Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

30 АВГУСТА 2017 ГОДА

в литературном клубе «Зелёная лампа» состоялась встреча

с директором Пушкинского дома (ИРЛИ РАН),
доктором философии, доктором филологических наук, профессором
ВАЛЕНТИНОМ ВАДИМОВИЧЕМ ГОЛОВИНЫМ

Тема прочитанной лекции:

«ХРЕСТОМАТИЙНЫЕ ТЕКСТЫ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ЖИВОПИСИ»

https://pp.userapi.com/c841431/v841431610/15070/3Vt16RjM-8A.jpg



Директор Герценки Надежда Гурьянова провела для гостя экскурсию по библиотеке


Вячеслав Поздеев, Надежда Гурьянова и Валентин Головин в Кабинете Герцена


Валентин Головин в Кабинете Герцена


СТЕНОГРАММА:

Надежда Павловна Гурьянова, директор библиотеки им. А. И. Герцена: Дорогие друзья, здравствуйте! У нас сегодня замечательный гость...

Валентин Вадимович Головин, директор Пушкинского дома (ИРЛИ РАН), доктор философии, доктор филологических наук, профессор: Земляк!

Н. П. Гурьянова: Да, мы сейчас это точно установили — с вятскими корнями, поэтому он нам почти родственник, а сейчас уже и дорогой друг — это Валентин Вадимович Головин, директор Пушкинского Дома. Нас, с той поры, как мы узнали, что он приедет к нам, больше всего, наверное, восхитило то, что Валентин Вадимович наш коллега, он окончил Ленинградский государственный институт культуры...

В. В. Головин: Абсолютно правильно, да. Так и было... (Смеётся)


Директор Пушкинского Дома Валентин Головин и директор Герценки Надежда Гурьянова

Н. П. Гурьянова: ...и он там был проректором, то есть готовил студентов, и в нём библиотекарь сохранился! Мы это ощутили, когда показывали библиотеку: он радовался книгам и радовался библиотеке, это было как-то очень хорошо, по-родственному... И вот, дорогие друзья, у нас сегодня первое знакомство, но мы надеемся, что библиотека очень понравится и она будет его влечь, привлекать...

В. В. Головин: Для бесед!

Н. П. Гурьянова: Да, потому что в библиотеку приходят не только за книгами, но и беседовать. И для того, чтобы появились темы для этих бесед, мы вместе с Вячеславом Алексеевичем (Поздеевым) дарим Валентину Вадимовичу несколько книг и приглашение на юбилей библиотеки. Мы будем стараться напоминать о нашем юбилее, чтобы Валентин Владимирович отложил все дела в конце года, в декабре, и приехал к нам снова. А сейчас я передаю ему слово — и будьте здесь хозяином!
(Аплодисменты)

В. В. Головин: Спасибо огромное! Действительно, я происхожу из Орловского уезда Вятской губернии и знаю свой род, абсолютно крестьянский, с начала XVIII века. Первый раз я приехал в 46 лет в Средне-Ивкино, в свои родные места, и сейчас я приезжаю сюда в третий раз — с большим удовольствием. Естественно, я написал об этом Славе — и оказался здесь.


Директор Пушкинского Дома Валентин Головин

Уважаемые коллеги, я хочу сегодня с вами поговорить на очень весёлую и крайне интересную тему. Я не буду рассказывать о Пушкинском Доме, потому что вы великолепно знаете Пушкинский Дом — с его Рукописным отделом, наверное, самым большим, может быть чуть-чуть меньше, чем РГАЛИ, с рукописями Пушкина, с отделом Древлехранилища, где собраны старопечатные, рукописные книги... А сейчас мы делаем большой проект об издании, как мы называем, книжек-раскладушек, которые никто по сути не вспоминает... Вы это всё очень скоро увидите на сайте Пушкинского дома. И впервые, я думаю, это будет конец сентября, мы выложим электронное академическое издание «Маленьких трагедий», где будут представлены и рукописи Пушкина, и все комментарии к ним. Есть у нас феноменальный Фонограммархив — 8,5 тысяч валиков: первые записи конца XIX века. Есть у нас феноменальный Литературный Музей, — самый большой, как говорит мой предшественник. Суть заключается в том, что мы никак не можем сосчитать, сколько у нас единиц хранения, если всё поднимется — 3 миллиона, только вещей, включая гранатовый браслет Куприна и очки Грибоедова, — где-то 200 тысяч. В общем, большое, интересное хозяйство.

Но сегодня я хотел бы с вами поговорить об очень любопытной проблеме — о таком феномене как хрестоматийный текст. Чтобы мы с вами поулыбались, чтобы мы с вами подумали и чтобы обозначить одну очень важную проблему — считываемость хрестоматийного текста. Считываемость текста «Дедушка Мазай и зайцы», считываемость текста «Вот моя деревня...», считываемость «Памятника» Пушкина... Потому что наша культура текстоцентрична, но когда возникает хрестоматийный текст (а возникает он совершенно по разным причинам, я о них тоже буду говорить), он настолько набивает оскомину, настолько приедается... Мы его видим с молодых лет, начиная с книги для школьников Васнецова, выходившей в Вятке, и заканчивая методичками XXI века, и мы этот текст, по сути дела, не читаем.

Начну я с ряда интересных примеров, так сказать, сразу по-вятски, сразу конкретно. Я могу представить музыкальные хрестоматийные тексты, включая музыку Шостаковича, где есть такие музыкальные цитаты, которые мы не слышим; могу представить живописные тексты и, пожалуй, начну с них, чтобы мы подготовились с вами к восприятию литературного текста — хрестоматийного как такового.

Что такое хрестоматийный текст? Это общеизвестный, всеми знаемый, популярный, переиздаваемый, по которому изучают письмо, учатся чтению и т.д. Когда феномен хрестоматийного текста сам по себе возник? Хрестоматийный текст — это иногда и плохая штука... Вы сами знаете, что такое списки «100 лучших книг...», им уже 120 лет. Первый список для школьников сделал Ф. Толль, и там уже были знакомые, и там уже были знакомые знакомых, и там были издания, который рекомендовались военным ведомством... То есть подобный список — всегда субъективен. Так что не будем относиться к хрестоматийному тексту так уж хорошо, потому что хрестоматийный текст воленс-ноленс мешает эстетике Нового времени, которая находится в системе состязательности, то есть другое произведение должно чем-то отличаться, быть каким-то другим даже в области одного жанра.

Итак, первая хрестоматия у нас появилась в 1812 году — Николая Ивановича Греча, называлась она «Избранные сочинения», и тогда никто не предполагал, что хрестоматия, хрестоматийный ряд — это пантеон русской литературы, русской поэзии, русской прозы и прочее-прочее-прочее. Греч помещает в неё два рода сочинений: на его субъективный взгляд — блестящие, первосортные, и на его субъективный взгляд — второсортные, дабы ученик, обучаясь чтению и письму, имел возможность сравнивать. Но вот Греч издал — и пошло-поехало... Таким образом, через учебную книгу у нас стал формироваться такой symbol of identity, потому что мы с вами маркируем и стратифицируем любого человека — хоть тресни! — по знанию знаковых произведений.

Более того, хрестоматийный текст абсолютно теряет автора. Я понимаю, что в этой аудитории знают, но если я спрошу в другой аудитории: «Кто написал „В лесу родилась елочка...“» — возникнут вопросы. Если я спрошу: «Кто написал „Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно...“» — в другой аудитории возникнут вопросы. Даже если в другой аудитории я спрошу «Кто написал „Вот моя деревня; вот мой дом родной...“» — тоже возникнут вопросы, с большой легкостью назовут Есенина или Некрасова.

После Греча возникло огромное количество хрестоматий (все они конкурировали), огромное количество списков, огромное количество (не к вятской погоде будут помянуты) методических рекомендаций по чтению и анализу тех или иных произведений. Но сегодня у меня достаточно короткое выступление, и мы начнём с абсолютно неизвестного живописного текста. (На экране — картина В. Перова «Охотники на привале», в зале — смех и оживление)

https://artchive.ru/res/media/img/ox800/work/10c/199348.jpg
Василий Перов. Охотники на привале. 1871 г.

Итак, совершенно неизвестный живописный текст, но текст совершенно потрясающий! Дело в том, что это 1874 год, а 1874 год подарил нам три феноменальных текста: это «Охотники на привале» Василия Перова, это стихотворение Сурикова «Вот моя деревня...» и это «Дедушка Мазай и зайцы» Николая Алексеевича Некрасова. Таким образом, мы с вами смотрим эту картину, и первое наблюдение — это бытовая сцена, очень интересная, но... Я понимаю, что это набило оскомину! Потому что портсигары, коврики, вкладыши и т.д. и т.п. Мы с детства без конца видим этот художественный текст во всех ипостасях... И я бы с удовольствием прочитал лекцию, как коврики крестьянские меняют эту картину, но сегодня у нас другая тема, поэтому я остановлюсь только на некоторых деталях, чтобы показать — насколько неправильна литература об этой картине и насколько у нас замылен взгляд на хрестоматийный текст. Понятно, что прошло время, понятно, что мы не определяем массу предметов на картине — это всё естественно, но здесь ситуация совершенно другая.

Я буду шутливо задавать вопросы, например: Как вы думаете, почему у охотника-слушателя, который сидит справа, дымится рука? У него в руках сигарета (это уже не папироса), которая не зажжена. И в руках у него то, что мы называем огниво. Он ударил о кресало, затеплил, но настолько увлечён рассказом, что не затеплил собственно сигарету. Это первый знак, а их тут — 26. Первый знак, который подают нам в картине. Второе: обратите внимание на его картуз: погода не солнечная, но картуз чуть-чуть блестит. Это форменный картуз! Для которого специально носилась тряпочка, чтобы он блестел всегда. И, судя по бекеше, пороховнице и дробовнице этого охотника-слушателя (и галстук у него завязан узлом эпикурейским!), — это всё реплики, которые нам подаёт замечательный Василий Перов. Бог с ним! Оставим эту фигуру, ружья «Энфилд» и т.д. Мы можем даже прочитать, ну, конечно, не то, что в газете написано, но, во всяком случае, догадаться, увидеть — что они едят. А там, в кустах, слетается ворона, которая не боится даже собаки!

Здесь очень много и других интересных деталей, на которых я остановлюсь буквально на минуту. Если мы очень внимательно присмотримся к шляпе того, о ком нам в школе говорили, что он загибает... Нет, там жест есть, разумеется, но, посмотрите, какой это жест — достаточно мне противный: «Я тут с вами лежу, но я-то, конечно, из других слоев...». Но если мы посмотрим на его гречневик — шапку, в которую было одето пол-России, то увидим там изрядное количество дырочек. Что это такое? Может, моль поела, но, скорее всего, — это дробовая осыпь, то есть его шапку использовали для подкидывания и стрельбы по ней, как в советском фильме «Случай на охоте». Таким образом, мы можем с вами совершенно оригинально рассмотреть эту картину, не говоря уже о бинокле рассказчика, которого так великолепно описал Стасов и очень спорно описал Достоевский, в моём понимании, — в псевдопатриотическом духе: «Немцу эту картину не понять...» и т.п.

http://heroesoforderandchaos.ru/vk/img.php?url=https://pp.userapi.com/c639423/v639423200/3edc5/k4KKZQt9VC8.jpg
Василий Пукирев. Неравный брак. 1862 г.

Перед нами другая картина, которая тоже совершенно неизвестна! Буквально два месяца назад я специально постоял около неё и послушал экскурсию на двух языках, которые я понимаю: английский и русский. Что об этой картине говорят экскурсоводы? Бедная скромная девушка выходит за старого чиновника! (Смеётся) Я согласен! Но, давайте просто посмотрим то, что написано. Наш общий замечательный учитель из Ленинградского института культуры Соломон Абрамович Рейсер, великий текстолог, учил: «Нельзя смотреть на кекс, как на любимую девушку! Ты будешь приписывать ей всё, что хочешь сказать». Давайте, посмотрим на некоторые детали, не меняя мнение об этой картине: девушка, наверное, лет семнадцати... Если вы не согласны — говорите сразу. Примерно так или старше?

Голос из зала: Старше...

В. В. Головин: Старше. Да, я согласен. Девушка. У неё грустное лицо. Действительно — грустное. Скажите, в поведении во время обряда венчания могло быть у кого-то весёлое лицо? Это нарушение этикета. У неё должно быть грустное лицо. Хорошо, давайте, посмотрим на рубин, который у этой девушки. Он порядка семи каратов. Давайте, посмотрим на перчатки, которые на этой девушке. Я всё изучил — они стоят 150 рублей. (Смех в зале) Давайте посмотрим на бриллиантово-жемчуговое ожерелье, которое на её груди расположено. Я тоже цену знаю. Дальше — на очень модное свадебное платье. И оно не просто модное, а, в известной степени, новаторское свадебное платье для того времени. Я не говорю о жемчугах на голове и прочих вещах... Скажем так, одета она изрядно богато. Значит мы, смотря на картину, видим, как богатая девушка сохраняет ритуальное лицо во время обряда венчания.

Давайте посмотрим на этого старика. Да, он в свадебном фраке, всё в порядке. Но какой у него орден? У него орден Святого Владимира 2-ой степени. Такой орден в отечестве одновременно носило десять-пятнадцать человек! По большому счёту, это губернаторский орден или генерал-лейтенантский, как минимум. Это чиновник элиты! Если говорить о губернии — это первый-второй человек, если это столица — тогда это входящий в десятку состоятельный человек. И тут я вспоминаю замечательные мемуары Галины Вишневской. Правдивые, хорошие и т.д. Когда в неё влюбился Ростропович, она в него тоже влюбилась, но за ней ухаживал Председатель Верховного Совета Булгарин. Поскольку она совершенно искренняя женщина, она вспоминала: «Конечно, я любила Ростроповича!..» Но после запятой она поставила очень правильную фразу: «Ну, чёрт возьми! Быть второй леди государства тоже мне прельщало!» (Смех в зале).

И дальше — кто их венчает? Их венчает правящий архиерей, епископ. Я не говорю, что мы должны не видеть Пукирёва на этой картине, я не говорю, что мы должны менять своё мнение... Но я вам высказал свою версию, и эта версия, как мы видим, имеет право на существование. И хрестоматийный текст становится значительно более сложным, чем мы его представляем.

Переходим к следующему тексту. Уважаемые коллеги, это текст знают абсолютно все и вся! Поскольку мы учим его в школе. Я специально выделил более жирным шрифтом три стиха Александра Сергеевича Пушкина, и я обещал, что начну лекцию именно с этого вам:

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгус, и друг степей калмык.

Все знают наизусть это, в школе учили, в нашей голове это такой идентификатор. Вопрос один: кто по национальности гордый внук славян? Вот мы его сотни раз читали, мы учили его и учим, но знаковую единицу — кто по национальности гордый внук славян... Что у нас здесь происходит? Русь великая... Всяк язык... Гордый внук славян... Финн... И здесь мы сталкиваемся с очевидной ситуацией: Александр Сергеевич Пушкин, который, как посчитали некоторые исследователи (я не считал), упомянув порядка девяноста восьми этносов, эпитет «гордый» относил только к двум этносам. Только к двум! Никакой болгарин, никакой украинец, никакой серб, никакой македонец... Гордый белорус — ну не лезет, не складывается! «Пред гордою полячкой» «и гордый шлях...» — поляк! Гордый поляк. Сочетание совершенно укладывается даже в современное восприятие. Ещё он говорил «гордый» о калмыке, но не в этом дело.

А теперь, давайте, просто разберём эту тройчатку: «Русь великая», «поляк», «финн». Что это вам напоминает? Что-то знакомое... Кроме анекдота, конечно: русский, поляк, финн. (Смеётся) Русь великая, поляк, финн... Русь великая, поляк, финн... Мы во всех французских и прочих переводах этого стихотворения всегда считываем этот текст так: «Меня будут читать все языки...». Но вот это сочетание мучает: Русь, поляк, финн... И тут мы вспоминаем с вами, что каждое утро перед Зимним дворцом, каждый день в газете, на каждой службе в церкви, произносилась эта тройчатка — титулатура Императора Всея Руси: царь Польский, великий князь Финляндский и прочее, прочее, прочее... Это произносилось чаще всего в кратком виде. То есть опять же, как версия, мы с вами начинаем рассуждать... Я ещё раз повторяю: я не настаиваю на перемене вашего мнения, но, ребята.... «Я — царь поэтов! Меня будут читать!..». А вот это сочетание... Почему он его повторяет? Пушкин не интертекстуален! Пушкин очень открыто всегда всё выказывает! У Пушкина всё ясно! Я не знаю, почему мы не можем прочитать...

Есть великолепные «Повести Белкина», все мы их безумно любим. Баратынский «ржал и бился» над ними, — писал Пушкин, и, я думаю, что совершенно правильно. Но давайте вспомним «Барышню-крестьянку»: Лиза выходит в пятом часу утра, весенний ветерок, ей встретилось стадо (там встречаются все сентиментальные знаки!), пошла пастораль... Всё как надо соблюдается, и тут она встречает Алексея с легавой собакой! То есть она вышла весной, а встретила — после Петрова дня, 12 июля, летом! Потому что с легавой собакой не охотятся до Петрова дня, иначе птенцов собака будет есть. И это не просто соблюдался указ Екатерины 1773 года, это утвердившаяся в народном юридическом сознании мысль: охота с легавыми начинается в Петров день. «Дождётся кулик Петрова дня» — об этом совершенно чётко говорится. А вообще она пошла за грибами! Так когда всё это происходило? Вышла весной... Встретила Алексея летом... А вообще шла за грибами! Я понимаю, что мы просто уже изнемогаем от смеха, потому что возвращение её наперстницы Насти из Тугилово — это просто цитата из Шекспира: возвращение кормилицы к Джульетте: «Устала я... постой... Присядь... Напиться дай воды...Рассказывай скорей!.. Барин никого не обидел!...». То есть всё узнаваемо! Пижонство первостепенное! Берестов приезжает к Муромскому на повозке собственной работы, запряженной шестью лошадьми. Александру Сергеевичу Пушкину за то, что у него длинные ногти и он ел апельсин, капитан-исправник (фамилию мы его помним) сделал изрядное замечание. А тут ты, который только в молодости служил в гвардии, ничего не читал, кроме «Сенатских ведомостей» (в черновиках вообще были «Московские ведомости»!), а «Сенатские ведомости» — это для отставных чиновников, которые любят читать, кто как продвинулся: этот стал генералом, этот стал полковником... Там много очень всего смешного! И этот его пафос, что он ходил в сюртуке! А посмотрите, какой он на охоте: в лисьей шапке, подбитой чекменём! Вся его скромность... И при этом держит комплект для охоты! Порядка семидесяти собак и сорока лошадей, не считая стременных, ловчих, обозы и прочая, прочая. Тратит на это треть своего дохода! Текст необыкновенно интересный! И мы видим, как Пушкин издевается, над кем? Над Белкиным! Ну, это всё очевидно! Просто «Барышня-крестьянка» вошла в сонм хрестоматийных текстов и мы уже смотрим на текст замыленным взглядом.

И вот таких моментов, связанных с хрестоматийными текстами, — очень много. Я ещё хотел привести открытие Соломона Абрамовича Рейсера... (на экране цитата из «Руслана и Людмилы»). «А бурый волк ей верно служит...» — никто на это не обращает внимание, но это тоже интересная деталь, потому что Соломон Абрамович установил, что в Псковской губернии, в Опочевском уезде — что бурый, что серый — одно и то же.

А теперь мы с вами перейдём уж совсем к хрестоматийным текстам! Давайте сегодняшняя лекция будет называться «Тексты 1874 года». Николай Алексеевич Некрасов, большой умница, пишет цикл, у него сложное название — «Посвящение детям», он предполагает эти произведения включить в отдельную книгу для детей. И он совершает фантастическое (!) количество открытий в зарождающейся тогда детской литературе.

http://yavix.ru/i/b/b/8/676428f358368a4eb2f1689e7428d.jpg
Дементий Шмаринов. Дедушка Мазай и зайцы

Посмотрите, это художник Шмаринов, охотник, народный художник СССР. «В августе, около „Малых Вежей“ со старым Мазаем я бил дупелей...». Шмаринов великолепно знает, что дупеля — это маленькие птички, а он тут пишет тетеревов и создаёт такой парафраз «Охотников на привале». Мы ведь, уважаемые коллеги, договорились до того, что называем текст «Дедушка Мазай и зайцы» — экологической поэмой о спасении зайцев. И вот идёт повествовательный рассказ, а мы, давайте, задумаемся: «А Мазай, вообще, нормальный человек?». Литературоведение по поводу этого текста ничего не сделало, скажу вам откровенно, кроме одного факта: выяснилось, что, возможно, за Мазаем стоит какой-то ярославский Мазайкин. Я считаю, что это — в порядке бреда, потому что Мазай и слово «мазать» тоже очень близки.

Итак, он вообще нормальный человек? Все заготавливают зайцев, а он не заготавливает! Он восхищается природой, он переговаривается с лешим, причём в кураже, в пьяном виде. Для крестьянина общение с инфернальными существами — просто-напросто невозможно! И, естественно, он — он бессребреник. Это исключено! Таким образом, мы с вами при максимально внимательном прочтении понимаем, что он относится к типу, который блестяще описал Мелетинский: «лукавый русский ум, столь наклонный к иронии». Шут, балагур. Давайте с вами посмотрим, какой размер вступает в силу — раёшник! То есть размер уличных зазывал, стихотворный размер праздника. И тут же бьётся на ощущение детей, потому что для них ярмарка, где они слышат этот раёшник, где меняются картинки — это сразу звуковое, обонятельное соответствие, плюс к этому — подарки. То есть ребёнок сразу позитивно воспринимает этот текст, потому что он узнаёт праздничный размер.

Давайте посмотрим дальше. Мазай рассказывает два анекдота:

Кузя сломал у ружьишка курок,
Спичек таскает с собой коробок,
Сядет за кустом — тетерю подманит,
Спичку к затравке приложит — и грянет!

Скажите, пожалуйста, где вы ещё встречали такой сюжет? Ломается курок, и надо возбудить выстрел с помощью спичек...

Голос из зала: Мюнхгаузен.

В. В. Головин: Вы абсолютно правы!

Второй отрывок:

«Что ты таскаешь горшок с угольками?»
— Больно, родимый, я зябок руками;
Ежели зайца теперь сослежу,
Прежде я сяду, ружьё положу,
Над уголёчками руки погрею,
Да уж потом и палю по злодею!

Абсолютно правильно! Мы помним, как Мюнхгаузен мёрз и на охоте, и не на охоте... То есть Николай Алексеевич спокойно, устами Мазая, рассказывает мюнхгаузские анекдоты, перенесённые на русскую почву. Как называется цикл вот таких небыличных повестей? И как называлось первое издание Мюнхгаузена, вышедшее, если мне не изменяет память, в 1791 году? Называлось оно просто: «Не любо — не слушай, а лгать не мешай». Мазай проплывает на лодке, а Николай Алексеевич нам долбит: «Главно — любуйся, а нам не мешай». И тут же он нам рассказывает: «Впрочем, милей анекдотов крестьянских (Чем они хуже, однако, дворянских?)». То есть Некрасов всё расшифровывает, он размером показывает, что сейчас будет весёлый остроумный рассказ, сейчас будет балагурство... И дальше мы с вами видим следующую строку...

Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,
Торной дорогой ходить ему — скука!
За сорок верст в Кастрому прямиком
сбегать лесами ему нипочем:
«Лес не дорога, по птице, по зверю
Выпалить можно» — А леший? — «Не верю!
Раз в кураже я их звал-поджидал
Целую ночь. — Никого не видал!»

Расшифруйте мне первую строку — я буду вам безумно благодарен. Как это может быть? «Вдов он, бездетен, имеет лишь внука....». Что это за ерунда? Понятно, что я у вас прошу ответа в течение нескольких минут, а сам я думал над этим значительно больше времени, и наконец додумался. Я просмотрел всего Некрасова, словарь его языка, сейчас через ФЭБ это возможно — ничего не подходит! Николай Алексеевич слово «бездетен» применял редко, но только в отношении людей, незачавших детей. Тогда что это такое? Что это за ерунда, простите, если говорить о Некрасове, восхищаясь его детским текстом? Вот тут виновато время. Виновато время и изменение нашего поэтического и сказочного репертуара. Мы знаем новые тексты и забываем некоторые старые тексты. Но я абсолютно уверен, что и в данной аудитории, несмотря по происшествие 150 лет, многие вспомнят текст, который есть во всех культурах: русской, тюркской, черемисской... Текст, называемый иногда сатирической сказкой, иногда небывальщиной, но этот текст, по сути дела, — калька того, что написал Некрасов. Его знали все, сейчас — знают не все. Звучит он так: «Жил я с дедушкой, а батька мой тогда ещё не родился: по тому самому, как начался свет, — было мне семь лет... Было медной посуды — крест да пуговица. А рогатой скотины — таракан да жужелица...». То есть это небыличная песня — того, чего не бывает! Так вот, Мазай сейчас расскажет то, что не бывает... Я не буду приводить аргументы, что зайца с воды поднять сложновато, он ногами бьётся, но это — бог с ним, это ерунда. А то, что он настраивает наше восприятие — это колоссально просто работает... И оказывается, что сейчас перед нами не экологическая картина спасения зайцев, а весёлый, балагурный, текст, рассказ... Было или не было — мы понять с вами не можем. И мы с симпатией относимся к бессребренику... Там ещё структура сказки достаточно интересно проходит... Вот, пожалуйста: «Ладно, любуйся, а нам не мешай...» — это он отсылает нас, читателей, к Мюнхгаузену.

Дальше идём, с вашего позволения... Вот, пожалуйста, пример — это даже не раёшник, порсканье, охотничий раёшник, зазывающий зверя:

Лодку причалил — и «с богом!» сказал...
И во весь дух
Пошли зайчишки.
А я им: «У-х!»
Живей, зверишки!
Смотри, косой,
Теперь спасайся,
А чур зимой
Не попадайся!
Прицелюсь — бух!
И ляжешь... Ууу-х!..

Но классический! Такого же типа: «А вот город Париж, как увидишь — так угоришь!», «Питер — бока повытер...».

Смотрите, что Некрасов сделал: он дал ребёнку текст, который ему нравится по стихоразмерному определению; второе — он предложил любопытную, весёлую историю. Была она или не была —совершенно неизвестно, благодаря формуле «вдов он, бездетен, имеет лишь внука» и активной цитации книги про барона Мюнхгаузена, который в России всегда был очень популярным, кроме одного экспертного сообщества. Уважаемые коллеги, в XIX веке против барона Мюнхгаузена очень активно выступали педагоги. Они считали, что это плохо...

https://im0-tub-ru.yandex.net/i?id=34941579a0eaec117be4b6e4e9b3d919-l&n=13

Вот раёшник (на экране), где они по очереди смотрят, и когда появляется новая картинка, возникает совершенно потрясающий новый текст.

Вернёмся к живописному тексту того же Василия Перова.

http://www.comgun.ru/uploads/posts/2014-01/1390913683_45.jpg
Василий Перов. Птицелов. 1870 г.

Всегда важно понять, собственно, чем текст этой картины нас привлекает, чем он нас берёт. Да, можно описывать клетки; да можно сказать, что на нём — изношенный мундир мелкого чиновника; да, можно сказать, что вылетает соловей, описать всевозможные манки на соловьёв... И кстати, очень здорово попереживать. Благодаря «хрестоматийным текстам» в том числе, у нас ушла великая (я не боюсь этого эпитета!) областная литература. Я смотрел и вятские соловьиные тексты, и ярославские соловьиные тексты, и малороссийские соловьиные тексты, то есть литературу о соловьях — вы не представляете, какие там интриги! Тёща задавила любимого соловья — молодой парень вешается. Парень несёт соловья в известный трактир, чтобы дать своему соловью послушать песню другого, хорошо поющего соловья. Вспомним очерк Тургенева «Соловьи», который не прокомментирован и в котором он указывает десять колен пения. Никто сейчас не может понять, что это за звуковое колено — «перелёт кукушки», например, которое он описывает. Я вас уверяю, в Вятской губернии были люди, которые работали на соловьях. Не хобби! Которые собирали муравьиные яйца, продавали их на рынке и т. д. Сейчас мы уже не можем подобное воспринимать, потому что за нами нет этого культурного пласта. А это совершенно потрясающая «соловьиная литература»!

Но есть здесь один момент, на который я хотел бы обратить внимание и вспомнить даже такое произведение, как «Отцы и дети». Автор представляет родителей, и родители описываются не как папа и мама, а как бабушка и дедушка. И здесь мы видим, условно говоря, старика, то есть — через поколение. И вот таким образом здесь выказывается очень тонкая и очень правильная идея, истина... Как идёт процесс передачи культуры? Трансляция культуры всегда идёт через поколение! От бабушек и дедушек — к внукам. Потому что родители и дети находятся в определённых оппозиционных отношениях. Это было всегда так. А моё поколение не имеет дедушек из-за войны. И вот здесь мы с вами видим совершенно потрясающую модель трансляции культуры, когда старик передаёт её непосредственно ребёнку.

Пожалуйста, тот же Николай Алексеевич Некрасов! Все мы с вами знаем «Детки в клетке» Маршака. Все мы с вами знаем, что они написаны по картинкам английского живописца-анималиста Сесиля Олдина. Но! Николай Алексеевич своим стихотворением «Накануне светлого праздника» открывает (потом это продолжит Моравская) в русской детской литературе цикл лирико-эпиграмматических миниатюр, когда что-то описывается и переходит в другой текст. У Мятлева это тоже есть в стихотворении «Фонарики». Это было в литературе! Я не хочу семнадцатый год делать каким-то рубиконом или рубежом, утверждать, что нет института наследования или что советская литература не имела взаимодействия с литературой мировой... Нет. Я просто хотел вам это показать.

А сейчас мы перейдём с вами к одному стихотворению, которое уж точно знают все. И знают только вот это. Больше мы с вами ничего не знаем, потому что такова природа памяти. (Смеётся) Уж, казалось бы, — Иван Захарович Суриков!
Стихотворение «Детство»

Анафороввод в первых строках. Одновременно далёкое, и одновременно своё.

Вот моя деревня;
Вот мой дом родной;
Вот качусь я в санках
По горе крутой...

Казалось бы, ну, всё очень простенько! Но этот текст фантастически прецедентен. Потому что — «вот...». Конечно, прежде всего тут вы вспомните «Светлану» Жуковского, но и «Бориса Годунова»: «Вот Волга..., вот Москва...». Идёт работа анафоры... И всё это необыкновенно напоминает то, что очень нравится детям косморамы — печатные игрушки, которые сопровождались текстами: вот дом, вот Париж, вот Прага. Это всё напоминает раёшник: «А вот город Париж, а вот город Краков...» и т.д. и т.п.

И ещё этот текст обладает фантастической, если можно так сказать, кинематографичностью. А дальше появляется, казалось бы, простейшая вещь — санки. Ну, что тут такого? Ну, санки, да. У Шишкова тоже есть санки... Но санки входят в реестр пяти любимых занятий детей — ещё одно попадание в эту всю ситуацию. Дальше: у ребёнка всё абсолютно, он, в отличие от нас, не может улыбнуться и тихо взгрустнуть. У него или горе, или радость. Помните, зашёл Филипок, заревел, потом прочитал своё имя, потом на вопрос учителя говорит: «я бедовый, я сразу всё понял...» — картина абсолютных чувств! Здесь у него колоссальное детское горе! Это очень важно, это реестр очень важных детских переживаний.
Дальше — потеря равновесия! Потеря равновесия для ребёнка — это как потеря репутации, извините за такое сравнение. (Смеётся) «Кубарем качусь я под гору в сугроб...». У меня нет возможности разбирать полностью всё стихотворение, мы просто остановимся на нём. Вот тут меняется лицо, он входит снова в зону воспоминаний:

Ветхую шубёнку
Скинешь с плеч долой;
Заберёшься на печь
К бабушке седой.
И сидишь, ни слова...
Тихо всё кругом;
Только слышишь — воет
Вьюга за окном.
В уголке, согнувшись,
Лапти дед плетёт;
Матушка за прялкой
Молча лён прядёт.

Три вопроса. Как мы видим, — зона максимального уюта... Фантастически хорошо! Скажите мне, пожалуйста, почему на печке фантастически хорошо? Почему?

Голоса: Тепло... Безопасно... Сытно...

В. В. Головин: Тут, конечно, ещё тактильный контакт, трансляция культуры избы. Ответьте мне, пожалуйста, я уверен, что многие из вас на печке сидели: почему на печке фантастически хорошо? Не робеем, высказываем любые мысли, любые версии!

Н. П. Гурьянова: Тепло и бабушка!

В. В. Головин: Бабушка — вы правы...

Елена Олеговна Галицких, доктор педагогических наук, профессор, зав. кафедрой русской и зарубежной литературы ВятГУ: Главное, что высоко, и всё сверху видно!

В. В. Головин (аплодирует): Супер! Отлично! Отлично! То есть зона печных созерцаний! Вы совершенно верно сказали. Но есть ещё один очень мощный фактор... Прошу вас...

Голос: Там сказки ещё рассказывают...

В. В. Головин: Это тоже, но это подождите, это мы знаем, потому что текст — хрестоматийный. Самое главное... Извините за этот неологизм, в чём кайф состояния на печке?

Голос: Тепло там!

В. В. Головин: Тепло? Горячо! (Смеётся)

Голос: Уютно...

В. В. Головин: Уважаемые, у меня сейчас абсолютно преступная лекция, потому что я до этого всего додумывался очень долго, а вас прошу вспомнить очень быстро. (Смеётся)

Голос: На печке всегда что-нибудь хранилось вкусненькое...

В. В. Головин: Отлично! Сколько ассоциаций, да? Ностальгический текст. Штука заключается в следующем, вы это все прекрасно знали, просто забыли. Печка, кроме зоны печных созерцаний, это ещё и зона законного ничегонеделания! (Смех в зале) Ты сидишь на печке — ты занимаешься делом! Сядешь на лавку — на тебе палку и иди работай. На печке ты занимаешься одним делом: ты греешься. Ты греешься! Это зона обоснованного безделья. Относительного, конечно, потому что только ты слез — что-то уже начинаешь делать. Там — ты греешься.
Итак, скажите, что должно железно (!) произойти после такого текста? Что должно произойти с героем?

Голоса: Заснёт.

В. В. Головин: Абсолютно верно. Почему он заснёт? Я говорил, у нас сегодня будет весело! Тепло — это одно. Бабушка любимая, причём бабушка — с точки зрения безопасности, вы абсолютно правильно сказали. А ещё он заснуть должен. Железно! Я только удивляюсь, почему не засыпают читатели?
(Смех в зале)

В. В. Головин: Они тоже должны заснуть!

Вячеслав Алексеевич Поздеев, доктор филологических наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы и методики обучения ВятГУ: И прядение!

В. В. Головин: Слава, Вы всегда, вы правы! (Смеётся) Посмотрите, что происходит... Давайте возьмём русскую колыбельную песню: «Шла наша Дрема...» или «Шиш вы, куры, не шумите...». Русская колыбельная песня, что вятская, что северная, активно использует фонемы на успокоение. Ребёнка мы не успокаиваем фразой: «Перестань играть, давай спать!», мы шипим: «Шшшшш....». Шипение, свистение — это тексты, это фонемы успокоения. И у нас такое количество слов с аллитераций на шипящие и свистящие: «Ветхую шшшубёнку, скинешь с плеччч долой; заберёшшшшься на печчччь к бабушшшшке седой...». Посмотрите, мало того, что текст успокаивает, он ещё забирается на печь —уютнейшее место, зона ничегонеделания, зона печных созерцаний... То есть Суриков создает зону максимального уюта: «И сидишь, ни слова... тихо всё кругом; только слышишь — воет вьюга за окном».

А дальше что происходит? «В уголке, согнувшись, лапти дед плетёт...». Какой звук у плетения лаптя? Тоже, уважаемые коллеги, скрипящий, свистящий. (Смеётся) «Матушка за прялкой молча лён прядёт...» — веретено тоже шуршит! Хочешь-не хочешь, но тут совершенно точно заснёшь.

Конечно, потом возникнет сказка: он заснул и в сказке идёт параллель, которая была в самом начале — то есть появляется трёхчастное деление... И вот здесь возникает очень серьёзный вопрос. Мои коллеги эстонские выпустили изумительный сборник, который посвящён канону хрестоматий и тому, как формируется этот хрестоматийный текст. Как он появляется и почему мы его любим? Скажем, один из самых популярных текстов в русской культуре — это казачья колыбельная песня. Я сам слышал по телевидению во Франции, как Жак Ширак (это было давно) сказал: «Злой чечен ползёт на берег, точит свой кинжал...». Своими ушами! Понимаете? Мы сами знаем всевозможные переделки колыбельной «Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю»: «Умер Ленин наш прекрасный, баюшки-баю, тихо светит месяц ясный в мавзолей твою...». Пожалуйста, какие угодно, хоть эротические! Мы знаем с вами переделки революционные: «А Плеханов не напрасно точит свой кинжал...». То есть текст измучен. Даже в эмиграционной поэзии это есть: София Прегель и т.д. Некрасов своим антитекстом создал матрицу для собственно колыбельной песни. Но почему? Хорошо, есть один вариант: я встречаю казачью колыбельную песню — через два года она попала в хрестоматии как учебный текст! Назовём это институциональными причинами. Когда текст, благодаря его пропаганде (это я слишком грубо и слишком резко сказал) становиться общеизвестным. А если он ещё кладётся на музыку (колыбельная Лермонтова сорок раз была положена на музыку), то тут же возникает легендарность: якобы Лермонтову в станице Червлёной казачка Дунька Догадиха (кстати, самая разбитная женщина в русской литературе, художник Гагарин написал её портрет) пела эту песню, и Лермонтов, будучи музыкально образованным, записал эту песню. Ну, чушь! Здесь абсолютно ясен источник: «Lullaby Of An Infant Chief» — «Колыбельная песня молодого вождя» Вальтера Скотта. Итак, это одна — институциональная причина.

А, может, у текста есть свои, имманентные, присущие ему свойства? Попадая в благодарную нишу, он начинает завоевывать там пространство и, таким образом, становится хрестоматийным. И вот этой проблемой мы сейчас очень активно занимаемся, я имею в виду, в порядке моих собственных научных интересов: как, какой текст, благодаря чему он начинает проявляться и проникать в самые разные культуры.

Я неслучайно показал вам копеечку (на экране), ибо можно смело говорить, что этот текст не принадлежит Корнею Ивановичу Чуковскому. У нас, уважаемые коллеги, одиннадцать академических собраний сочинений, и больше всего я горжусь, конечно, Сумароковым. Сейчас мы заканчиваем XVIII век, особенно мучились, как вы понимаете, с академическим Полным собранием сочинений Пушкина... (Смеётся). Это страшнейшая работа, тяжелейшая, и понятно — почему так долго...

Почему я заканчиваю лекцию именно этим текстом? Уважаемые коллеги, в Пушкинском Доме выходит журнал по детской литературе — академический журнал, и я совершенно искренне говорю, что буду очень рад нашей совместной корпорации... Милости прошу, в Детские чтения всех наших коллег!

(На экране — текст «Мухи-Цокотухи» Чуковского)
И я сейчас докажу вам, что это не текст Корнея Ивановича Чуковского. Создать ощущение composition in the performance, то есть сочинение во время исполнения... Но если мы будем смотреть на каждую строку Корнея Ивановича Чуковского, то поймём, что Чуковский тут ни при чём. «Муха бедная»? Да, Чуковскому, мы знаем, досталось! И Минздрав писал против, и свадьба Комара и Мухи противоестественна... Но это тот случай, когда текст кодируется на двух уровнях — на детском и на взрослом. Для детей — всё понятно: это трагедия мухи и её счастье. Но для взрослого читателя — «и кормила я вас, и поила я вас, не покиньте меня в мой последний час!». Ну, это «Очи чёрные» для ребёнка, однозначно! «Ах ты, Муха моя, Муха — именинница...» — ну, что это, как не «Ах, ты Катя моя, Катя, толстоморденькая...»? Это не просто реминисценция... «А сапожки непростые — всё застежки золотые...» или «Испугалися, по углам, по щелям разбежалися...» — отсылка к «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова и т.д. Каждая строка представляет собой такой вот коллаж реминисценций, по сути — феноменальный новый приём, вот почему это такой блестящий текст.

И завершая своё выступление, я хочу сказать, что очень известный «библиотековед» — Надежда Константиновна Крупская — возненавидела этот текст. Кстати, его комментировать — ужасно: «А за ним-то народ и поёт и орёт: — Вот урод так урод!» или «По-турецки говорил...». Я сам читал распоряжение одесского губернатора во время Первой мировой войны, которое звучало так: «Запрещено говорить по телефону на английском, французском, китайском, греческом, итальянском, идиш... — перечислено языков шестнадцать, это же Одесса! — в виду затруднительной цензуры последних». И Надежда Константиновна Крупская (вот что значит — не считывать текст!) возмутилась.

встал печальный Крокодил
И медленно заговорил:
«Узнайте, милые друзья,
Потрясена душа моя.
Я столько горя видел там,
Что даже ты, Гиппопотам,
И то завыл бы, как щенок,
Когда б его увидеть мог...».

Ну, «Мцыри» же! Она была возмущена и сказала: «Зачем переделывать Некрасова?». (Смех в зале)

Вот эти хрестоматийные тексты имеют свойство определённого сопротивления: мы о них пишем одно, а они — сопротивляются. Я очень люблю социологию чтения и антропологию чтения, и есть у Пушкинского Дома сейчас проект, связанный с антропологией чтения... Есть тексты благодаря которым, и я не шучу в данном случае, мы помним одно очень важное событие, я имею в виду войну 1812 года. Разумеется, — это «Бородино», написанное в 25-летнюю годовщину события. И, разумеется, — это «Война и мир». И, как ни странно, — это «Гусарская баллада». Возьмём, Смутное время... Но уже не читают так «Юрия Милославского...». Или Крымская война... Да, есть толстовские рассказы, но эта война не сидит у нас в памяти, как война 1812 года. И нет фантазии детей! Это не патриотизм, это топика патриотизма. Это совершенно другое! Что мы замечаем, и что мы помним?

Забил снаряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
Постой-ка, брат мусью!

Богатырское поведение! То есть текст перенастраивает читателя против методичек, которые повествуют и говорят о тексте. Да, «французы двинулись, как тучи...» — метеорология включается, хотя там большая часть текста состоит из «Науки побеждать» Суворова и ростопчинских листков — там есть совершенно чёткие цитаты человека, который сжёг Москву.

Я для чего это говорю? Наверное, надо как-то немножко по-другому говорить о хрестоматийных текстах, поверьте мне — они безумно интересней! И чем больше будет «ковриков» и «портсигаров», тем больше будет и влияние такого текста на движение культуры, на культурный процесс, на культурную память текстов, которые говорят наши бабушки. «Ах, попалась, птичка, стой, не уйдёшь из сети...» — все помнят. В «Бармалее»: «Мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями...» — говорят Бармалею дети. То есть вот это и есть движение культур.

Спасибо большое, что вы меня сюда пригласили, я буду очень счастлив, если мы по-другому посмотрим на хрестоматийные тексты. И засим — спасибо вам огромное за внимание!
(Аплодисменты)

Н. П. Гурьянова: Может быть, вопросы есть у коллег?

В. В. Головин: Любые! (Смех в зале)

Вопрос из зала: Вы про Шостаковича что-то хотели сказать.

В. В. Головин: Это Шестая симфония. (Первый фортепианный концерт?) Помните, там включение есть — «Ужасно шумно в доме Шнеерсона...»? Это тот случай, когда в серьёзной музыке включается совершенно определённая цитата и мы воспринимаем хрестоматийный текст, а в это время — «автор шутит». Нужен больший профессионализм музыкальный, чем мой, и тогда можно привести и музыкальные хрестоматийные тексты. Если мы возьмём «Майскую песню» Моцарта, то мы точно можем сказать, что она популярна благодаря одному человеку — Александру Семёновичу Шишкову, который переводил К. Овербека, который никогда в жизни (!) не говорил слов, которые мы ему приписываем — мокроступы, тихогромы, шарокат... Никогда он об этом не говорил! У него были сложные рассуждения о старом и новом слоге — это совершенно верно, и мы всегда помним пушкинскую цитату: «Угрюмых тройка есть певцов — Шихматов, Шаховской, Шишков, уму есть тройка супостатов — Шишков наш, Шаховской, Шихматов...», но почему-то забываем его же: «Сей старец дорог нам; он блещет средь народа священной памятью двенадцатого года...».

Шишков написал первый русский хрестоматийный текст, в интернете он везде висит, — это «Николашина похвала зимним утехам»: «Хоть весною и тепленько, а зимою холодненько, но и в стуже мне не хуже...». Полное ощущение, что читаешь Серебряный век, а это 1785 год. Этот хрестоматийный текст сам по себе очень интересен, и как, каким образом он был написан?.. Там сложная история, но в любом случае — это интересно.

Академическая наука занимается тем, что она готовит тексты, потому что статья живёт несколько лет, иногда сто, иногда двести — всё бывает, а текст будет всегда порождать новые смыслы. Но при этом чтение любого текста в академической науке порождает такое бесчисленное множество ассоциаций, взаимовыводимостей и взаимометафоричности, что это нас просто заставляет смеяться. Как можно читать «Барышню-крестьянку» и не ржать, как Баратынский? Или «Метель»? Зашёл человек в другой форме, семь человек свидетелей — а его не узнают! То есть появляется другая эстетика чтения от того, что текст в большей степени раскрывается.
Благодарю вас!

Андрей Жигалин, поэт: А почему у Чуковского в стихах так много Африки? (Смех в зале)

В. В. Головин: Попытаюсь ответить. Да, Вы абсолютно правы. Есть два очень мощных детских культа начала ХХ века: это культ индейцев, продолжающийся, и второй культ — культ зоопарка, посещений и прочих вещей. Журнал «Галчонок» (1911-1913) — лучший детский журнал, который все ругали, — делал потрясающие иллюстрации! Например, такие: африканские звери справляют русскую Масленицу. Или девочка-гимназистка (это журнал «Ученик») приходит в зоопарк, где три слона связали свои хоботы так же, как её косички... А, во-вторых, это тот вопрос, на который я не могу сразу ответить, мне нужно готовиться. Мы сейчас с вами вспомним Гумилёва и прочее. Это очень серьёзный вопрос — почему потянуло туда, так бывает: в одно время тянет туда, а в другое время — тянет в другое. Причём тяга эта очень странная. Вот я сегодня говорил: косморамы, панорамы, райки — то есть разные показываемые виды. А, как мы знаем, Александр Сергеевич Пушкин, кроме одного случая («Путешествие в Арзрум»), ни разу не был заграницей. Но какие у него виды Италии! Можно, конечно, и через чтение путешествовать. Но в Петербурге, в Москве, да и губернских городах постоянно строились панорамы и диорамы, вход туда стоил от 50 копеек до двух с половиной рублей — изрядная сумма, и там показывались виды. В этом случае я стал сразу смотреть: была ли панорама наводнения в Петербурге, чтобы можно было посмотреть на вторую часть «Фауста»? Была диорама! Понимаете? Можно и через это добирать... А эта культура длилась очень долго — экзотика и прочее. На каждой странице детского журнала было африканское животное: на странице в углу (журнал «Светлячок») сидит бегемот, к нему подходит обезьянка: «Господин Бегемот, подвиньтесь, пожалуйста, а то мне невозможно перевернуть страницу». Или: лежит пьяный человек, мимо идёт обезьяна с маленькой обезьянкой и говорит: «Вот видишь, дорогая, что происходит с обезьянами во время эволюции!». (Смех в зале)
То есть, первое — это популярность африканской темы — зоопарк, цирк... И, конечно, — научно-популярные книги: Брем выходил тогда громадными тиражами! Вот этот интерес к африканской экзотике захватил и детей. Должен вам сказать, что научно-популярная «африканская» литература до Первой мировой войны издавалась огромными тиражами, потом сразу первое место заняла Бельгия. Вот это первый, предположительный, ответ на Ваш вопрос «почему возник культ Африки?».

Е. О. Галицких: Можно ещё вопрос? Как слушатель, я хочу поблагодарить Вас за такую эмоциональную, интересную, увлекательную лекцию...

В. В. Головин: А вятские такие!

Е. О. Галицких: ...и очень щедрую на идеи. Мне очень понравилась Ваша мысль о том, что через поколение передаётся культурная память: от бабушек и дедушек к нашим внукам. Но вопрос у меня такой: Вы упомянули словосочетание «соловьиная тема», а не режет ли Ваше ухо и возможно ли такое сочетание — «лапотная тема». Вот я сейчас прочитала кучу рассказов о лаптях у вятских авторов от Крупина, Гребнева, Евгения Шишкина... Понятно, с Бунина начинается эта тема, но не суть. Может быть такое сочетание у Вас как у специалиста?

В. В. Головнин: Понимаете, слово «лапоть» — своеобразное, оно может восприниматься метафорично, как в поговорке о вятских, а может восприниматься буквально. Поэтому удачным я его признать не могу, если словосочетание «лапотная тема» мы будем воспринимать метафорично. Я очень плохо знаю литературу о лаптеплетении, но звуки кочедыка я знаю. Вообще — я ненавижу лапти. Знаете почему? Потому что через лапти, через рубель, через зыбку во всех музеях представляют русскую культуру, как будто другого ничего нет. Меня вот этот ряд из десяти предметов, который везде и всюду, уже достал. Нет, сама по себе тема интересная, но насколько она сюжетотворческая? Надо просто посмотреть литературу. Как очерк, как сюжет, как этнографический очерк — это очень может быть. Я с Вами не согласен, но чтобы Вам было очень приятно, я хочу сказать — как важно иногда возвращаться. Я был в северо-новгородской экспедиции лет двадцать назад, и милый человек из одной деревни мне рассказывает без остановки про поседки, то есть про посиделки, а после этого произносит фразу: «И все дорожки в клеточку». Я думаю: «Потом спрошу, что это». В итоге, когда завершили разговор, солнышко уже село, я пошёл (а мне было идти километра три с половиной) и, пройдя почти километр, думаю: «А что такое „дорожки в клеточку“?». И я вернулся! Бедная женщина открыла, меня испугалась, в рубашке, бедная... (Смеётся). Она не сразу вспомнила: «Господи, так ведь после поседки — все в лаптях! И вся дорожка в клеточку!». Я очень благодарен, что я тогда вернулся, потому что образ лаптей у меня теперь такой живой. Думаю, что как тема, как дискурс «лапотный», «лапотный» сюжет — это может быть. Но «соловьиная» тема — она как охотничья литература, она как маринистика... Это была очень актуальная тема русской литературы, и 3200 рублей стоил самый дорогой соловей! А тогда за посещение двух кабаков, за вход, брали три рубля, потому что все ходили с соловьями и учили своих соловьёв... Поэтому тут я на стороне, скорее, соловья.

Н. П. Гурьянова: Валентин Вадимович, а что Вы читаете из современной литературы?

В. В. Головин: Я сейчас с удовольствием читаю Александра Семёновича Шишкова, это 1785 год (Смеётся). Я не стал поклонником «Лавра», хотя с Водолазкиным мы товарищи, каждый день видимся. Наверное, после «Ложится мгла на старые ступени» Чудакова я немножко осторожничаю, после того впечатления, которое на меня произвело это произведение. Я был в восхищении определённом и после этого произошел «Лавр»... Но я сейчас, в основном, читаю лирику Пушкина двадцатых годов, потому что седьмой том надо заканчивать. (Смеётся) Поэтому вот такая ситуация. Но у меня неправильное, наверное, чтение. Я читаю детскую поэзию... Но детской поэзией нельзя постоянно заниматься, надо читать нормальную литературу, иначе вкус испортишь. То есть это всегда определённые метания. Прошлый год я почему-то провёл с Диккенсом... Вот что-то произошло, и я ходил с Диккенсом целый год! Сейчас вышел блестящий перевод Свяцкого «Пана Тадеуша» — абсолютно другой перевод! Книгу хочется бесконечно откладывать, потому что хочется продлить удовольствие. У меня совершенно бесформенное, неправильное, методически нарушенное чтение. Нет, коллег-то мы читаем! Поскольку у нас в Пушкинском Доме пишут только двое (один — Водолазкин, а другой пишет так, что и не надо его читать), то Водолазкина, естественно, я читаю. (Смеётся)

Вопрос из зала: А как Вам книга Водолазкина «Соловьёв и Ларионов»?

В. В. Головин: Да нормально! Но надо, обо всём надо говорить. Я читал совсем недавно лекцию у замечательных людей (это было в Бухаресте, но половина аудитории были русские старообрядцы-липоване) именно о современной литературе, о своём взгляде на неё, упоминал там и татарский роман «Зулейха открывает глаза», и современную эпатажную, ёрническую литературу. Это была совершенно замечательная аудитория, я только одного не понял, они меня спросили: «Валя, ты кушать будешь?». Я говорю: «Спасибо, я сыт». «Ты вина не пьёшь?». (Смех в зале) У них глагол «кушать» другое означает. Это было в Бухаресте и в Констанце, а в Констанце в основном пришли липоване и потомки старой эмиграции, была замечательная аудитория. Я сижу несколько в другом периоде, но рад современному литературному процессу и совершенно не ощущаю никаких кризисов ни в одном литературном роде. Я могу относиться к чему-то хорошо, к чему-то плохо, но у меня нет проблемы, которая передо мной в иные периоды вставала. Я в этом вопросе не образец, упаси боже, коллеги! Я директор — всего два с половиной месяца. (Смеётся)

Елена Геннадьевна Килякова, заведующая отделом обслуживания: Вы сменили Всеволода Багно?

В. В. Головин: Да. Всеволод Евгеньевич сейчас — научный руководитель. Мы в милейших отношениях.

Е. О. Галицких: Приезжайте к нам ещё!

В. В. Головин: Спасибо большое!

Татьяна Генриховна Иванцева, кандидат философских наук, доцент ВятГУ: А можно ещё вопрос? Скажите, пожалуйста, а как давно Вы пришли и сами ли Вы пришли к идее нового взгляда на хрестоматийные тексты? Повлияла ли на Вас постмодернистская деконструкция? Как Вы вообще относитесь к этой методологии?


Ирина Бебякина, Майя Селезнёва, Татьяна Иванцева, Марина Селезнёва

В. В. Головин: Я понял, о чём Вы говорите. Разумеется, повлияла, как влияет всё. Я занимался постмодернистскими текстами, но, как ни странно, здесь была не литературная, а, наверное, социальная причина. Работая в высшей школе, меня достали «списки». Вместе со Светланой Маслинской и Ольгой Лучкиной мы сейчас пишем монографию «История критики детской литературы», которая выйдет через год-два. Критика детской литературы очень плохая на самом деле, скучнейшая, а сейчас она вообще отсутствует, но не в этом дело. Например, никто из нас практически не помнит такого писателя, как Чистяков, но он был самым популярным детским писателем в своё время, как сейчас Чуковский. Почему? Потому что он возглавлял Комитет в военном ведомстве и через все «списки» себя пропагандировал. Это то, что называется чисто институциональная победа. То есть, наверное, такое внимание к хрестоматийным текстам, отчасти, возникло потому, что мы создавали академический журнал «Детские чтения», и ещё мы хотим написать нормальный учебник по истории русской детской литературы, где не будет Пушкина и Ершова. Принципиально! А будут именно нормальные истории, включая так называемый «соловьиный» контекст: авторы, которые читались, были безумно популярны, но это не мешает нашему критическому взгляду на них. Учебники по детской литературе, а иногда и по литературе, представляют собой классический нулевой стиль — одни эпитеты или социально-биографический анализ. Помните, как мы студентами тяжело отвечали на экзамене, потому что, прочитав учебник, мы не «схватывали»? И вообще, учебник — это тяжелейший жанр.

Вот таким образом моё внимание к детской литературе и некоторое «ненавидящее» внимание к «спискам», которые стали предлагать (особенно последние, на которые у меня вместе со Светланой Маслинской вышли две отрицательные рецензии) и заставили меня, наверное, по-иному посмотреть на хрестоматийные тексты. А вообще — не знаю. Сначала появился Мазай, завтра будет «Николашина песня».... Научное творчество, оно же близко к творчеству, — не знаешь, что тебе в голову придёт. Я думаю, что это очень хорошо, когда человека «кидает», и не всегда он занимается одной и той же темой. Вот пример моего визави, старого друга, Славы Поздеева.

Т. Г. Иванцева: А Ваше отношение к постмодернизму, к деконструкции?

В. В. Головин: Понимаете, это ещё на полтора часа. (Смех в зале) Это очень сложный вопрос, потому что я не являюсь ни лидером в науке, ни участником этой дискуссии. Критика метода — да, но этот метод, тем не менее, я использую. Потому что некоторая методология очень часто уходит от своего начала, от основополагающих книг и это превращается... Ну, скажем, то что происходит с мифопоэтикой: начинаясь в одном дискурсе, она сейчас приобрела совершенно другой дискурс и перестаёт меня удовлетворять, потому что я в неё не верю. Но начальные, первые труды мифопоэтического анализа меня восхищали. Хотел привести в качестве примера один текст, но сейчас не вспомню его... Я благодарен Вам за вопрос, ещё раз отвечаю: всё очень просто — я знаком с некоторыми трудами, я помню начало, иногда яркость мысли (а яркость, инновация — она всегда бьёт!) я использую в своих литературоведческих штудиях, так же, как и мифопоэтические штудии, но мы знаем, во что превратилась мифопоэтика и что она иногда творит. Фраза, например, такая: «русский барин сидит на берегу пруда, и мимо него пролетела муха...». И далее идёт: «Муха в древнеегипетской мифологии значит то-то, то-то...» — и пошло-поехало! Всё-таки первоначальным является текст, и наша задача — это изучение текста, того, что написано. А об этом можно достаточно долго говорить. А вот эти «списки» — это отчасти цензура, а я её ненавижу!

Наталья Дмитриевна Богатырёва, кандидат филологических наук: Простите, можно полюбопытствовать: сфера Ваших интересов как философа какова?

В. В. Головин: Сейчас я занимаюсь текстами XIII века, это связано с изданием Сумарокова и попытками издать Шишкова. Был период, когда я был классическим фольклористом, я написал книгу «Русская колыбельная песня в фольклоре и литературе»...

Н. Д. Богатырёва: А философия? Вы же ещё доктор философии?

В. В. Головин: За границей не бывает математиков...

Н. Д. Богатырёва: Это по европейской классификации?

В. В. Головин: Да, я первую докторскую защищал на Западе, поэтому.

Н. Д. Богатырёва: Я поняла, я просто думала...

В. В. Головин: Если бы я был математиком, я бы всё равно там был Ph.D. (Philosophiae Doctor) — доктор философии.

Н. Д. Богатырёва: Если бы по-русски написали Ph.D. — я бы поняла... (Смеётся)

В. В. Головин Это было в городе Турку в шведском университете, там всем дают Ph.D., будь ты —физик, будь ты — филолог.

Н. Д. Богатырёва: Турку — это Финляндия?

В. В. Головин: Да, это Финляндия, это средневековый университет — Аbo Akademi, шведский университет в Финляндии

Н. Д. Богатырёва: Понятно. Спасибо.

В. В. Головин: И Вам спасибо!

Н. П. Гурьянова: Ну, что ж друзья, мы должны поблагодарить Валентина Владимировича. (Аплодисменты)

Я думаю, что мы не будем прощаться надолго, мы обязательно будем ждать его снова в гости.

В. В. Головин: Спасибо большое. Мне на самом деле было тоже очень приятно. Я сегодня поеду в Среднеивкино, а там — счастье, там — баня, там — печка!


Валентин Головин и Галина Макарова


ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:


ЧТО ЧИТАТЬ:

С днём рожденья, наше всё! Интервью с В. Головиным. Общественный контроль. 6.06.2015.

Валентин Головин: хочу научного спокойствия. Полит.ру. 13.02.2008.


ФОТО:

https://vk.com/club44897627?w=wall-15311036_33946
https://vk.com/album-44897627_246793454


ВИДЕО:

Валентин Головин. Лекция «Карамзин и русская сентиментальная повесть».

Валентин Головин. Лекция «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина

Валентин Головин в программе «Час истории». Тема «Эпическое православие»

Валентин Головин в программе «Час истории». Тема «Наши традиции»

Валентин Головин в программе «Час истории». Тема «Новогодние традиции»

Валентин Головин в программе «Час истории». Тема «Сказка как история и история как сказка»

Валентин Головин в программе «Час истории». Тема «Старый Новый год»

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КЛУБ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА» ВКОНТАКТЕ

Отзывы к новости
Назад | На главную

џндекс.Њетрика


Поделитесь с друзьями