, — ответил Платонов, — но одного Горького не будет. Литература всегда была в России учительской кафедрой, и она не пустовала: уходил один гигант мысли, духа, чувства, слова — на его место приходил другой. Это была литература проповедей. А вот сейчас, после смерти Горького, эта учительская кафедра опустела».

Чтобы открыть для нас заново знакомые имена, исследователь, каковым является Павел Валерьевич, должен сам обладать очень ярко выраженным личностным началом. Только масштабная личность может увидеть в другом — художнике, поэте, святом — то, что поднимает его над обыденностью и даёт ему возможность увидеть в простом и привычном вечное. Встреча с личностью всегда очень интересна и очень важна, так что у нас сегодня, я думаю, предстоит действительно вдумчивый, серьёзный, глубокий и очень интересный вечер. Спасибо Вам, Павел Валерьевич. (Аплодисменты)

Павел Васильевич Басинский: Спасибо за такую лестную аттестацию, не знаю, насколько я масштабная личность... (смеётся)
Мне сложно определить, — кто я по профессии, потому что вообще-то по профессии я — штатный журналист. Я с 1991 года работаю в газете, а печатаюсь — с четырнадцатилетнего возраста: всю жизнь в газете и очень её люблю. Между прочим, совсем ещё недавно мы ругали газету: «жёлтая пресса, четвёртая власть...», а ведь газетная культура умирает сейчас. Её в своё время создавал не кто-нибудь, а сам кардинал Ришелье. Первая полноценная газета вышла в начале XVII века, она так и называлась «La Gazette», он придумал это название. Ну, это немножко в сторону...


Павел Басинский. Фото. И. Григорьев

С другой стороны, я преподаю в Литературном институте (который закончил) с 1986 года, с большим перерывом, правда, но сейчас снова вернулся, веду мастер-класс по прозе вот уже восьмой год.

Ну, и я — писатель, хотя начинал скорее как критик, впрочем, совсем не благостный критик. Когда я выпускал сборник «Скрипач не нужен», я всё-таки вставлял в него статьи о тех писателях, которые мне нравятся. А в 90-е годы в «Литературной газете» я писал очень злобные статьи о писателях и многим крови попортил. Поэтому я себе дал зарок: никогда не обижаться, если критикуют мои книги. И правда — никогда не обижаюсь, что бы о них не писали. Раз сам ругал, значит, и тебя могут ругать.

Иногда меня литературоведом называют, но всё-таки я не литературовед. Я кандидат филологических наук, защитил диссертацию по теме «Ранний Горький и Ницше», но академического литературоведа из меня не получилось, хотя я очень уважаю людей этой дисциплины, именно дисциплины, потому что это наука — литературоведение. Но это оказалось не моё. Я скорее всё-таки писатель и сейчас немножко ещё и критик.

А с писательством получилось так. В 2005 году мне издательство «Молодая гвардия», зная, что я занимаюсь Горьким, заказало биографию Алексея Максимовича. Дело в том, что такая биография уже существовала в серии ЖЗЛ, её написал прекрасный писатель и филолог Илья Груздев, он знал лично Горького, общался с ним, собирал материалы, и биография хорошая была, разумеется. Но с Горьким в 90-е годы произошла очень неприятная вещь. При советской власти Горького возвеличивали. Возвеличивали чрезмерно, может быть. Насаждали. Как Пастернак сказал о Маяковском, любя его бесконечно: Маяковского насаждали, как картошку при Екатерине. Горького в какой-то степени тоже насаждали в советское время: все парки культуры были имени Горького, все драмтеатры — имени Горького. А в 90-е произошла обратная вещь: его вдруг стали изничтожать (у нас же всегда — из огня да в полымя) и свергать с пьедестала. Причём буквально свергать: станцию метро «Горьковская» в «Тверскую» переименовали, улицу Горького — в Тверскую, потрясающий памятник работы Веры Мухиной, который стоял на Белорусском вокзале, выкинули в парк Музеон к вождям революции — как бы временно, но у нас ничего не бывает более долгого, чем временное. Вот сейчас его вернули при Собянине, слава богу. Это было торжественное событие, оно широко освещалось в печати и по телевидению: встал обратно Алексей Максимович на то место, куда он вернулся в своё время фактически из второй эмиграции — из Сорренто.


Фото И. Григорьев

Но самое главное, о Горьком стали писать, что это не фигура вообще, появился даже термин «врио культуры» — временно исполняющий обязанности культуры. Горького, Маяковского туда относили. Я, когда это читал, и в ужас приходил, и смешно мне было... (смеётся) Ну, потому что Маяковский — колоссальный поэт! В этом не было ни у кого сомнения и при жизни Маяковского, у его современников. Цветаева понимала, что он гений, Пастернак понимал, что он гений, при том, что они разные были. А тут вдруг — «не поэт». И про Горького то же самое. Невозможно было это читать, потому что можно любить Горького как писателя, можно не любить, можно и Достоевского не любить, и Толстого — это кому что нравится, но что Горький — центральная фигура рубежа веков, серебряного века и первых лет советской власти, в этом просто нет никакого сомнения.

Горького невозможно выкинуть из палитры этого времени. В принципе, можно любого писателя, это будет болезненно, но убрать. Представим себе: не было бы Бунина — ужас! — великий писатель, наверное, даже больший мастер слова, чем Горький. Горький это признавал, кстати говоря, при том, что у них был жесточайший раздрай в конце жизни: «Да, Бунин куда более мастер, чем я...». Ну, можно его убрать, — просто обеднеет литература. А Горького нельзя выкинуть, как нельзя убрать узловую станцию — просто поезда начнут сталкиваться и не смогут разъезжаться. Потому что Горький соединял в себе все токи этого времени. Невозможно себе представить другого человека, который мог бы в разное время, но адекватно и одинаково уважительно, с огромным интересом общаться с Толстым и Чеховым, а с другой стороны, — с Лениным и Сталиным. Я не знаю другой такой фигуры, который мог бы дружить и с Лениным, и с Василием Васильевичем Розановым. Ленин и Розанов не пересекались нигде и никак: Ленин был революционером, а Розанов печатался в консервативной газете «Новое время». А Горький мог! В этом уникальность этой фигуры, в этом, может быть, даже несчастье, трагедия Горького: он вмещал в себя это всё и, соответственно, это его раздирало. Он не цельная, конечно, фигура, это сложная, пёстрая очень фигура, но центральная, безусловно.

Кроме того, я согласился написать эту биографию, потому что и биография Груздева, и другие работы о Горьком, которые писались в советское время, были неполными. О Горьком многое нельзя было говорить: нельзя было говорить о «Несвоевременных мыслях», нельзя было говорить о его ницшеанстве, о его раннем декаденстве, о его достаточно конфликтных (при, вроде бы, дружбе) отношениях с Лениным, ещё начиная с кипрского периода... Поэтому я согласился, ушёл из «Литературной газеты» на вольные хлеба и написал эту биографию, как сейчас пишут, — «первую неподцензурную биографию Горького» (смеётся). Ну, она, правда, была первой неподцензурной, потому что до этого, конечно, Горького цензуровали достаточно серьёзно.

Потом мне захотелось написать роман. Вернее, как получилось... Я никогда бы не стал и не стану, наверное, писать просто роман. У меня много друзей писателей, и я иногда подтруниваю над ними, говорю: «Ну, как вы можете писать романы после того, как есть „Братья Карамазовы“, „Анна Каренина“, „Мастер и Маргарита“, „Тихий Дон“?». Нет, я понимаю, конечно, что романы надо писать и будут писать, и литература не стоит на месте, она развивается, продолжается, но я никогда бы не стал просто писать роман. И вообще, мне поначалу хотелось написать книгу о романе, о русском романе; книгу, которая бы называлась «русский роман», филологическую книгу (тогда я мыслил это как филологическую книгу). Я прочитал гору литературы... Почему мне хотелось написать? Потому что... А что такое вообще «русский роман»? В Европе роман давно возник, но первый великий роман — «Дон Кихот» — появляется уже в начале XVII века. А в России первый плохой роман — «Иван Выжигин» Фаддея Булгарина — вышел только в 20-е годы XIX века. Ну, как плохой... он интересный по-своему, и сам Фаддей Венедиктович был персоной любопытной очень — поляк, воевал на стороне Наполеона, русским не очень свободно владел, но, тем не менее, сумел стать одним из ведущих русских журналистов первой трети XIX века. Что, кстати говоря, характерно именно для романиста, потому что и Сервантес был такой же авантюристической очень фигурой, безусловно. Даже этот плохо написанный роман появляется только в 20-е годы XIX века, потом появляются «Мёртвые души» — действительно великий роман, и затем только — Толстой и Достоевский. Они, сейчас это для всего мира совершенно очевидно, — два главных прозаика мира так же, как два главных драматурга мира, — это Шекспир и Чехов.

Есть некий табель о рангах, который возникает непонятно как. Он возникает — и всё! Кто-то считает, что это общественный договор, что нужно просто договориться... Например, Леонардо да Винчи — главный художник, условно говоря, самый великий. Я думаю, что никто специально не договаривается, а это возникает в силу каких-то действительно, может быть, мистических вещей, может быть провидения какого-то, но это действительно так. Вы спросите любого человека в мире: «Кто главный писатель? Главный роман?». — «Война и мир», кто-то: «Анна Каренина», — скажут, и потом только назовут Флобера. И то же самое с драматургией: два драматурга, которых ставят больше всего во всём мире, — это Шекспир и Чехов. Шекспир — понятно почему, но почему Чехов? Ну, вот так получилось. Толстой, мой любимый, не любил Шекспира и критиковал его, сказал однажды Чехову, которого очень любил и при этом очень не любил его драматургию: «Антон Павлович, Шекспир был плохой драматург, а Вы — ещё хуже!» (смех в зале). Старик просто в точку попал: два, с его точки зрения, самых плохих драматурга стали самыми великими драматургами мира (смеётся). Так же и с романом.


Многие читатели пришли на встречу с книгами Павла Басинского

И я просто задумался: а что же такое русский роман? Это какая-то ветка европейского романа? Как он возник? И почему вдруг он завоёвывает весь мир, буквально, только-только родившись? Я готовил эту книгу, и в какой-то момент мне стало скучно, я понял, что это будет скучная книга, если она будет написана филологическим, эссеистским языком. И тогда мне пришло в голову написать о русском романе — роман. Я решил поставить такой эксперимент, хотя вообще не очень люблю слово эксперимент, потому что, когда писатель что-то такое издаст — без запятых, без сюжета, и ты ему говоришь: «Что ты такое написал?», а он: «Я экспериментирую!». Эксперимент — это, как в науке, это внутреннее дело, экспериментируй, но в результате ты должен дать какое-то научное открытие, это и будет итог. Его нужно выносить на публику, а не эксперимент. Но, тем не менее, мне захотелось поставить такой эксперимент: написать универсальный русский роман, который вместил бы в себя все разновидности русского романа: и любовный роман, и исторический, и мистический, и авантюристический, и наше ноу-хау — антинигилистический роман: «Бесы», «Панургово стадо» Писемского (оговорка, на самом деле — Крестовского), Лескова «Некуда» и на «Ножах», отчасти «Отцы и дети»... В общем, все жанры вместить. Я понимал, что это невозможно, что он будет внутри себя кричать, и всё это будет друг другу мешать, но мне было интересно это делать, и что-то даже у меня получилось из этого. Кому-то эта вещь нравится, многим — не нравится, кто-то даже хотел роман экранизировать, но потом мне сказали, что очень дорого, потому что там очень много эпох, много персонажей и всё это сложно.

А потом меня, как говорит современная молодёжь, «накрыло» Толстым. Я совершенно не собирался, упаси бог, становиться толстоведом, и даже представить не мог, что напишу четыре книги о Толстом. Последняя называется «Лев Толстой», подзаголовок — «Свободный человек», она сначала вышла в несколько фривольной обложке, а потом её в серии «ЖЗЛ» выпустили. Это короткая полная биография Толстого. А случилось это так. Я очень давно дружу с Ясной Поляной, бываю там каждый год и не один раз, дружу с Владимиром Ильичом Толстым, бывшим директором музея-усадьбы «Ясная Поляна», ныне советником Президента по культуре, праправнуком Толстого, и вообще с Толстыми. И меня Ясная Поляна завораживает, она объективно уникальна, потому что нигде в мире нет места, где было бы собрано такое количество материальных свидетельств жизни гения в том порядке и в том виде, как они были при его жизни. Этого нет ни у кого: ни у Гёте, ни у Сервантеса, ни у Флобера.

Причём это чудо — Ясная Поляна, потому что через неё и Гражданская война прошла. Есть легенда, что когда Деникин подошёл близко к Ясной Поляне (а там стояли красные пулемётчики, и Софья Андреевна ещё жива была), белые с красными договорились, что они не будут устраивать артобстрел в районе Ясной Поляны. Там немцы были... Между прочим, была одна очень интересная история: все вещи из Ясной Поляны во время войны вывезли, но остался почему-то диван, а диван — исторический: на нём и Лев Николаевич родился, и дети его рождались, со времён деда Толстого этот диван кожаный стоял. И когда немцы уходили, один офицер хотел вывезти его, он понимал цену этой вещи: война войной, но война закончится, а диван, на котором родился Лев Толстой, будет очень дорого стоить. Пришли солдаты выносить, и сотрудница музея просто встала между ними и диваном и сказала: «Через мой труп!». Офицер угрожал ей пистолетом, ножом, но она стояла и всё: «Убьёшь меня, тогда заберёшь диван!». И он дрогнул, но в ярости порезал этот диван. Если Вы будете в Ясной Поляне, обратите внимание, что он очень тонко, почти незаметно, зашит. Немцы пытались поджечь этот дом, когда уходили, прибежали местные, успели потушить... В общем, сохранился и дом, и сад, хотя, конечно, деревья уже новые, но берёзы некоторые есть, которые сажал ещё Толстой. Это удивительно: берёза не живёт так долго, а яснополянские берёзы — двухсотлетние. И лес, который он сажал, сохранился, и, как я смеюсь, когда гуси там ходят, я говорю: «Это потомки гусей, которые при Толстом ходили» (смеётся). Хотя,конечно, нет.

Место удивительное, да и красивое просто. Мне оно всегда очень нравилось и нравится, и меня всегда волновала история ухода Толстого. Она вообще весь мир волнует. Это странная вещь, в общем-то, хотя, бывает, что 82-летние люди уходят из дома... Когда у меня вышла книга «Лев Толстой. Бегство из рая», она приобрела некоторую популярность и в интернете возникла дискуссия на эту тему. Я много читал и мне рассказывали, как вообще уходят старики, такое бывает: именно в этом возрасте вдруг они раз — и куда-то ушли... Потом их находят, возвращают, они сами не понимают, почему они ушли. Это такой медицинский факт. Понятно, что Толстой не так ушёл, он 25 лет из Ясной Поляны пытался уйти, но тоже непонятно почему: такое место красивое, так там здорово...(смеётся)

Уход Толстого волнует многих, об этом написано много книг, фильмы об этом снимаются, и он рассматривается как некий жест, как некий поступок, осознанный очень. У Бунина есть замечательная книга эссе «Освобождение Толстого», где он рассматривает это как некий буддический акт. Действительно, в уходе Толстого есть что-то похожее на уход Будды, который тоже ушёл в мир, когда понял, что не может жить в башне из слоновой кости. Он пошёл избавлять мир от страданий. Но Будда молодой ушёл, а Толстой стариком, но, тем не менее, что-то такое было... Тем более, что в одном из писем, во время одной из попыток ухода, Толстой писал Софье Андреевне (он не передал ей это письмо, уже после смерти она его получила), что, как индусы уходят в леса, так я хочу на склоне своих лет уйти и т.д.

Толстой порождал вокруг себя необыкновенно интересную литературу: дети его писали дневники, мемуары, все те, кто приезжал в Ясную Поляну, — и известные, и неизвестные люди, — обязательно об этом что-то писали, и это всегда было очень интересно. Удивительно, что кто бы о Толстом ни писал, — всегда это очень интересно читать. Ну, и наконец, — потрясающие записки доктора Душана Петровича Маковицкого, который сопровождал Толстого из Ясной Поляны до Астапово. Он ещё раньше начал вести дневник, но уход Толстого просто по минутам записан, всё, что происходило.

Читая это, я понимал, что это глубокая драматичная человеческая история, — для меня это было совершенно очевидно. Об уходе Толстого была книга Мейлаха «Уход Толстого», для своего времени довольно хорошая, но он рассматривал это как протест против помещичьего землевладения. В какой-то степени — да, это так, действительно Толстой не мог жить барином среди бедных крестьян, он действительно страдал, реально страдал от этого. Это нужно просто понимать. Когда сегодня бываешь в Ясной Поляне, — она осталась такой же, какой была, только электричество появилось, а на другой стороне пруда — сейчас богатые дома, а раньше там хижины стояли. Тульская губерния реально бедная была в сравнении даже с Московской, при том, что Толстой помогал крестьянам — деньгами и всем, чем мог. Смотришь на фотографии тех лет — ну, просто шалаши какие-то! Толстой действительно от этого страдал. Но я всегда, читая это, понимал, что это, конечно, какая-то семейная история. И вот мне захотелось в ней разобраться и написать про этот уход Толстого, а в результате пришлось, чтобы объяснить этот уход, обращаться к более ранней биографии и к ещё более ранней биографии Толстого... И так складывалась эта книга. Я начинал её писать как книгу про уход, а потом она складывалась как биография Толстого, рассмотренная через призму ухода. Случайно так вышло, и только потом я уже понял, что это какой-то новый жанр биографии у меня получился, так биографии не писались до этого. Они обычно пишутся: «родился такого-то числа...» и т.д., а у меня наоборот всё получилось: такого-то числа ушёл, а потом вдруг начинает разворачиваться его жизнь. В кинематографе такой приём скорее используется.

Книга имела успех, но дело не в том, что мне хотелось продолжать как-то этот успех... Просто, когда я писал эту книгу, я понял, что есть тема, про которую мне очень хочется написать — это тема конфликта Толстого и церкви. Тем более, что, когда отмечалось 100-летие ухода Толстого, а моя книга как раз вышла к этому юбилею (я не подгадывал специально, уверяю вас — так вышло), в 2010 году был поднят этот вопрос о конфликте Толстого и церкви, вдруг оказалось, что он актуален снова. И Сергей Степашин обратился к патриарху через газету, в которой я работаю, — «Российскую газету», с тем, чтобы церковь не то, чтобы сняла отлучение Толстого, — это невозможно сделать посмертно, а хотя бы пересмотрела свой взгляд на него. До этого Владимир Толстой обращался, по-моему, ещё к патриарху Алексию II. Но был получен довольно жёсткий ответ отца Тихона Шевкунова: «Да, Толстой — великий писатель. Но нет, церковь не простит». И я понял, что эта история, 100 лет назад произошедшая, она живая абсолютно почему-то, она горит, продолжает не тлеть даже, а полыхать. Но я не могу писать книги вот так: «Толстой и церковь». Это отец Георгий Ореханов, мой добрый знакомый, проректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, написал книгу «Русская Православная Церковь и Лев Толстой», сейчас он её в более расширенном виде издал, она немножко странно называется: «Пророк бесчестия». Не в том смысле, что Толстой бесчестный был человек, это цитата из Евангелия, там другой смысл. Он богослов, поэтому он занимается изучением взглядов Толстого и того, как они противоречат церковным взглядам и т.д.

А мне интересны человеческие истории. Поэтому меня всегда очень интересовала фигура отца Иоанна Кронштадтского, лично интересовала. Так получилось, что я в зрелом возрасте крестился, как многие из нас, и это совпало с днём памяти отца Иоанна — 2 января. Поэтому я много о нём читал, собирал свою библиотеку о нём и знал, конечно, об этом конфликте и том, что отец Иоанн незадолго до смерти в дневнике призвал Бога убить Льва Толстого. Это вообще неслыханно, чтобы священник призывал Бога убить человека — неважно какого. И поэтому я решил написать книгу именно так.

С одной стороны, я написал первую светскую биографию Иоанна Кронштадтского, потому что всё, что писалось о нём до этого, — это всё-таки жития. Биография и житие — это разные жанры, не надо путать. Он был святой, но и одновременно человек, не так давно до нас живший. А с другой стороны, мне хотелось разобраться в том, что называется религией Толстого. Я не считаю, что Толстой создал свою религию, я считаю, что он просто искал свой религиозный путь. Но есть такой термин: «религия Толстого», и мне хотелось показать, откуда она взялась эта «религия Толстого», откуда все эти истоки, почему, собственно, так произошло. Истоки эти — ещё в детстве, они — ещё в воспитании Толстого и вообще в обстоятельствах и контексте того времени. Так родилась эта книга — «Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды».


Фото И. Григорьев

А третья книга из этой трилогии — «Лев в тени Льва». Когда я ещё только собирался писать «Бегство из рая», я читал мемуары всех детей Толстого и обратил внимание, что единственные мемуары об отце не то что бы злые, но уж очень ревнивые: с какой-то очень сильной внутренней обидой написал Лев Львович, его третий сын. И то, что это был второй Лев Толстой... Меня заинтересовало, почему именно он, а не Илья, не Сергей, не Татьяна, не Александр? Они, конечно, не всегда превозносили отца, но писали, в общем, с огромной любовью. А вот в мемуарах Льва Львовича я почувствовал не любовь, а обиду невероятную. Меня просто заинтересовала эта история и вообще фигура Льва Львовича, и появилась эта книга — «Лев в тени Льва», о том, как имя может не то, чтобы погубить человека, а просто испортить ему жизнь. Когда давали имя Лев, они не думали, что произойдёт так. Когда мальчик вырос, то Толстой был так велик и известен во всем мире, что юноша оказался в тени своего отца. Талантливый, амбициозный, очень нравственный, очень светлый, желающий что-то сделать для этого мира, не только прославиться, что-то сделать действительно, а сам был всё время в тени своего отца. Толстой, как огромный дуб, своей тенью подавлял. Остальные дети это понимали: скажем, Илья, сын Толстого, мог бы стать незаурядным писателем, он был очень талантливый писатель, сам Толстой это даже признавал, но он понимал, что второго Толстого, как второго Дюма, не должно быть и поэтому он не стал писателем. А Лев Львович, что называется, взбунтовался. Это был бунт против отца, как бунт Андрия против Тараса Бульба. Вот Остап понимал, что он Бульба — и всё тут, он при отце, а Андрий взбунтовал и поплатился за это. И Лев Львович тоже взбунтовал в какой-то момент, и это стоило ему многих лет депрессии и вообще чуть ли не смерти, потом страданий в эмиграции, потому что не мог он реализоваться никак. Он скульптором мог быть очень хорошим, его работы Роден отмечал, а его воспринимали только как сына Толстого. И зарабатывать он мог только лекциями о Толстом. В общем, у него была своя сложная драматичная судьба. И опять-таки эта книга всё-таки о Толстом большом, о Толстом главном, потому что я показываю его отношениям к детям.

Первая книга «Лев Толстой: бегство из рая», конечно, главным образом о конфликте... Хотя мы всё время говорим о конфликте Толстого и Софьи Андреевны, но, извините, — они почти пятьдесят лет вместе прожили! Назовите мне писательскую семью из великих, где бы была такая долгая семейная история. А сейчас мировых Толстых, прямых потомков, под триста человек. Они живут во Франции, больше всего в Швеции (между прочим, потомки Льва Львовича как раз), в Уругвае, в Германии, в Чехии и ещё в пяти странах. И в России тоже, но это, кстати, отдельная история, почему Толстых так немного в России. У меня 27 сентября выйдет подробное интервью с Владимиром Толстым в «Российской газете», ему 55 лет как раз будет. Я специально приехал к нему и сказал: «Володя, мы будем делать с тобой интервью не как с советником президента, а просто как с Толстым». И он подробно рассказывает, что произошло вообще, почему Толстые в эмиграции оказались, как они возвращались обратно. Это очень интересная история на самом деле. Если интересно будет, я потом вкратце расскажу об этом.


Павел Басинский. Фото В. Подлевских

А вот это — последняя книга о Толстом (показывает книгу «Лев Толстой» в серии «ЖЗЛ»), хотя я никогда не зарекаюсь, но пока я от Толстого отошёл, чуть позже я о другой своей книге расскажу. Эта книга тоже по заказу «Молодой гвардии» сделана, они меня немножко обманули, обещали издать в Малой серии «ЖЗЛ», она другого формата — покетформат. Поскольку в Большой серии уже два Толстых есть: один — Шкловского, второй — Туниманова и Зверева, третью выпускать как-то странно, и я предложил: «Давайте я для Малой серии напишу. Короткую. Это интересно». Меня ещё что спровоцировало — вышла книга Владимира Новикова «Пушкин» в Малой серии «ЖЗЛ», очень короткая биография Пушкина — компактная, лёгкая. Для молодого человека, который ничего не знает о Пушкине, — он прочитает её и составит представление о том, что это за фигура. Мне это понравилось и захотелось так же о Толстом написать, но, когда я приступил к этому, я понял, что о Толстом, как о Пушкине, не напишешь. Не потому, что он более великий, крупнее Пушкина, Пушкин — наше всё, а просто объём жизни другой совершенно — 82 года, и огромное количество людей, которые вокруг Толстого, и переписка, и, наконец, количество написанного им. Всё это не позволяло написать так, на дружеской ноге, как о Пушкине. Я оказался перед проблемой, я именно хотел короткую книгу написать, чтобы юноша какой-то мог взять её, прочитать и составить представление о Толстом, а не читать толстый том о нём. И тогда я нашёл для себя такой выход. Книга состоит из узловых моментов, то, что Толстой называл «невозвратные события», узловые моменты его жизни: это рождение, это детство, это Кавказ, это Севастополь, это женитьба (Толстой говорил, что в жизни человека есть два невозвратных события — это женитьба и смерть), это духовный переворот, это конфликт вокруг завещания Толстого и уход. Вот так примерно, по главам, у меня и получилась эта биография.

Здесь нет литературоведения, я не разбираю произведения и, кстати говоря, со временем я понял, что в биографиях писателей (это спорная мысль, но я её придерживаюсь) не надо заниматься анализом художественных произведений. Это другой жанр, это литературоведение: конференции должны собираться, литературоведческие книги должны выходить, сборники, где будут разборы, анализы произведений, а в биографии нужно написать о человеке. Я это понял ещё раньше, чем стал о Толстом писать, но как-то не сформулировал для себя. В своё время вышла спорная достаточно книга английского слависта Дональда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова», которая была переведена на русский язык ещё в 90-е годы, она имела и до сих пор имеет огромный успех, она до сих пор бестселлер, её покупают, покупают, покупают и читают, и читают, и читают. А Рейфилд просто написал о Чехове как о человеке, он не стал анализировать тексты, а написал об отношениях его с отцом и матерью, с братьями, с сестрой и т.д. Мне кажется, это правильно.

Когда у меня вышло «Бегство из рая», ко мне подошёл на одном из вечеров Сергей Георгиевич Бочаров, наш великий филолог, он Толстым тоже занимается, и возмущенно так сказал: «В вашей книге нет Толстого-писателя!», и я вдруг понял, что, наверное, да, Толстого-писателя, практически, нет у меня. Я не специально это сделал, но потом я понял, почему так произошло. Понимаете, Толстой, помимо того, что он писатель, он сам — произведение. Толстой — сам по себе есть произведение: духа, природы, Бога...И это произведение он создал сам. Во-первых, он самоучка, как Горький, он нигде не учился, ни в какой гимназии, он не закончил никакого университета. С одного курса Казанского университета перескочил на второй, и как только получил Ясную Поляну в наследство, так всё бросил и помчался быть помещиком. Братья его все закончили Казанский университет: и Николай, и Сергей, и Дмитрий, а Лёвушка ничего не закончил, он абсолютный самоучка. Братья любили его бесконечно, но в молодости относились к нему как к самому пустяшному человеку: «Уж из кого бы могло что-то получиться, — только не из Левушки!». Как говорил их учитель домашний: «Сергей и хочет, и может, Дмитрий хочет, но не может, Лев и не хочет, и не может» (смеётся). «Самый пустяшный малый» — так его и называли, никто не думал, что из него что-то получится. Вот этого, как сказал потом Владимир Ильич Ленин, «матёрого человечища» Толстой создавал сам.


Фото И. Григорьев

Но, с другой стороны, — ничего не возникает на пустом месте: были родители, был род Толстых — очень мощный. Нужно себе представлять, насколько это мощный род, первым графом Толстым был Пётр Андреевич — фигура, сопоставимая только с Меньшиковым при Петре I, за что он и поплатился, кстати говоря, потому что после смерти Петра он стал конкурировать с Меньшиковым и проиграл, оказался на Соловках и там и умер. И дальше — сколько Толстых: и Алексей Константинович Толстой, и Толстой-американец — знаменитый воин, дуэлянт, авантюрист, и тайные советники, и министры внутренних дел, и художники — кого только там не было! И «красный граф» Алексей Николаевич Толстой тоже из этого рода. Так что Толстой сам по себе — произведение, особенно поздний Толстой. Даже внешне! Неслучайно такое огромное количество фотографий Толстого существует, его очень много фотографировали, потому что тогда это в новинку ещё было, появлялись всё новые и новые фотоаппараты, появлялась возможность мгновенной съёмки, чего раньше не было. Раньше нужно было сидеть три минуты с застывшим лицом — пока вспышка, потом выдержка... А тут появилась возможность снимать Толстого в неожиданных ракурсах. И, наконец, существует почти двухчасовая запись кинохроники Толстого, это сделал Александр Дранков — отец русского кинематографа, первый оператор, который снимал Толстого, и это необыкновенно интересно смотреть, как он движется — он даже внешне какой-то интересный. Ну, уж а его мысли... Я, в конце концов, согласился с Толстым, который считал своим главным произведением дневники. Не все это знают, но Толстой считал, что «Анна Каренина», «Война и мир» — это полная ерунда! Когда с ним произошёл духовный переворот, он даже слышать об этих романах не хотел, никогда их не перечитывал. Известная история: однажды он вышел в сад, сел на скамью, увидел раскрытую книгу, взял её, стал читать и сказал: «А недурно написан. А кто это?». Перевернул, а там — «Толстой. Анна Каренина». Не перечитывал никогда и считал, что это не нужно никому, а главное — это его мысли, даже не статьи, не трактаты религиозные, а именно дневник.

Дневник Толстого в 90-томнике занимает 13 томов, он никогда отдельно не переиздавался, что плохо. И в какой-то момент я согласился с Толстым, для меня тоже сегодня главное его произведение — это дневник. Это совершенно потрясающая вещь, потому что его можно открыть в любом месте, начать читать и просто утонешь в этом: в этих его мыслях, наблюдениях над людьми, над жизнью. Он видел всё — от мыши до звёзд — и всё у него складывалось в невероятную собственную картину мира. Дневник отражает Толстого как произведение, именно самого Толстого. И вот собственно этим я и занимался.

Но ничто не может продолжаться бесконечно, нельзя же бесконечно выпускать книги о Толстом, надо мной уже стали подсмеиваться, одна критик остроумно, мне понравилось, написала: Басинский сакрализировал Толстого и последовательно описывает его жён, детей, лошадей. Я подумывал, строго говоря, можно написать книгу о лошадях Толстого, это очень интересно, особенно о Делире — его любимом коне, который пережил хозяина и был похоронен недалеко от могилы Толстого. Можно целый роман о Делире написать. Толстой же написал «Холстомер. Историю лошади» (смеётся).

Но это нельзя бесконечно делать, поэтому в октябре выйдет книга, сейчас я над окончательной вёрсткой работаю, которая будет называться очень длинно: «Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой. Невымышленный роман». Это совсем другая история, хотя Толстой там тоже присутствует, поскольку Дьяконова — тоже персонаж рубежа веков, а все, кто жили тогда, они не могли так или иначе не соприкасаться с Толстым, не обязательно лично, а через чтение, через влияние Толстого. А влияние Толстого на людей было действительно огромным, поэтому там тоже есть Толстой и, кстати, даже Иоанн Кронштадтский там присутствует, и с ним встречалась Елизавета Дьяконова.

Это очень интересная история. В 1902 году в австрийском Тироле пропала русская студентка юридического факультета Сорбонны Лиза Дьяконова. Она была одной из первых русских девушек, которые учились на юридическом факультете. В России нельзя было девушке — на юриста, и вообще, нельзя было в университете учиться, только на Бестужевских курсах, которые она закончила. Она ехала домой на каникулы. А родилась она в Нерехте Костромской губернии, это между Костромой и Ярославлем, не так близко от вас, но сопоставимо. Выросла она в Ярославле, училась там в гимназии, потом закончила Бестужевские курсы. Любила она Нерехту, свою малую родину, ехала туда на каникулы и заехала к тётке Евпраксии Оловянишниковой — это была вдова самого богатого ярославского купца Оловянишникова. Знаменитый купеческий род Оловянишниковых — сталелитейные предприятия, колокола по заказу царского двора... Миллионщики просто, и очень многодетная была семья. Возглавляла её Евпраксия, она была тёткой Лизы Дьяконовой, родной сестрой её матери, Лиза тоже из купеческой семьи.

Вот она заехала к ней занять денег и решила сходить в горы. Пошла в горы, не очень сложное было восхождение, все туристы там ходили, но была плохая погода, её отговаривали. Она ушла и исчезла, просто исчезла. Её не могли найти месяц. Понимали, что она уже погибла, но и тело не могли найти. Решили, что её убили и закопали, такое бывало в горах, разбойники и тогда тоже были. Но через месяц пастух случайно увидел её тело недалеко от гостиницы, из которой она ушла, в пятистах метрах, хотя все горы облазили вокруг, причём лучшие проводники были. Она лежала на краю водопада, мёртвая уже, конечно, и что поразило всех — она была голой, а одежда, аккуратно связанная в узел, лежала рядом. И вот это обстоятельство — рационально необъяснимое. Выдвигались разные версии, что вообще там произошло: самоубийство, несчастный случай или в состоянии помешательства это произошло? Но дальше история развивалась ещё более интересно: в камере хранения на станции нашли дорожный сундук, где лежала рукопись, которая называлась «Дневник русской женщины». Это была третья часть её дневника, парижская часть, где она рассказывала о том, что в Париже она влюбилась в своего психиатра. Она не была сумасшедшей, просто у неё были проблемы, и она обратилась к молодому психиатру Ленселе, как она его называет, скорее всего, это было вымышленное имя, как я пытаюсь там доказать. И эта любовь была несчастна, безответна. Когда она узнала, что он собирается жениться, то она заканчивает дневник и пишет, что уходит из жизни, что она покончит с собой. И вот это обстоятельство — дневник, где она обещает покончить собой, и эта странная смерть — это, конечно, очень возбудило публику, об этом писали много в газетах, была сенсация некоторая.

И брат её, Александр Дьяконов, опубликовал этот дневник, все три части: ярославская часть, петербургская — Бестужевские курсы, — и вот эта, парижская. Парижская — самая интересная в том плане, что она, как оказалось, писалась и как дневник, и как роман одновременно. У меня, когда я первый раз читал этот дневник, происходило какое-то раздвоение. Ярославская часть — всё нормально, интересно читать, она очень хорошая писательница была, потому что писать дневник — это искусство. Бестужевская часть — ей там сложно, трудно, она не вписывается в эту ситуацию... А вот парижскую когда читаешь часть, не понимаешь, где она правду пишет, а где она выдумывает. И когда я прочитал в статье её брата Александра Дьяконова в дореволюционном издании дневника, что она писала это как роман и на черновике она иногда пишет «повесть», то меня совсем это заинтересовало, даже жанрово — что это такое вообще: дневник? роман? Потом я узнал, что в Ленинской библиотеке в рукописном отделе, оказывается, есть её архив, который брат собрал очень аккуратно и ещё в 40-е годы передал в библиотеку. Я стал изучать этот архив, он мне очень во многом помог. Моя книга — это попытка расследования, что произошло в горах Тироля. А дальше на материале дневника и на материале архива я пытаюсь объяснить, что там произошло, почему это произошло, почему это должно было именно так произойти. «Лев Толстой. Бегство из рая» начинается с ухода, и здесь — тоже.

Эта книга тяжело мне далась в том плане, что Толстой всё-таки мужчина, когда пишешь такие вещи, вживаешься очень сильно в своего героя, входишь в его состояние. И войти в состояние девушки молодой мне было очень трудно, но очень интересно. У этой книги есть посвящение — «Памяти русского феминизма». Это некая история раннего русского феминизма XIX века. Я тоже посмеивался, когда мне говорили «феминист», «феминистки»... Я хмыкал, но, когда начинаешь интересоваться этой историей — историей женских слёз, женских трагедий, этого неравенства чудовищного между мужчинами и женщинами, которое веками было и которое мы до сих пор избываем, — то начинаешь относиться к этому по-другому.

А Лиза Дьяконова была стихийной феминисткой, она не примкнула ни к какому феминистскому движению, к так называемому, женскому освободительному движению — ни к революционному, ни к либеральному. Она и во Франции с феминистками познакомилась, ездила в Англию — и там с феминистками повстречалась, но она неформалка была, как сейчас говорят. Но стихийно она была, безусловно, феминистка — девушка, которая очень высоко осознавала своё человеческое достоинство, и в силу этого у неё не получилось выйти замуж, и много других проблем было. В этом плане в книге я вкратце рассказываю историю женского движения XIX века, потому что оно очень интересно, там свои героини были: Стасова, Философова и другие.

https://im0-tub-ru.yandex.net/i?id=af67d3ad39b7290e22d7b23c710dc4f7-l&n=13
Обложка новой книги Павла Басинского

Вот такая книга должна скоро выйти. Там очень интересный фоторяд... Дело в том, что дневник Дьяконовой до революции был издан, в советское время, его не переиздавали ни разу, как-то он не пришёлся ко двору, хотя там нет ничего такого, просто не нужен был, а потом, в 2004 году, издатель Захаров его напечатал, и с тех пор дневник переиздавали несколько раз. Он даже определённой популярностью пользуется, его читают. Но в этих изданиях всегда был довольно бедный фоторяд, потому что брали известные очень фотографии, а я взял фотографии из архива, редкие довольно. Оформлял книгу очень хороший художник книжный Андрей Бондаренко, один из лучших сегодня книжных художников, он макетировал книгу и даже добился того, что, хотя там фотографии конца XIX- началаXX века, он дал их в цвете. Это странная вещь — они, казалось бы, чёрно-белые... Но, во-первых, тогда начинали уже тонировать, раскрашивать некоторые фотографии, появлялось искусство раскраски, как сейчас чёрно-белые фильмы раскрашивают, но сегодня это легко сделать с помощью технологии, а тогда это было целое искусство. С другой стороны, если фотографии просто давать чёрно-белыми, а они разные были — зеленоватые, коричневатые, то вот этот оттенок времени, эта дымка времени исчезает, она передаётся только в цвете. Бондаренко добился, что это будут две цветные вкладки, что вообще очень редко бывает в книгах. Так что я сам с волнением жду её, она так же выйдет в Редакции Елены Шубиной в октябре.

И если говорить о творчестве, то мой последний опыт — я поработал в области написания сценария художественного фильма. Сейчас Авдотья Смирнова — или, как её иногда называют, Дуня Смирнова, дочь Андрея Смирнова, режиссёра знаменитого и актёра, сама очень известный режиссёр, правда, больше её как жену Чубайса сейчас воспринимают, хотя она действительно очень талантливый человек и, на мой взгляд, очень хороший режиссёр, — снимает фильм. Мы были с ней знакомы, она читает мои книги, и вдруг однажды мне позвонила. Она читала книгу «Святой против Льва», а там была главка, маленькая совсем, — история, которой могло и не быть, я даже думал, вставлять её в книгу — не вставлять, она не касалась непосредственно отношений Толстого и Кронштадтского, вообще религии Толстого, просто мне показалась интересной. Это история солдата Шабунина, который ударил по щеке русского офицера, поляка, кстати говоря, так получилось, так что тут ещё немножко национальный был конфликт. И, хотя время было не военное — 1866 год, его судили военно-полевым судом, а военно-полевой суд за такое преступление предусматривает казнь. То есть, если в военное время солдат ударил офицера, то за это расстреливали, а в мирное время за это каторга лет семь. Судила офицерская тройка: полковник, поручик молодой и прапорщик пожилой, так получилось, — Стасюлевич, тоже очень интересная фигура. Он был разжалован в солдаты в своё время, потом дослужился снова до прапорщика. И вот три офицера судят, и они должны сначала вынести вердикт: «виновен — невиновен». Если они выносят вердикт «не виновен», то, в принципе, подсудимый — вообще не виновен, это как раз преимущество военно-полевого суда, потому что, если бы обычным судом его судили, ему бы присудили 7 или 8 лет каторги. А тут была возможность оказаться вообще невиновным. Больше того, два офицера — Григорий Колокольцев, молодой поручик, и Стасюлевич, поскольку это всё происходило рядом с Ясной Поляной, рота была расквартирована рядом, поехали к Толстому (они вообще ездили в гости к нему) и попросили его быть адвокатом. И Толстой согласился быть адвокатом, и выступил с речью. Она известна и была опубликована в газетах. Толстой произнёс речь, заплакал, среди публики заплакали все, но, когда офицеры стали голосовать, то полковник проголосовал, конечно, «виновен», он должен был так проголосовать, как ответственное лицо (не должен солдат бить офицера), Стасюлевич проголосовал «невиновен», а молодой поручик неожиданно проголосовал «виновен». И это решило судьбу солдата: его расстреляли.

Дальше эта история продолжалась, Толстой пытался обратиться к своей тётушке, фрейлине Александре Андреевне, чтобы она обратилась к царю, но это через Милютина, министра внутренних дел, нужно было делать. А Милютину не с руки было к царю обращаться, и он придрался к тому, что Толстой не указал номер части (как будто он не мог выяснить номер части), а пока Толстой писал следующее письмо, солдата расстреляли и похоронили тут же, в поле, где его расстреляли. А дальше вокруг могилы начались какие-то странные народные радения. Народ вдруг решил, что он мученик, этот солдат, и вокруг могилы стали бесконечные панихиды заказываться, круглосуточные просто. Начальство, не зная, что делать, просто разогнало народ и сравняло эту могилу с землей.

Меня просто это заинтересовало. А Толстой потом сам сказал, что эта история на него повлияла больше, чем смерть многих его близких. Вот такое влияние она оказала на его мировоззрение будущее, потому что это ещё 1866 год, ещё с Толстым никакого переворота нет, он пишет «Войну и мир», он только в 1869 году роман закончил.

И Дуню вдруг эта история заинтересовала, а я ещё (не специально) назвал эту главку «Спасти рядового Шабунина» (смеётся). Есть знаменитый голливудский фильм «Спасти рядового Райана», который Оскара получил в своё время, хотя, на мой взгляд, плохой фильм. Её вдруг заинтересовала эта история, и она захотела снять полнометражный фильм. И вот мы с её сосценаристом Анной Пармас писали этот сценарий целый год, потом Дуня с Пармас всё это переписывали, потом они искали деньги, потом нашли, и сейчас этот фильм снимается. Он выйдет в 2018 году, не сомневаюсь в этом, потому что Смирнова если что-то решила, то она сделает. Были съёмки в Ясной Поляне, в Псковской области, сейчас, по-моему, уже в павильонах в Петербурге проходят съёмки. Там играют очень интересные актёры. Ирина Горбачева, молодая актриса, сейчас фильм «Аритмия» Бориса Хлебникова с её участием должен выйти на экраны, он на «Кинотавре» получил первый приз. Это молодая восходящая звезда, очень интересная актриса. Она будет играть Софью Андреевну, молодую совсем. И Толстой там будет молодой сравнительно, всё-таки это 1866 год, ему, соответственно, 38 лет, а он прожил 82 года. Мы же Толстого всё время стариком представляем! Вот Толстой (показывает портрет на обложке книги): в школе он такой, в кино он такой, всё время с бровями, бородой завешанный. А здесь будет Толстой другой совсем, о котором ещё никто не знает, что это Толстой. Это Толстой, ещё «Войну и мир» не написавший, очень интересный человек, противоречивый, азартный помещик, у которого ничего не получается, у которого уже достаточно сложные отношения с женой... Ну, и история этого солдата.

Всё, сейчас я с удовольствием отвечу на вопросы. Если кто-то, может быть, стесняется вслух спрашивать, — можете записки писать. Я на записки отвечу.

Г. К. Макарова: И ещё я вас попрошу: прежде, чем говорить, пожалуйста, поднимите руку и, когда встанете, — назовите себя.

Евгений Борисович Кокоулин, юрист: А за что ударил рядовой офицера?


Евгений Кокоулин

П. В. Басинский: Это чисто человеческая история. Сам этот Шабунин Василий был необычный немножко человек, он был писарем, но из крестьян. Незаконнорожденный, кто его отец — неизвестно, может быть, барин какой-то... В общем, он даже не знал толком. Я уже потом узнавал, кто такой Шабунин, потому что у Толстого ничего этого нет. Толстой о нём рассказал Бирюкову, своему первому биографу, так эта история и возникла, иначе никто бы не знал и никогда бы не узнал об этом. Поскольку Шабунин был незаконнорожденный, он у дьячка воспитывался, который обучил его грамоте, поэтому его и взяли писарем. А писарь уже себя считает не совсем солдатом. А Яцевич — поляк. В фильме этого не будет, но реальная история была такая: рота, которая там стояла, она охраняла как раз поляков, они строили Курскую железную дорогу, которая в Крым шла. Это были поляки, которые участвовали в польском восстании 1863 года. Их много вообще было в России, их использовали на разных работах. А офицер был службист, капитан, он закончил академию военную... Такой суперслужбист был. В русской армии было очень много офицеров иностранцев, особенно немцев. Очень много! Но поляку сложнее было, и он, что называется, особо выслуживался. Он был такой педант, он этого писаря гнобил. А писарь был немножко странный, немножко такой малахольный, немножко мнящий что-то такое о себе... Он обижался. И, что называется, — нашла коса на камень. Ну, и ещё попивал этот писарь. И однажды, когда офицер в очередной раз пришёл и стал его гнобить, тот вышел из писарской избы канцелярской, выпил штоф водки, который у него был припрятан, и закричал: «Ах ты, поляцкая морда!», — и разбил ему лицо в кровь. Это очень серьёзное преступление в армии. Россия всё время была в состоянии войны, тогда шла Самаркандская война. Самаркандское и Кокандское ханства мы покоряли, покорение Средней Азии шло. Но это было далеко, военные действия всё-таки непосредственно здесь не шли, и Шабунина не должны были судить военно-полевым судом. Я сам удивился: «А почему, собственно, военно-полевой суд?». У Толстого тоже это никак не объясняется. Но я понял почему, когда стал раскручивать эту историю. 1866 год, это летом произошло, а в апреле 1866 года произошло первое покушение Каракозова на Александра II, неудачное. И началась охота на него. И, с одной стороны, — либеральные реформы, а, с другой стороны, — вот этот случай произошёл, это покушение... Нужно было как-то подвинтить гайки, поэтому решили устроить показательный процесс, чтобы не пошло брожение в армии. Вот такая история. А Толстой, что называется, ни сном, ни духом вдруг оказался в ней, и очень тяжело её перенес. Толстой вообще был против смертной казни... Он бежал из Парижа в своё время. Во время своего первого путешествия заграничного он приехал в Париж, а в Париже казнили публично, и гильотина стояла в центре города. Это было развлечение народное. Знаете, когда вообще последняя публичная казнь была в Париже? На которую можно было прийти и посмотреть?

Е. Б. Кокоулин: В 1939.

П. В. Басинский: В 1938, по-моему. Может быть, в 1939. Девятьсот! Не восемьсот. И то, знаете, почему это запретили? Потому что стали снимать на пленку это и использовать это как фильмы. И тогда стали в закрытых помещениях казнить. А в России не было смертной казни за уголовные преступления со времен Елизаветы Петровны! Вообще в России не было смертной казни за уголовные преступления! Не все это знают, а без этого нельзя понять, почему Раскольникова за убийство двух женщин, одна из которых, возможно, беременна была, дают 7 или 8 лет каторги. Почему в «Леди Макбет Мценского уезда» задушили ребенка — и дают каторгу? Да потому что ты хоть 10 детей убей! За уголовные преступления в России не казнили. Это был указ Елизаветы Петровны. За политические — да, но какие: покушение на трон, на царствующую особу или его родственников. Были ещё исключения, казнили за мародёрство во время холерных эпидемий, просто чтобы не распространялась холера и, конечно, военно-полевые суды в военное время могли казнить за дезертирство, измену и т.д. А так — нет. Ещё поэтому Толстой так болезненно относился к смертной казни, потому что он гордился тем, что в России не было смертной казни. Потом она появилась — при Столыпине. Можно спорить, надо ли было... В общем, это вынужденная, конечно, мера была, потому что тогда начались грабежи, убийства помещиков, и стали казнить за это. И как общество это воспринимало! «Столыпинские галстуки! Ужас-ужас!» Толстой пишет: «Не могу молчать!» Это воспринималось как что-то ужасное. То есть в России было то, к чему Европа пришла позднее, — к отказу от смертной казни, к мораторию на смертную казнь. Вот такая история.

(Читает записку): «Прокомментируйте, пожалуйста, отрывок из письма Фета жене Толстого. Это примерно на странице 456 книги».

Ну, Вы прямо думаете, что я свою книгу наизусть помню... (смех в зале) А не можете напомнить, что там было? Ей богу, забыл... Потому что Фет разное писал. Они дружили, хотя это нельзя назвать совсем дружбой, скорее, приятельствовали очень близко, а главное — семьями... Феты-Шеншины приезжали часто в Ясную Поляну. Фет, безусловно, был влюблён, платонически, конечно, в Софью Андреевну, невероятно ценил её. Он женился по расчёту на дочери купца и чаеторговца Боткина, и не скрывал этого. Они жили нормально, но Софью Андреевну он просто считал гениальной женщиной... А письмо...

Реплика из зала: Это письмо касалось отношения Толстого к церкви...

П. В. Басинский: А! К церкви! Да-да-да! Это очень интересный момент, я завтра буду об этом лекцию читать, но если коротко... Мы ведь когда говорим «конфликт Толстого с церковью», не понимаем одной простой вещи: Толстой с церковью конфликтовал, потому что у него болело это всё! Он очень серьёзно к этому относился — к вере. И поэтому конфликт! А в общем-то, дворянство просвещённое, интеллигенция того времени — они безбожники все были, тогда это было в моде. Большевики что ли безбожие в Россию принесли? Да оно процветало абсолютно в той среде! Откройте «Войну и мир» и прочитайте, как князь Андрей приехал к отцу Болконскому... Они же атеисты! Это потом с князем Андреем переворот произойдёт, уже перед смертью и раньше, ещё до Аустерлица. А так — они атеисты! В церковь надо ходить, потому что это загс: венчаться в церкви, крестить в церкви, иначе не узаконишь ребёнка. И вообще церковь — это как бы порядок, она для мужиков нужна, чтобы держать их в порядке, в нравственности, чтобы они не пили и т.д. Церковь — это государственная структура, но веры как таковой уже не было, она выветривалась, они все вольтерьянцами были. А у Толстого-то это горело как раз. И Фет в этом отношении абсолютный атеист был. Поэтому его так удивляло: «Чего Толстой так с этой церковью борется? Да пусть она будет для мужиков! Что он так волнуется по этому поводу?» И Толстой говорил Софье Андреевне как-то, что он хочет у мужиков вот эту веру наивную в Бога отнять, веру в Бога, которого они съели и причастились. Имелось в виду причастие — главнейшее таинство. Это, говорит, всё равно, что мужику, который идёт с огарком в тёмной пещере, сказать: «Ты огарок погаси и сапоги себе намажь!» А у него и сапог-то нет. Вот Фет так к этому относился. И так же относился Сергей Николаевич, старший брат Толстого, он тоже не понимал, чего Лёвушка так... Он в конце жизни, уже перед смертью, причастился, а так — атеист был абсолютно. Кстати, он отчасти прообраз князя Болконского.

Андрей Жигалин, поэт: Два вопроса: нравится ли Вам роман Виктора Пелевина про графа «T»? И второй вопрос: стали ли Вас называть миллионером после того, как Вы получили премию «Большая книга»?


Андрей Жигалин

П. В. Басинский: Миллионером? (смех в зале) Я с конца начну. Ну да, три миллиона. (Смеётся) Сделали очень хороший ремонт в нашей четырёхкомнатной квартире, у меня довольно большая семья. Вот и всё. Хотя я понимаю, что это большие деньги. Иногда говорят: «Зачем такие премии огромные?». Но ведь книгами не заработаешь много, это нужно быть Донцовой, или Марининой, или Акуниным, чтобы действительно много зарабатывать. А серьёзные писатели... Как бы ни была популярна моя книга «Бегство из рая» (она расходится до сих пор и переиздаётся), но я вас уверяю, я получаю очень маленькие деньги за неё. А премии всё-таки дают писателю какую-то однократную помощь. За сценарии в 60 страниц, ты получаешь в двадцать раз больше, чем за книгу, которую будешь писать два или три года.


Владимир Ситников (справа)

А что касается романа «Т»... Я стараюсь читать Пелевина, хотя какое-то время перестал это делать, как раз между романом «Т» и последней его вещью «Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами». Перестал читать, потому что он много стал писать. Он сидит на договоре и обязан выдавать по роману в год, и мне показалось, что он буксовать стал. «Т» — забавный роман, мы одновременно с ним попали в этот шорт лист «Большой книги», он получил третье место, я получил первое, в связи с чем покойный критик Виктор Топоров, с которым я в очень хороших отношениях был и которого уважаю (он очень злой был критик), написал: «Гений получил третье место, а компилятор первое» (смех в зале). Ну, пусть будет компилятор. Роман забавный, он пелевинский такой. Это, конечно, не про Толстого, никакого отношения к Толстому не имеет. Там же и Достоевский у него есть... Это фикция такая... И это не лучший, на мой взгляд, его роман.

Мне больше всего у Пелевина нравится «Generation „П“» или «Поколение „П“» («Generation „П“» — всё-таки правильней его называть), второй его роман. И мне понравился его последний его роман, он такой, конечно, с перчиком, но очень любопытный. Хотя Пелевин — на любителя писатель, но он современный, он чувствует вот эти токи современности... И даже в этом романе — «Лампа Мафусаила...» — он предсказал победу Трампа, в которую никто не верил! До последнего момента все были уверены, что Трамп проиграет, и вдруг он победил. Там Трамп не фигурируют прямо, но понятен этот расклад, и Пелевин предсказывает в этом романе победу Трампа. Вообще Пелевин интересный писатель, на мой взгляд. Интересный. Я в своё время его ругал много, он меня вывел в качестве пафосного совершенно, но смешного персонажа в «Generation „П“» (смеётся). Там у него критик Бесинский такой есть (смех в зале.) Он был у меня студентом в Литинституте, я потом это выяснил, но он не доучился. Он был студентом-заочником, но учился не по творческой специальности, а на курсе по современной литературе. А потом я его больше не видел, мы не пересекались. Некоторые вообще считают, что Пелевина не существует, он же не появляется нигде. Он такой скрытный.

(Читает записку): «Расходитесь ли Вы с Дмитрием Быковым в чём-нибудь в оценке Горького?».

Да я с Дмитрием Быковым особо ни в чём и не схожусь, хотя мы с ним в хороших отношениях, и мне интересно его лекции слушать. Он, конечно, незаурядный человек, потому что обладает совершенно феноменальной памятью, помнит всё. Кстати, как Горький. У Горького была феноменальная память, если он прочитал что-то, он помнил это наизусть. И так же Дмитрий Львович, пятьдесят тысяч стихов наизусть знает и всё, что он написал, он тоже помнит наизусть. И может писать одновременно роман, статью, лекцию, политическую статью — и всё, что угодно... И сразу чистовик! Я так не умею, и мало вообще кто так умеет. А книжка его о Горьком... Она любопытна, у него свой взгляд... Мы просто разным Горьким с ним занимаемся.

(Читает записку): «Как Вы оцениваете „Тринадцатого апостола“ Дмитрия Быкова?».

Грех говорить об этом: я начал её читать и не дочитал. Я заставлю себя и, может быть, дочитаю всё-таки до конца. Понимаете, в чём дело... Талантливая это книга? Конечно, талантливая. Очень интересный взгляд на Маяковского. Но я, когда читаю эту книгу... Ну, это не Маяковский. Это Дмитрий Быков! Понятно, что «мадам Бовари — это я», но всё-таки это не мадам Бовари, а Маяковский. И понятно, что — «Мой Пушкин» Цветаевой, но это всё-таки Цветаева, она может сказать «мой Пушкин». А я, когда начал читать, в какой-то момент мне вдруг показалось, что даже визуально Маяковский на Быкова похож. Хотя книга яркая, безусловно, и это новая книга о Маяковском, о Маяковском должно быть много разных книг. Маяковский — великий поэт просто. Колоссальный. И со временем он стал ещё значительнее, хотя Быков с этим не согласен, у него, скорее, ранний Маяковский крупнее. Но я считаю, — это ерунда, что поздний Маяковский исписался: именно поздний Маяковский как раз и становится Маяковским. Поэма «Во весь голос», и даже «Владимир Ильич Ленин», и американский его цикл — совершенно потрясающий... Конечно, это мощный поэт. Поэтому пусть будет много книг о нём.

Майя Алексеевна Селезнёва: В Вашем сборнике «Московский пленник» есть статья о Юрии Полякове.

П. В. Басинский: Есть.


Майя Селезнёва

Майя Алексеевна Селезнёва: Прекрасная статья, очень мне понравилась. Вы говорите о его повести «Небо падших»: «Я подозреваю, что в этой теме Юрию Полякову сегодня нет равных». Помните?

П. В. Басинский: Напомнили.

М. А. Селезнёва: Прошло 15 лет (статья написана в 2002 году), появилось ли что-нибудь нового в нашей литературе по теме новорождённого капитализма и разрушения души?

П. В. Басинский. Появилось много чего. Последнее, что я советую прочитать, — это роман «Патриот» Андрея Рубанова, очень интересный и очень современный. О том, что сегодня происходит с этими людьми, которые представляют новый русский капитализм. Потому что они изменились. Но дело в том, что, когда я это говорил, я не только тему капитализма имел в виду. Там у Полякова идёт речь о капитализме зарождающемся, о самой ранней стадии обогащения, когда только стали появляться эти нувориши. Но там есть ещё и интересная очень тема любви. «Небо падших» — это такая вариация на тему «Манон Леско», когда женщина красивая, притягательная и прочее, ужасна с точки зрения своего поведения, а герой не может без неё. Это острая достаточно вещь... По ней фильм был снят, но он не получился, какой-то не очень интересный, да и не пошёл особо этот фильм. А вообще Поляков — сложный человек, у меня сложные с ним отношения, мы то ссоримся, то не ссоримся, но я считаю, что это очень интересный писатель. Прежде всего по языку. Мне нравится язык Полякова, он у него ясный, он у него литературно точный. А вещи неравноценные у него, безусловно. Мне очень нравится у него «Козлёнок в молоке», его юмор, он из немногих писателей, которым удаётся писать смешно. Это, кстати, достаточно редкий талант — уметь насмешить. Мне нравится у него замечательный рассказ «Парижская любовь Кости Гуманкова», нравится «Небо падших»... Другие вещи, может быть, меньше, но писатель он интересный. И читаемый, кстати говоря, у него достаточно широкий круг читателей. О Полякове не скажешь, что он, как Донцова, или что он — массовая литература, нет, он достаточно социальный, серьёзный писатель, но его книги пользуются большим спросом. Я бы сказал, что он серьёзный писатель для широкой публики. Ему удаётся балансировать на этой грани. Понимаете, когда писатель говорит — «я серьёзный, поэтому меня может читать только десять человек...», это как-то странно звучит. Чехова могут читать много человек, а тебя только десять?

Ирина Николаевна Крохова: Я вопрос не буду задавать, скажу о книге «Московский пленник». Мне понравились Ваши критические статьи и особенно, как Майя Алексеевна уже сказала, про Полякова. «Небо падших» — такая мощная вещь... Почему до него об этом никто не писал? Потом мне понравилась статья про Астафьева, потому что Астафьев действительно великий писатель. Прочитала у него «Последний поклон», «Царь-рыба»... А «Прокляты и убиты» не стала читать.


Ирина Крохова

П. В. Басинский: Не смогли читать или не стали просто?

И. Н. Крохова: Не стала читать.

П. В. Басинский: Совсем? Принципиально? Ну, начали читать хотя бы...

И. Н. Крохова: Нет, не стала. Про Варламова у Вас маленькая очень статья, можно было про него больше написать... Но больше всего мне понравились эссе в конце! Особенно первое и третье — «Исповедь графомана» и «Исповедь провинциала». Вам, по-моему, спокойно можно писать хорошие художественные книги! Потому что «Исповедь графомана» — там такой стиль, такая сатира! Читаешь и смеёшься...

П. В. Басинский: «Исповедь графомана» — это придуманная история, а «Исповедь провинциала» — это любопытный довольно жанр... Я, когда её писал... Мы решили похулиганить в журнале «Октябрь», мы ещё тогда достаточно молодые были люди, это девяностые годы. Группа писателей — я, Отрошенко, Березин, ещё кто-то — решили, написать мемуары и сразу опубликовать! Такие преждевременные мемуары. Я сначала к этому, как к игре, отнёсся, а потом, когда стал писать «Московского пленника», втянулся и почувствовал — что-то в этом жанре есть, когда ты пишешь о себе, как о себе.

Ведь в чём проблема, на мой взгляд, современного романа? Проблема современного романа заключается в том, что роман требует героя. Героя придумать очень трудно: очень трудно придумать Раскольникова, очень трудно придумать братьев Карамазовых, Анну Каренину... Очень трудно придумать героя, который, который будет интересен. И поэтому писатели, большинство романистов, они что делают? Они берут себя, свою собственную жизнь, немножко её перекраивают, дают себе другое имя, другую профессию, а, может быть, даже ту же самую, и начинают описывать себя: в кого они влюблялись, как они страдали и т.д. А зачем? Ну, и напиши про себя! Назови себя собой, расскажи про себя! Зачем ты начинаешь, так сказать, левой ногой правое ухо почёсывать — ни роман, ни мемуар получается.

И когда я писал эту вещь, я вдруг понял, что, во-первых, очень трудно на пределе такой искренности писать — о себе, о реальных людях, которые завтра это прочитают и, может быть, по морде тебе дадут за то, что ты про них правду написал. (Смеётся) В этом был даже кураж какой-то, было интересно. И потом уже... Мы же сначала делаем, а потом узнаём, что мы сделали, это по-русски, так и должно быть, я считаю. Потом Роман Сенчин мне сказал, что он прочитал «Московский пленник» и ему понравилось, его тоже заинтересовал этот жанр. А он много довольно пишет, и у него в романах тоже стал появляться герой по имени Роман Свечин, но в какой-то момент он стал писать просто — Роман Сенчин. Над ним стали смеяться критики, говорить: «Что же это он про себя пишет художественную литературу...».

А потом мы с ним выступали на каком-то переводческом форуме, я Романа представлял, и там сидел китайский переводчик (а китайцы — они же всё знают, они же педантичные), который говорит: «Так этот же жанр называется автофикшен! Он сейчас очень популярен в мире». Мы выяснили с Романом, что есть такой жанр, и успокоились (смех в зале). На самом деле, этот жанр и раньше был, можно вспомнить Эдуарда Лимонова «Это я, Эдичка», ещё раньше — поэму Владимира Маяковского «Владимир Маяковский».

(Читает записку): «Вы сказали, что лично знаете многих писателей, не мешает ли Вам хорошее личное отношение к автору адекватно оценивать его творчество? Какие современные книги и писатели, на Ваш взгляд, обязательны к прочтению?».

Отличный вопрос. Это та причина, по которой я себя не считаю критиком сегодня. Я пишу иногда рецензии, и о каких-то книгах пишу. В «Российской газете» веду еженедельную колонку, даже двухколонник, называется «Игра слов», и могу целый двухколонник какой-то книге посвятить. Но я не считаю себя критиком, критика — это дело молодое. Критику нужен большой объём знаний, прочитанного, большой опыт... Критиков — мало, писателей — много. Великих писателей — много, а кто у нас великий критик — Белинский. И всё.

И. Н. Крохова: А Данилкин?

П. В. Басинский: Данилкин — великий критик? (смеётся). Ну, он всё-таки не Белинский... Возьмите XIX век, сколько там великих писателей? А великий критик один — Белинский. Потому что критика — это действительно очень редкое призвание, для этого нужно отказаться от собственного творчества, нужно жить чужим творчеством, нужно гореть чужим творчеством, нужно видеть какие-то горизонты литературы. А с другой стороны, должен быть, что называется, бэкграунд, то есть понимать, в каком контексте появляется эта книга, а не просто нравится — не нравится.

Когда я в девяностые годы выступал как критик — я был ещё свободен, потому что у меня не было так много знакомых. Я только пришёл в «Литературную газету» работать, меня взял Юрий Петрович Золотусский, и я что хотел, то и писал. Он мне дал такой карт-бланш. Я не боялся встретиться с писателем лицом к лицу. А когда появляются друзья, тут ведь даже не момент конформизма какого-то, а ты просто понимаешь, что сделаешь человеку больно, если напишешь плохо о его вещи.

Дальше такая вещь: ты как критик примерно понимаешь его «потолок». Ну не Флобер он и не Толстой! Но хороший писатель, у которого есть вот этот «потолок». А он считает, что его «потолок» намного выше, и если ты это скажешь, то будет смертельная обида. И это начинает тебя, конечно, сковывать. Я знаю, что критики, которые продолжают писать, с возрастом вроде бы и считают себя свободными — они свободно хвалят своих друзей, — но на самом деле, они несвободны, внутренне не свободны. Критик он, как волк, должен быть — ничего не бояться, иначе нет веры его оценке.

Я люблю приводить это сравнение, злоупотребляю им, часто привожу. Нет, разумеется, у критики много других задач — анализ, прогнозы, обзоры и много других функций. Но, в принципе, что такое критика? Есть такая формула критики — это андерсеновский мальчик из сказки Андерсена о голом короле. Почему все делают вид, что король неголый? Потому что их убедили, если они увидят короля голым, значит они глупые. И они стыдятся признаться себе, что они глупые. А мальчик сказал: «Король голый!». Вот он критик был, потому что король, действительно, голый. Вот это и есть задача критика. Потому что часто вокруг многих произведений — и в кино, и в литературе — возникают своего рода заговоры: «Это модно! Это круто!». И вдруг появляется критик и говорит: «Нет, это плохо!». Все открывают рот и говорят: «Ой, да мы тоже, на самом деле, так думали, только сказать боялись...». (Смеётся) Задача критики даже не столько проговорить что-то своё, сколько проговорить то, что боится проговорить общество о том или ином произведении искусства, культуры.
Ну, а так много других, конечно, задач у критика. Вообще, это тяжёлое ремесло: надо много читать, а благодарности тебе никакой не будет.

М. А. Селезнёва: Вы начинали с Варламовым вместе, и у Вас есть статья «Старший сын», посвящённая Варламову, — прекрасная статья! Я очень люблю Варламова. Спасибо Вам за то, что Вы сказали о его рассказе «Как ловить рыбу удочкой»: «Хоть сейчас в хрестоматию». Это замечательно. Но кончаете Вы статью о Варламове таким образом, я цитирую, в этом и мой вопрос заключается: «Сейчас в литературе, конечно, не так страшно, но ничуть не проще сохранить своё самостояние. Может быть, даже, и сложнее». Вот вопрос в этом: почему сложнее?

П. В. Басинский: Страшно в том смысле, что в советское время за литературу могли и наказать, и довольно серьёзно. Не только не напечатать, но и из страны выслать. А сейчас никакой цензуры в литературе нет. В театре и кино — там сложнее немножко, там другой вид цензуры — финансовый. А в литературе нет этого, в литературе полная свобода, можно и писать, и печатать абсолютно всё, я вас уверяю, — цензуры никакой. Но у нас другая проблема возникла. В советское время в литературе в этом смысле было страшно, но она имела вес огромный. И писатель имел огромный вес. Если ты печатался в «Новом мире», то ты просыпался знаменитым на следующий день. Если печатался в «Юности», — ты просыпался знаменитым. Сейчас напечатайся сто раз — никто тебя не заметит. Книг очень много выходит, в этом плане сейчас трудней, я про это хотел сказать. А вообще эта статья — это моя речь на вручении Алексею Варламову премии Солженицына. Это такая статья-речь в некотором роде.

Г. К. Макарова: Последний вопрос. Наш вечер подходит к концу, все, кто не успел задать вопросы, — я вас приглашаю: завтра в половине первого будет лекция Павла Басинского. Приходите, пожалуйста, и приносите ваши вопросы.

Вячеслав Алексеевич Поздеев: Скажите, пожалуйста, как Вы относитесь к английскому фильму «Последнее воскресение»?


Вячеслав Поздеев

П. В. Басинский: Да, фильм Майкла Хоффмана. По-разному отношусь, скорее хорошо, чем плохо. Я даже могут сказать, как я отношусь к экранизации «Войны и мира» Би-Би-Си, — это более интересная история, чем фильм Хоффмана. Фильм Хоффмана — всё-таки камерный достаточно. Он с добрыми намерениями сделан. Он сделан с любовью к Толстому. Но там лучшая роль — это роль, которую играет, сейчас он уже звезда абсолютная, а тогда был восходящей звездой, — Джеймс МакЭвой, который играет Валентина Булгакова. И Хоффман нашёл правильное решение: сделал Булгакова фактически главным персонажем... Нет, конечно, Толстой — главный персонаж, это понятно, но если помимо Толстого и Софьи Андреевны, то главный персонаж — это, конечно, Булгаков Валентин Фёдорович, который связывает их всех. И это очень точное было решение. Булгаков — последний секретарь Толстого, замечательный совершенно человек, автор потрясающих воспоминаний о Толстом, много сделавший для Толстого, для создания толстовского музея. Он в эмиграции оказался, потом вернулся, у него очень интересная была судьба. Он для Софьи Андреевны как сын стал, после смерти Толстого он жил в Ясной Поляне, описывал библиотеку Толстого... Софья Андреевна его сыном называла.

Валентин Фёдорович, молодой, был заслан Чертковым к Толстому, Чертков всех секретарей Толстого, что называется, курировал. Почему? Потому что ему вход в дом закрывала Софья Андреевна, она всё время скандалила с мужем по поводу того, что Чертков слишком сильно вторгается в их семью, что и было на самом деле. А через секретарей он мог узнавать всё, что там происходит, и Булгаков просто буквально должен был шпионить и докладывать Черткову. Когда он это понял, а он пришёл совсем молодой к Толстому, влюблённый в него бесконечно и уверенный, под влиянием Черткова, что Софья Андреевна — это демон в юбке, который мучает своего мужа. Глупая, жадная, невозможная совершенно женщина. И когда он её увидел, когда познакомился с ней и понял, что всё не так, всё гораздо сложнее, у него начался конфликт с Чертковым. Булгаков оказался связующим звеном между Чертковым, Софьей Андреевной и Толстым. И МакЭвой замечательно, на мой взгляд, его сыграл. Просто прекрасно! Но они придумали любовную историю с Машей, которой не было никогда... В кино без лавстори нельзя.

Толстой в фильме мне совершенно не нравится, я забыл фамилию этого актера... (Кристофер Пламмер) Это как раз звезда, выходящая в тираж уже, и он слишком статен. Толстой в конце жизни, перед уходом, был сгорбленный, несчастный старик. Нет, он сильным оставался, на лошади ездил, но он не носил себя так, как носит себя этот актёр. Что касается Хелен Миррен, то, конечно, она гениальная актриса, но английскую королеву она сыграла лучше. Фильм «Королева», английский, — потрясающий совершенно, где она играет королеву Елизавету II, там она прекрасна. Что касается Софьи Андреевны, то тут одна проблема: изображать её в кино такой, какой она была в то время, — нельзя. Потому что она реально была больна в это время, это все понимали. И она это поняла потом. После смерти мужа это прошло, в связи с чем её подозревали, что она симулировала сумасшествие. Но, как Лев Николаевич сказал (а ему всё время нашептывали: «Она симулирует своё сумасшествие, чтобы добиться правильного завещания...»), что если она симулирует, то это ещё более худшее сумасшествие, чем, если бы она была действительно сумасшедшая. Кстати, вот это мозг Толстого — совершенно неожиданная реакция! И это видно по поздним фотографиям, когда смотришь на её лицо. Поэтому, наверное, её нельзя так изображать, неправильно будет по отношению к ней. И Миррен, конечно, на неё не похожа.

Там есть смешные сцены, например, постельная. Почему? Потому что сейчас, особенно в американском кино, очень модна тема, что у пожилых пар жизнь ещё не кончена, что всё ещё нормально. Поэтому они ввели сюда эту тему. На самом деле, никаких отношений тогда уже не было и быть не могло просто по физическим причинам и конфликт был между ними страшный.

Есть ещё очень смешная сцена, когда толстовцы каким-то ушу занимаются. Помните? Действительно, у Черткова в доме, который был рядом с Ясной Поляной, жили толстовцы и там было что-то вроде секты толстовцев. Конечно, они ушу там не занимались (смеётся). И там есть сцена, когда Толстой детям какие-то подсолнухи раздаёт, а позади него чуть ли не транспарант, на котором написано «Творите добро». Это, конечно, американское восприятие: не боятся они «клюкву» вешать. Мы вот боимся, стараемся узнать, как на самом-то деле было, если о чужих странах что-то снимаем. Американцы свободны в этом смысле.

Но! В этом фильме очень хорошая музыка, кстати, современного русского композитора — Евтушенко. Поэтому двоякое отношение у меня к этому фильму... Мне жалко, что не мы сняли этот фильм, мы должны были снять его к столетию ухода Толстого. Но мы не сняли, а тогда что нам критиковать?

А что касается Би-Би-Си, то здесь мнения разошлись, многим не нравится эта экранизация «Войны и мира». Мне она нравиться. Мне нравится не всё, но в целом мне эта экранизация нравится. Только нужно понять, что это английская экранизация «Войны и мира». Это уже не только русский роман, это мировой роман, который каждая страна читает по-своему, адаптирует под своё восприятие. И с этой точки зрения, мне было интересно посмотреть, как именно англичане воспринимают Болконского, княжну Марью, Пьера и т.д. Фильм очень качественный, очень красиво снят, там нет такой уж развесистой клюквы, я не нашёл такой уж откровенной. Когда говорят: «Ах! Там в фильме свиньи лежат перед барским домом!». Так они и лежали перед барским домом! Москва в XIX веке была огромной деревней, она состояла из усадеб барских, и там и свиньи, и коровы, и куры, и лошади были. Так что никакой тут «клюквы» нет. Говорят: «Пьер никакой. Он должен быть медвежистым, как, например, наш Бондарчук». Но он ведь и не должен быть таким старым, как Бондарчук! Бондарчук, конечно, хотел сыграть Пьера, но, согласитесь, он всё-таки староват был для этой роли. Пьер — совсем молодой человек. А здесь Пьер — молодой человек, не такой мощный, зато очень обаятельный, как я говорю, на Гарри Поттера похож. Пьер, похожий на Гарри Поттера! (смеётся).

Болконский в этом фильме — английский аристократ, так ведь в то время русская аристократия и подражала английской. Даже в большей степени, чем французской. Поэтому ничего не могу сказать против. Очень красивый, очень качественный фильм. И опять же — давайте сами снимем лучше. У Бондарчука прекрасный фильм, он Оскара получил, ну, а англичане вот так сняли.

Г. К. Макарова: Павел Валерьевич, в завершении, несколько слов о том, как Вы нашли нашу библиотеку, Ваши впечатления о нашем общении и о клубе «Зелёная лампа».

П. В. Басинский: Я скажу и даже напишу, я ведь журналист. Вот приеду, мне в воскресенье надо двухколонник писать в газету, а у меня уже и тема есть.

М. А. Селезнёва: В какую газету?


Фото В. Подлевских

П. В. Басинский: В «Российскую газету». Это газета Правительства Российской Федерации. Библиотека у вас совершенно удивительная! Киров всё-таки не маленький город — полмиллиона человек. В крупных городах центральные библиотеки все находятся в достаточно хорошем состоянии: большие светлые читальные залы и работа какая-то ведётся... Но у вас, конечно, очень много всего: и читальный зал, и абонемент, и музей, и выставки, и выступления... Когда мне сказали, что в день проходит от двух до пяти мероприятий — конечно, сейчас это очень важно. Это на заре советской власти библиотека читальней была, когда люди к грамотности тянулись, к образованию. А сейчас всё в интернете есть, как говорят. Хотя, конечно, не всё. В этом плане библиотека должна становиться культурным центром, что у вас замечательно получается. Но при этом не надо забывать, что всё равно изначальная функция библиотеки — это книгохранилище. Это, я бы сказал, миссия библиотеки. У нас сейчас начинаются разговоры о том, что электронная книга вытеснит бумажную, — это абсолютная ерунда, нет пока никакой электронной книги, а есть бумажная книга, которая просто выкладывается на электронные носители и читается с экрана. Кому-то удобнее так, и я уже какие-то книги начинаю с экрана читать, чтобы их не покупать. А, во-вторых, не знаю, горят ли рукописи, но знаю точно — книги не горят. Гуттенберг сделал своё великое дело: как только появились тиражные книг, — они сохраняются вечно. И это очень важно. Потому что надо хранить не только то, что написали Чехов, Толстой и т. д., а и книги, которые, может, и не получили в своё время известность, но со временем они расскажут людям что-то такое, чего не расскажут классики. И вообще, книга — это вещь. Не надо забывать, что на экране — это буквы, которые в любой момент могут исчезнуть, а книга — это вещь, которую можно куда-то поставить, она занимает пространство твоё. Почему, кстати говоря, сейчас перестают многие покупать книги? Не потому, что они дорого стоят, я всегда с этим спорю, хотя многие на меня обрушиваются и говорят: «Нет! Они ужасно дорого стоят!». Может быть, и дорого, но обычная книга сегодня стоит не дороже килограмма очень хорошей «Докторской» колбасы или дорогой бутылки водки. Книги перестали покупать потому, что в советское время книга была ценной вещью. Книга в квартире, в доме — это было важно, когда она занимала пространство, а сейчас это становится неважно, особенно для молодёжи, которая снимает квартиры, переезжает с места на место. Тут есть проблема.
А библиотека у вас просто замечательная: уютная, светлая, интересно расположенная, архитектурно очень интересная. Поэтому полный восторг. Спасибо вам!
(Аплодисменты)

Г. К. Макарова: Друзья, спасибо вам, что вы пришли, что вы находите время для того, чтобы к нам прийти, чтобы читать книги, любить их. Мы будем общаться и дальше. А завтра мы продолжим нашу встречу с Павлом Валерьевичем в 12.30. Приходите, пожалуйста! Спасибо, Павел Валерьевич!

П. В. Басинский: Спасибо вам!


Фото И. Григорьев


Автограф-сессия


Читатели дарят любимому писателю традиционные вятские сувениры


Юрий Опалев, Павел Басинский, Елена Наумова, Ольга Кошелева, Галина Макарова


ФОТООТЧЁТ О ВСТРЕЧЕ:
https://vk.com/album-78712970_247723103

ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:

ПАВЕЛ БАСИНСКИЙ И ВЯТКА:

Павел Басинский. В Вятку! В Вятку" // Российская газета. — 2017. — 24 сент.

Лазарева, М. Что нам Лев Толстой : [Встреча с Павлом Басинским в литературном клубе «Зелёная лампа»] // Вятский наблюдатель. — 2017. — 29 сент.(№ 39).

Павел Басинский. Большие секреты маленького жанра. О повести Елены Наумовой «Красные цветы» // Литературная учёба. — 2014. — № 4.


ЧТО ЧИТАТЬ:

  • Горький / Павел Басинский. — Изд. 2-е. — М. : Мол. гвардия, 2006. — 451 с. (ЖЗЛ)
  • Лев в тени Льва : история любви и ненависти / Павел Басинский. — М. : АСТ : Ред. Елены Шубиной, 2014. — 509 с.
  • Лев Толстой: бегство из рая / Павел Басинский. —М. : АСТ : Астрель, 2010. — 636 с.
  • Лев Толстой — свободный человек / Павел Басинский. — М. : Молодая гвардия, 2016. — 414 с.
  • Московский пленник : Статьи. Эссе. Проза / Павел Басинский. — М. : Хроникер, 2004. — 384 с.
  • Посмотрите на меня: Тайная история Лизы Дьяконовой. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2017.
  • Русская литература конца XIX-начала XX века и первой эмиграции : Пособие для учителя / Павел Басинский и Сергей Федякин. — М. : Академия, 2000. —528 с.
  • Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина / Павел Басинский. — М. : Вагриус, 2008. — 431 с.
  • Святой против Льва. Иоанн Кронштадтский и Лев Толстой: история одной вражды / Павел Басинский. — М. : АСТ, 2013. — 572 с.
  • Скрипач не нужен : [роман с критикой] / Павел Басинский. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2014. — 510 с.
  • Страсти по Максиму. Горький: 9 дней после смерти / Павел Басинский. — М. : АСТ : Астрель, 2011. — 414 с.
  • Человек эпохи реализма : статьи и эссе / Павел Басинский. — Иркутск : Сапронов, 2012. — 462 с.

Тексты Павла Басинского в Журнальном зале

Литература с Павлом Басинским. Статьи в «Российской газете»

Павел Басинский. Два интервью

Павел Басинский: «Сейчас говорить о нравственности или безнравственности литературы, о том, что она вредная или полезная, уже бессмысленно»


О ПАВЛЕ БАСИНСКОМ И ЕГО КНИГАХ:

О Павле Басинском в Википедии

Павел Басинский — писатель увлекающий чтением

Читательские рецензии на сайте LiveLib


ВИДЕО:

Лекция «Лев Толстой — свободный человек». 20.11.2016.

Лекция: «Осторожно, Толстой! Лев Толстой и его близкие». 3.11.2015.

Лекция «Лев Толстой: загадки биографии». 2.07.2015.


ВКОНТАКТЕ:

Творческий вечер Павла Басинского

Литературный клуб «Зелёная лампа»


БЛАГОДАРИМ ЗА ПОМОЩЬ В ОРГАНИЗАЦИИ ВСТРЕЧИ С ПАВЛОМ БАСИНСКИМ
КОФЕЙНЮ «КОФЕ & КНИГИ»
И ЛИЧНО ЮРИЯ МИХАЙЛОВИЧА ОПАЛЕВА

https://pp.userapi.com/c837132/v837132083/11cfa/bhQl9phS7U0.jpg


Отзывы к новости
Назад | На главную

Яндекс.Метрика