Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

19 МАЯ 2017 ГОДА
(пятница)

В ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА»

СОСТОЯЛАСЬ ВСТРЕЧА С ПИСАТЕЛЕМ И СЦЕНАРИСТОМ


Алексеем Ивановым


АЛЕКСЕЙ ВИКТОРОВИЧ ИВАНОВ (род. 23.11.1969) — писатель, сценарист, исследователь. Родился в г. Горьком (Нижний Новгород) в семье судостроителей. С детства хотел стать писателем. В 1987 г. поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета, где проучился год. В 1990 г. поступил на факультет истории искусств того же университета, защитил диплом по творчеству художника-иллюстратора Геннадия Калиновского.
В 1990 г. опубликовал в «Уральском следопыте» первую фантастическую повесть «Охота на Большую Медведицу». После окончания университета работал учителем, сторожем, гидом-проводником, писал романы, которые долго не мог опубликовать. Первая книга — роман «Сердце пармы» — вышла в издательстве «Пальмира» только в 2003 г. благодаря рекомендации писателя Леонида Юзефовича. Роман стал событием в книжном мире, об Иванове заговорили ведущие критики, издатели, журналисты. В том же году в «Вагриусе» вышел роман «Географ глобус пропил», в 2013 г. роман с большим успехом был экранизирован. С этого момента Иванов становится профессиональным писателем и зарабатывает только литературным трудом.

В 2005 г. у Алексея Иванова появился литературный агент Александр Гаврилов и постоянное издательство «Азбука», с которым писатель сотрудничал восемь лет.

В 2007 г. продюсером Алексея Иванова стала Юлия Зайцева, вместе они организовали Продюсерский центр «ИЮЛЬ», который реализует все проекты писателя в книгоиздании, на телевидении, в театре и кино. Дебютом Продюсерского центра «ИЮЛЬ» стал проект «Хребет России» — телевизионный фильм и иллюстрированная книга об Урале. С 2013 г. все книги писателя выходят в «Редакции Елены Шубиной» издательства «АСТ».

Алексей Иванов — лауреат премий: им. Д. Мамина-Сибиряка (2003), им. П. Бажова (2004), «Странник» (2006), «Книга года» (2004, 2016), «Ясная Поляна» (2006), «Большая книга» (2006), Правительства РФ в области культуры (2016), Платоновской премии (2017).
Подробнее



Алексей Иванов прибыл в Герценку! (Фото О. Ротаренко)


В кабинете Герцена (Фото О. Ротаренко)


Книга отзывов Герценки


Галина Макарова и Алексей Иванов в кабинете директора библиотеки
(Фото О. Ротаренко)


Игорь Терюхов (ТК «Аспект-Сети») дарит Алексею Иванову книгу
«Старинная Вятка на почтовой открытке» (Фото О. Ротаренко)


В библиотечной кофейне «Кофе&Книги»
(Фото О. Ротаренко)


СТЕНОГРАММА:

Галина Константиновна Макарова, руководитель клуба «Зелёная лампа»: Добрый вечер, дорогие читатели библиотеки имени Герцена и члены клуба «Зелёная лампа»! (Аплодисменты)
Мы очень рады нашим сегодняшним гостям долгожданным: это Алексей Викторович Иванов — выдающийся писатель, сценарист, культуролог... Пожалуйста, Алексей Викторович... (Выходит Алексей Иванов под продолжительные аплодисменты зрителей) И продюсер, кандидат филологических наук, ближайший соратник Алексея Иванова на протяжении уже десяти лет — Юлия Зайцева. (Аплодисменты)


Галина Макарова (Фото О. Ротаренко)

Мы благодарим за поддержку нашего спонсора — Техническую компанию «Аспект-Сети». (Аплодисменты)

Алексей Викторович, в начале каждого заседания клуба у нас полагается включать нашу зелёную лампу. Сегодня это доверено Вам! (Алексей Иванов зажигает лампу. Аплодисменты)

Надо сказать, что впервые мы обсуждали творчество Алексея Иванова 1 ноября 2007 года, тезисы этого бурного обсуждения можно прочитать на сайте Герценки в разделе «Клуб «Зелёная лампа».
Ещё тогда, десять лет назад, мы приглашали Алексея Иванова к нам в клуб, и вот, наконец, наша мечта сбылась! Алексей Иванов у нас в гостях! (Аплодисменты)

Алексей Викторович, для начала расскажите немного о себе, о том, как Вы начали писать, и что теперь из этого получается. Пожалуйста.

Алексей Викторович Иванов, писатель: Я благодарю всех, кто пришёл на эту встречу. Я не ожидал, что будет так много народу (Более 300 человек), мне приятно. Про клуб «Зелёная лампа» я знаю давным-давно, правда, не запомнил год, когда впервые о нём услышал, но название у меня на слуху. Слава богу, что наконец-то я здесь оказался, я понял, что это надо было сделать на десять лет раньше.


Юлия Зайцева и Алексей Иванов (Фото О. Ротаренко)

Что о себе рассказать... О писателе рассказывают его произведения, но раз у вас такая традиция — могу и рассказать. Я всегда хотел стать писателем, сколько себя помню, всё время мне хотелось что-то сочинять, писать, издавать книги. Это желание у меня появилось ещё в детском саду, я недавно откопал у себя тетрадку ученическую, где все 14 страниц исписаны, а на обложке надпись: «Три робинзона. Фантастический роман. Алёша Иванов. 6 лет». То есть уже в 6 лет я сразу начал писать роман, сразу был масштабным писателем.

Мне казалось, что писательство — это самая героическая, самая романтическая, самая интересная профессия, которая только может быть на свете, интереснее, чем профессия лётчика, космонавта, капитана дальнего плавания. Пока я учился в школе, я всё время что-то писал. В основном я тогда читал фантастику, поэтому писал, соответственно, фантастические повести. Фантастика была моим любимым чтением в школьные годы. После окончания школы я решил поступать туда, где могли бы выучить на писателя. Я решил, что это — факультет журналистики. Перед этим я прочитал книжку про журналистику, где было чёрным по белому написано: «Дорогой друг, если ты хочешь быть писателем, не ходи учиться на факультет журналистики...». Но я решил, что я-то уж всяко умнее, и всё-таки поступил, но через полгода понял, что в книжке была написана сущая правда, через журналистику мне в писательство не попасть, что журналистика — это не моё. Я факультет журналистики бросил, дальше работал, где попало, а в это время как раз начались лихие девяностые годы. Потом я поступил на факультет истории искусств, решив, что для писателя лучше иметь широкую эрудицию, нежели узкую специализацию. Широкая эрудиция — это как раз образование искусствоведа.


Большой читальный зал Герценки

И все эти годы я продолжал писать. Я писал, писал, писал, писал, но меня не публиковали, тем не менее я от своего не отступался в надежде, что рано или поздно я всё-таки стану писателем. Как известно, шанс выпадает всем, самая главная проблема — это быть готовым к тому, что тебе выпадет удача. И, слава богу, что я к этому был готов. Когда мне выпал шанс что-нибудь опубликовать (это было в 2002 году), к тому времени я уже написал три романа: «Общага-на-крови», «Географ глобус пропил» и «Сердце пармы». У меня сразу опубликовали три книги, и я в одночасье стал профессиональным писателем, то есть с тех пор занимался только литературной деятельностью, и могу обеспечить себя и всю свою семью. Я бросил все работы и только пишу. Собственно говоря, больше и рассказывать нечего.

Как известно, жизнь писателя делится на две половины: первая половина — биография, вторая — библиография. Библиографию, я надеюсь, вы знаете, биографию я вам сейчас изложил. Предлагаю вам задавать вопросы, потому что мне всегда легче общаться в режиме вопрос-ответ.

Г. К. Макарова: Алексей Викторович, Вы сегодня буквально в течение часа могли познакомиться с нашим городом, прогулялись по старой Вятке и ещё меньше, за полчаса осмотрели нашу библиотеку. Какие у Вас впечатления о городе и библиотеке?

А. В. Иванов: В вашем городе я далеко не в первый раз, много раз бывал в Кирове и не только в Кирове, но и в области: в Белой Холунице, в Омутнинске, в Слободском, даже в селе Лойно на Каме бывал по разным причинам. Вятская земля, Кировская область — это очень приятная территория, территория, исполненная глубоких исторических смыслов, которая богата своим культурным наследием и человеческим потенциалом. Мне нравится город Киров, хотя, конечно, власти ваши могли бы больше внимания городу уделять. Это город, в котором хочется жить, город очень уютный, соразмерный человеку.


Большой читальный зал Герценки (Фото С. Куклина)

А библиотека на меня произвела очень большое впечатление, потому что она одновременно и классическая, и модерновая, в ней чувствуется традиция, которая протянута от стародавних времён до XXI века. Очень приятно видеть, что она пользуется такой популярностью среди жителей города, что так много людей её посещают, что библиотека живёт по новым современным форматам и не загибается, как многие другие российские библиотеки. В общем, я восхищён вашей библиотекой. (Аплодисменты)

Г. К. Макарова (обращаясь к зрителям): Теперь вы можете задать свои вопросы, а также сказать всё, что думаете об Алексее Иванове и его книгах.

Вопрос из зала: Скажите, пожалуйста, где Вы берёте материал для своих книг? Потому что в «Сердце пармы» и в других ваших книгах чувствуется глубокое проникновение и в терминологию, и в историю...

А. В. Иванов: Откуда я беру материал — это зависит от темы, о которой я пишу. Например, Екатеринбург лихих девяностых в книге «Ёбург» — это, в первую очередь, общение с реальными участниками событий, в случае «Сердца пармы» — это, разумеется, исторические источники. Но я не историк, хотя меня часто называют писателем-историком, я — культуролог. Я не сижу ни в каких архивах, не раскапываю древние городища и могильники, я пользуюсь научной литературой, работами профессиональных историков. Из этих работ я и черпаю всю информацию. Кроме того, я пользуюсь ещё этнографическими источниками, словарями. Очень большое значение имеют путешествия по территориям, о которых я пишу, это и самого себя настраивает на правильное отражение территории, и даёт информацию, которую ни из каких статей не выкопать. Если, скажем, брать роман «Сердце пармы», то впервые в тех местах я появился в начале девяностых — это север Пермского края, город Чердынь, реки Колва и Вишера. Когда я там оказался, меня удивил характер этой местности, она похожа на картины Билибина, на его иллюстрации к русским сказкам, и мне стало просто удивительно — почему? Ведь русские сказки, Билибин — это Центральная Россия, но никак не Урал. Почему так схожи ландшафт, так схожи пейзажи, все эти ельники, обросшие седыми мхами, валуны, папоротники, жуть?..

Я заинтересовался этим и узнал, что, оказывается, тот русский фольклор, который мы знаем, он сложился в XV веке, как раз в то время, когда русские впервые пришли на Северный Урал и столкнулись с местными инородцами. То есть большая часть нашего фольклора — это перетолкованные и пересказанные мифы, предания, некие обряды и практики местных народов — хантов, манси, коми, — которые таким образом вошли в русскую культуру и стали основой русского фольклора. И мне захотелось написать произведение с одной стороны, — русской, а с другой стороны, — нерусской жути, которая в русских сказках присутствует. Из этого желания и родился роман «Сердце пармы». То есть, в первую очередь, он родился из того, что я побывал в тех местах, проникся той атмосферой, посмотрел, как всё устроено, какой образ у этой земли. Это и сподвигло меня на реализацию замысла: не только исторические источники, но и личные впечатления.

Юлия Зайцева, кандидат филологических наук, продюсер писателя Алексея Иванова (зачитывает вопрос): Записка как раз в продолжение твоего спича, спрашивают: «Откуда слово „парма“? Почему нет перевода многих непонятных слов в романе „Сердце пармы“»?

А. В. Иванов: Вообще слово «парма» имеет много значений: это и территория, на которой проживают коми-пермяки, это и тип леса — еловый лес называется парма, это и тип возвышенности — длинной и протяжённой, заросшей этим самым еловым лесом... Всё это — «парма».
Почему я не давал перевода? Я считаю, что перевода не нужно, читатель должен доверять автору: если автор ему не перевёл какое-то слово, значит, эту речь надо воспринимать не только буквально, но и ещё просто на слух, чтобы быть очарованным звучанием этой речи, чтобы, не очень понимая, представлять этот странный, загадочный, смутный мир тайги XV века. Вспомните, например: вы читали Жюль Верна «Дети капитана Гранта» или «Пятнадцатилетний капитан», — там герои поднимают паруса, какие-нибудь фор-брам-стаксели или фор-бом-марсели — мне уже не воспроизвести это... (Смеётся) Ну, вы же не полезете смотреть какие-то схемы парусного оснащения судна, чтобы понять, какой конкретно парус они подняли или для чего этот парус нужен. Нет, вы воспринимаете эту информацию просто на слух, понимаете, что имеется в виду какой-то парус. Точно так же и в этом случае: надо воспринимать речь на слух, чтобы образы формировались из звуков, а не из конкретной информации. Этот приём я применял и в романе «Золото бунта», и даже, отчасти, в новом романе «Тобол».


Юлия Зайцева и Алексей Иванов (Фото С. Куклина)

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «Какие взаимоотношения у этногрупп населения России, фигурирующих в „Сердце пармы“, — сегодня?».

А. В. Иванов: Я не этнограф, не знаю, какие отношения... По-моему, никаких особых отношений нет. И вообще, этнический процесс, скажем так, не то чтобы конфликтный... Можно сказать, печальный. Во всяком случае, при последней переписи подавляющее большинство этнических коми-пермяков записало себя в русские. Это очень печально для судьбы народа: народ теряет свою идентичность, потому что он находится в нищете, говоря откровенно. Вот что можно сказать о взаимоотношениях русских и коми-пермяков в XXI веке. Во всяком случае, коми-пермяки — это единственный этнос Европы, который имеет своё государственное образование и при этом до сих пор на своей территории не имеет железной дороги. Печально, больше сказать нечего.

Майя Алексеевна Селезнёва, кандидат химических наук: Алексей Викторович, я, можно сказать, с трудом одолела ваш роман «Тобол» (Смеётся). Тяжеловатым он мне показался со всеми своими подробностями, трудно его читать. Вот Вы сказали, что вы — не историк, а культуролог, а я признала в Вас историка. Но, может быть, это и к лучшему, что, как вы говорите, все Ваши образы — художественные. В «Тоболе», в первую очередь, меня потряс образ Семёна Ульяновича Ремезова — прекрасный, чистый, добрый образ человека. А мой вопрос заключается в следующем: зачем эту его доброту Вы, что называется, решили порушить? Я имею в виду тот подкоп, который он вёл для татарина, то есть зло в этом человеке победило добро. Объясните, пожалуйста, зачем Вы это сделали? Получается, что зло побеждает. И вообще — в романе очень много зла...


Майя Селезнёва (Фото С. Куклина)

А. В. Иванов: То есть Вас смутило, что Семён Ульянович Ремезов участвует в строительстве подкопа, который создаётся для прикрытия растраты губернатора Гагарина, и что Ремезов — такой честный, искренний человек участвует в этом злодеянии? Знаете, я с Вами не соглашусь. Всё-таки Семён Ремезов в моём романе — это не святой с нимбом над головой, это человек со своими недостатками, со своими вывихами судьбы. И ничего противоречащего исторической правде в этом вымысле нет (строительство подкопа — это всё-таки мой вымысел, а не исторический факт), это, во-первых. А во-вторых, у меня нет ничего порочащего светлый образ Семёна Ремезова. Если брать конкретного Семёна Ремезова, факты его биографии, то он пять лет провёл в ссылке в городе Берёзове за то, что участвовал в махинациях воеводы Годунова, и это тоже свидетельствует о том, что не всё просто было в его жизни. Семён Ремезов был отстранён от строительства Гостиного двора в Тобольске, как написал воевода Черкасский, за некие плутни. То есть Семён Ремезов — не ангел белопёрый, а живой человек, который порой ошибался, который порой не шибко хорошо поступал. Например, в 1703 году, когда Семён Ремезов был в Кунгуре с инспекционной поездкой, местные жители написали огромное количество ябед и жалоб на этих инспекторов, что они пьянствовали, воровали, вымогали деньги и т.д. Может быть, это был поклёп, а может быть, действительно, не всё было чисто. Я думаю, ничего страшного в этом нет, все люди заблуждаются, все люди ошибаются, святых не бывает. Это по поводу Ремезова и его светлого образа.

А по поводу историка и культуролога... Понимаете, историк работает с документами, а я хорошо знаю историю, но не работаю с документами, я работаю с работами историка, поэтому я не могу считать себя профессиональным историком, и не являюсь им по профессии. Я хорошо знаю историю, но хорошо знать историю — это ещё не значит быть профессиональным историком.

Андрей Жигалин, поэт: Расскажите, пожалуйста, про «Каравеллу» Владислава Крапивина, где Вы присутствовали тоже. И второй вопрос: как Ваши книги экранизируются? Я знаю, что «Золото бунта» собирались экранизировать, Егор Кончаловский хочет снять «Псоглавцы»...


Андрей Жигалин (Фото О. Ротаренко)

А. В. Иванов: Я сначала на второй вопрос отвечу, потом Вы мне напомните первый. У меня сейчас много экранизаций готовится: как Вы сказали, Егор Кончаловский «Псоглавцы» собирается делать; «Золото бунта» — там всё давно остановилось и пока никаких работ не ведётся; сейчас режиссёр Сергей Бодров пишет сценарий для фильма и сериала по роману «Сердце пармы» для компании «Star Media» и Первого канала; режиссёр Сергей Урсуляк начинает в скором времени сьёмки 8-серийного фильма по роману «Ненастье» для канала «Россия» и уже идут сьёмки сериала «Тобол» по моему сценарию. Вот так у меня обстоят дела с экранизациями. Первый вопрос напоминайте...

А. Жигалин: «Каравелла»...

А. В. Иванов: А что «Каравелла»? В чём вопрос?

А. Жигалин: В книге «Ёбург» у Вас про это хорошо написано...

А. В. Иванов: Я не участник «Каравеллы»... Когда я был школьником, я узнал о том, что существует такой клуб в городе Свердловске, мне очень хотелось стать его членом, но не случилось. Тем не менее, с детства у меня очень хорошее отношение к этому клубу, и когда я писал книгу «Ёбург» — про Екатеринбург девяностых и первой половины нулевых, я не мог не написать про «Каравеллу», потому что она очень значима для судьбы города и потому что она очень репрезентативна. Этот клуб — сугубо уральское явление, построенное на уральской пассионарности.

Вопрос из зала: Меня в Ваших произведениях, честно говоря, задевает ненормативная лексика, в некоторых романах она настолько часто употребляется, как в «Блуда и МУДО», что я, даже прочитав роман, сказала себе: «Всё, больше Иванова не читаю!». Потом, правда, изменила своё мнение. Почему Вы это допускаете, и можно ли обойтись совсем без мата? И второй вопрос: расскажите немножко о своей семье.

А. В. Иванов: Со второго вопроса начну: я не буду о семье рассказывать, потому что я человек, с одной стороны, публичный, но с другой стороны — непубличный. Во всяком случае, здесь я присутствую как писатель Иванов, так что я буду рассказывать о писателе Иванове, а о человеке Иванове я рассказывать не хочу. Это, скажем так, зона умолчания.

А по поводу мата в произведениях... Я не вижу проблемы в наличии мата в произведениях, мат может присутствовать, но только в том случае, если он художественно обусловлен, художественно оправдан. В романе «Блуда и МУДО» он был художественно оправдан, а если брать другие мои произведениях, тот же «Тобол», то там никакого мата, разумеется, нет. Дело в том, что и «Блудо и МУДО», и роман «Ненастье», где мата ещё больше, написаны о той социальной страте, о том социальном слое, в котором на матерном языке просто разговаривают. Выйдите на улицу — и вы сразу столкнётесь с матом. Описывать эту социальную среду без языка этой среды — это будет художественной ложью, искажением правды. Если я претендую на то, чтобы писать правду, то приходится писать так, как они говорят, воспроизводить то, как они говорят.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): В продолжение разговора о «Блуда и МУДО» поступил такой вопрос: «Основан ли этот роман на реальных событиях? Такое впечатление, что он написан десять лет назад про сегодняшний день».

А. В. Иванов: Я не знаю, что Вы имеете в виду под реальными событиями: я — не Борис Моржов и не участвовал в таких операциях, которые устраивал Борис Моржов. Но я действительно работал в Доме пионеров достаточно долго, я знаю, как устроена эта организации, я ушёл оттуда, когда началась эпопея с введением сертификатов и подушевого финансирования, всё это мне знакомо, и это среда для меня, в общем, автобиографична.


Алексей Иванов (Фото С. Куклина)

Ю. Зайцева: Критики считают, что «Блуда и МУДО» — это не роман о сегодняшнем дне, это роман о Моржове, в образе которого Алексей воплотил героя нашего времени — героя эпохи нулевых. Может быть, ты об этом расскажешь? (Обращается к Иванову).

А. В. Иванов: Могу и об этом рассказать с большим удовольствием. Я дважды пытался сформулировать образ героя нашего времени. Первый раз — это был учитель Виктор Сергеевич Служкин в романе «Географ глобус пропил», а второй раз — это Борис Данилович Моржов в романе «Блуда и МУДО». Тут мне надо сделать отступление на тему героя нашего времени. Что это за фигура? Возьмём классического героя нашего времени Печорина, перенесите его на 25 лет назад, во времена Бородинской битвы: примерно та же самая среда, та же самая страна, но будет ли Печорин героем нашего времени в 1812 году? Разумеется, не будет. А почему? Дело в том, что в герое нашего времени всегда воплощается основной конфликт эпохи. В 1812 году был национальный подъём, дворянство этот подъём возглавляло, и поэтому национальным героем нашего времени был в то время, например, Денис Давыдов, а не такой персонаж, как Печорин. А в то время, когда Лермонтов писал своего «Героя нашего времени», уже происходило разложение дворянской идеи, дворянство как пассионарный класс, как класс, возглавляющий общество, утрачивал свои социальные роли. Утрата классом социальной роли воплотилась в Печорине, который утратил смысл жизни, порядочность, несмотря на то, что, в общем-то, был человек порядочный, воспитанный и даже добрый. Вот поэтому он и стал героем нашего времени: его личный конфликт совпадал с конфликтом общественным. Когда автор сочиняет героя нашего времени, он, в первую очередь, смотрит на то, каков главный конфликт в обществе в этот период, его герой должен воплощать этот конфликт в себе в виде его личного конфликта.


(Фото С. Ботевой)

Роман «Географ глобус пропил» я написал в 1995 году. Что это было за время — девяностые, я думаю, вы все отлично представляете. Какой главный конфликт был в то время, какая была главная проблема? Люди не знали, как жить, всё распадалось, земля уплывала из-под ног... Что делать, куда бежать, чем заниматься, каких систем ценностей придерживаться? Людям больше всего на свете хотелось стабильности, разумеется, в понятие «стабильность» каждый вкладывал своё. Для одних — это было возращение в Советский Союз, для других — полное торжество либеральных ценностей, для третьих — монархия какая-нибудь. Главное, что всем хотелось стабильности, и Виктор Сергеевич Служкин воплощает в себе этот конфликт, то есть воплощает в себе желание стабильности. В романе он произносит своё кредо, он говорит: «Я хочу не быть никому залогом счастья и никого не иметь залогом счастья для себя. И ещё, дай бог мне любить людей и быть любимым ими». Дальше он произносит очень важные слова: «Иного примирения на земле я не вижу». То есть он, в первую очередь, ищет примирения, ищет гармонию, ищет стабильность, поэтому он и является героем нашего времени.

А второй случай с героем нашего времени — это Борис Моржов, герой уже нулевых годов, когда пришло нежданно-негаданно финансовое благополучие, когда на страну посыпался поток нефтедолларов, и главной проблемой стало: «А можно ли сделать что-то приличное со страной на деньги, которых мы не заработали?» В этом смысле Борис Моржов совпадает в своём главном вопросе со страной, он пытается построить счастье людей на лжи: люди это счастье не заработали, Моржов им просто это счастье дарит. Возможно такое счастье или невозможно? Что для человека важнее: быть подлинным, то есть несчастливым, или быть успешным, то есть счастливым, но не по-настоящему? В этом смысле Борис Моржов — герой нашего времени нулевых годов, в этом смысл романа «Блуда и МУДО» и в этом его перекличка с романом «Географ глобус пропил». Вот так длинно я вам ответил, надеюсь, что всё понятно. (Аплодисменты)

Ю. Зайцева: Вопрос о романе «Комьюнити» поступил, спрашивают: «Один из персонажей романа родом из вятского Омутнинска. Как появился этот город в романе — методом тыка в карту или по каким-то другим причинам?».

А. В. Иванов: Слушайте, мне так приятно... Вы «Блуда и МУДО» — знаете, «Комьюнити» — вспоминаете, и вообще — прекрасная аудитория, я давно такого не встречал!

Это не то, чтобы методом тыка появилось, но, когда я писал этот роман, мне случилось проезжать мимо лыжного курорта (забыл, как он называется) и я узнал, что он большой популярностью в Кирове пользуется. Взял да и вставил его в текст. То есть это никакого отношения к реальной Вятке, к реальному городу Кирову не имеет.

Ю. Зайцева: Ещё один вопрос, пока мы от этой темы не ушли: «Есть ли в образах Служкина и Моржова черты Ивана-дурака? Или же это новая святость? Возможно, это близкие понятия?».

А. В. Иванов: Интересный вопрос. Наверное, это близкие понятия, я никогда об этом не задумывался. Шутовство, скоморошество, за которым мерцает глубокое содержание, глубокое значение — это русское явление, и оно, безусловно, в этих героях воплощается, хотя, когда я их писал, я не имел в виду этот архетип Иванушки-дурачка. Ну... как-то аукнулось. Очень приятно, что вы это уловили.


Ольга Полякова

Ольга Анатольевна Полякова, кандидат филологических наук, доцент ВятГУ: Добрый вечер, во-первых, я хочу поблагодарить за то, что Вы открыли неизвестную мне доселе Россию. Мы всё время смотрим на Запад, ориентируемся на столицы, а тут вдруг — такое потрясение! А вопрос у меня следующий: моё сердце принадлежит роману «Ненастье», и я хотела чисто профессионально узнать, откуда Вы брали материал про афганскую войну? Дело в том, что я занимаюсь этой темой, как она в литературе раскрывается, и я нашла какие-то параллели с Алексиевич. Вы пользовались одним и тем же источником, или Вы опирались непосредственно на её «Цинковых мальчиков»?

А. В. Иванов: «Цинковые мальчики» я, разумеется, читал, они произвели на меня большое впечатление. Про афганскую войну я, во-первых, беседовал с самими афганцами, участниками событий в городе Екатеринбурге в начале девяностых, которые легли в основу романа «Ненастья». А, во-вторых, я просто разговаривал с теми, кто участвовал в афганской войне и читал огромное количество воспоминаний афганцев о том, что они там делали, это всё описано. Алексиевич не могла этими источниками пользоваться в силу того, что, когда она писала «Цинковых мальчиков», интернета ещё не существовало. Но эти воспоминания очень схожи с тем, что написала Светлана Алексиевич, поэтому я считаю, что она создала произведение, выдающееся по своей правдивости.

Реплика из зала: Ваше «Ненастье» — лучше.

А. В. Иванов: Ну... Ничего не буду говорить. (Смеётся) Спасибо. (Аплодисменты)

Владимир Владиславович Вшивцев: Здравствуйте. Я — работник учебного комбината. Хотел бы узнать: любите ли Вы хлеб? (Смех в зале)


Владимир Вшивцев (Фото О. Ротаренко)

А. В. Иванов: Мне сразу вспомнился анекдот... У грузина спрашивают: любите ли вы помидоры? И грузин отвечает: «Кушать — да, а так — нет». (Смех в зале. Владимир Владиславович дарит Алексею Иванову хлеб. Аплодисменты)

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «Кто, по-Вашему, сейчас герой нашего времени? Какой сегодня основной конфликт в обществе?»

А. В. Иванов: Слушайте, вы такие вопросы задаёте — просто, не в бровь, а в глаз! Мне представляется, что главная проблема сейчас вовсе не та, о которой говорят со всех сторон. Не терроризм, не коррупция, не нелегальная эмиграция, не президент Трамп и даже не Крым и Украина — это всё вещи решаемые, преходящие, которые рано или поздно будут переварены обществом без особенных травм. Самая главная проблема сейчас и не только для России — это проблема культурная, которая проявилась уже в десятые годы с появлением смартфонов, соцсетей и т.д. Эта проблема заключается в том, что в своей реальной жизни мы начинаем жить по законам виртуала, а это очень неправильно, это разрушительно для культуры. Это страшный вызов культуре, и культура ещё не знает, как на него отвечать. Вот этому и будет посвящена основная интеллектуальная борьба человечества в ближайшее время — переварить виртуал.

Мне объяснить это проще на каких-либо примерах. Представьте, молодой человек хочет познакомиться с девушкой, что он для этого делает? Он для этого приведёт в порядок свой внешний вид, подкопит ума, чтобы было что рассказать ей при встрече: какой-нибудь анекдот, интересную историю, или прочитает какую-нибудь книгу, чтобы её обсудить. Он заработает денег, чтобы сводить девушку в кафе. То есть, для того, чтобы познакомиться с девушкой, он будет заниматься самосовершенствованием. Но это в реальной жизни. Что же происходит в виртуальной? В виртуальной этот человек в соцсетях находит девушку, которая принимает его таким, какой он есть: плохо выглядящим, бедным, глупым, но девушка согласна общаться и с таким. Ему самосовершенствоваться не надо, он всё равно достигает своего результата. Виртуал лишает человечество эволюции, виртуал заменяет эволюцию выбором, и это — большой вызов, потому что в реальной жизни такой выбор невозможен, всё равно нужно что-то делать, работать над собой, а в виртуале — возможен. Не знаю, понятен ли этот мой пример? Это действительно большой вызов для человеческой культуры.


Антон Лисик (Фото С. Ботевой)

Или, скажем, другой пример: для того, чтобы в реальной жизни заслужить право голоса, добиться того, чтобы тебя слушали, ты должен что-нибудь сделать. Если ты ничего не сделал, тебя никто слушать не будет — это обычная норма человеческого общения и устройства человеческого общества. Но в соцсетях, в виртуальной жизни — всё не так: право голоса даётся всем автоматически, по технологии, его не надо заслуживать. И у всех голоса одинаковые: что у академика, что у десятиклассника. Такое положение означает, что нет института авторитета, а институт авторитета — это базовый институт для культуры вообще. Вся культура держится именно на институте авторитета, кто-то более авторитетен, кто-то менее: Пушкин — великий писатель, а Гришковец — не очень великий. Так устроена вся культура, не только литература. Если мы отменяем институт авторитета, культура просто разваливается, она не может существовать без авторитета. Тем не менее, в реальной жизни мы начинаем жить, как живём соцсетях, и потихонечку уничтожаем этот институт. Как культуре дальше жить, как ей выстраиваться — это большая загадка, большой вопрос. Вот на эти вызовы и будет отвечать культура ближайшего будущего, это и есть главная проблема нашей жизни, которая ещё не осмыслена обществом. Общество не проблематизирует своё бытие и поэтому не понимает, что для него важнее.

Герой нашего времени — это тот, кто в себе воплотит именно эту проблему. Будет ли такой герой, сочинённый писателем, считан аудиторией — это неизвестно. Вполне возможно, что писатель напишет героя нашего времени, но общество его таковым не посчитает, тем не менее — этот герой будет воплощать основной конфликт эпохи. Надеюсь, я понятно ответил. (Аплодисменты)

Ю. Зайцева: Ещё один вопрос поступил на эту тему: «Согласны ли Вы с мнением Олега Басилашвили, который считает героем нашего времени математика Перельмана, доказавшего теорему тысячелетия — теорему Пуанкаре, но отказавшегося от гонорара в миллион долларов за это решение?»

А. В. Иванов: Я не знаю... Может быть, он и был бы героем нулевых годов, когда ещё Борис Моржов был героем нашего времени, но, во всяком случае, он не герой десятых годов. Сейчас это уже просто какой-то экзерсис, чудик, странный человек, но вовсе не герой нашего времени. Безусловно, он важен для культуры, его позиция заслуживает большого уважения, но, тем не менее, это не тот культурный герой, которого называют героем нашего времени, на мой взгляд.

Ю. Зайцева: Сразу несколько вопросов поступило по поводу рекомендаций для чтения подросткам и не подросткам. И вообще — как ты относишься к современному образованию?

А. В. Иванов: По правде говоря, я не знаю, что ответить на этот вопрос, потому что я могу рекомендовать то, что мне самому нравилось как подростку, но культурная ситуация изменилась, у детей совсем другой культурный кругозор и совсем не те интересы. Я уже просто не компетентен в этом, не знаю, что им посоветовать. Думаю, вообще мало кто представляет, что им будет интересно, потому что подавляющее большинство каких-либо культурных начинаний для подростков заканчивается пшиком. И детская литература не получается, и детский кинематограф не получается... Некоторые произведения «выстреливают», но они даже не совсем и подростковые, они сложны для подростков, но, тем не менее, они почему-то становятся очень востребованы подростками. Я имею в виду Гарри Поттера, фильм «Пираты Карибского моря»... Почему это происходит? Я не знаю, у меня нет никакого объяснения. Это, в первую очередь, связано с распространением смартфонов, соцсетей и т.д. Постоянная возможность иметь доступ к интернету, постоянная возможность общения с совершенно незнакомыми людьми, с которыми в реальной жизни ты никогда бы не смог пообщаться, порождают такую культурную ситуацию, осмыслить которую современные художники ещё не могут и действуют наугад. У кого-то получилось, как у Джоан Роулинг, у кого-то не получается. Я не знаю ответ на ваш вопрос.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): Расскажите про фестиваль «Сердце пармы», как он начался и что с ним сейчас?


Юлия Зайцева и Алексей Иванов (Фото С. Куклина)

А. В. Иванов: Фестиваль «Сердце пармы» придумала Юля, пусть она и рассказывает! (Смех в зале)

Ю. Зайцева: Фестиваль «Сердце пармы» первый раз прошёл, по-моему, в 2005 году, мы тогда с Алексеем и познакомились. Довольно быстро мы раскрутили этот фестиваль, он проходил в Чердыни, в тех местах, о которых Алексей писал свой роман. Туда приезжали ролевики, там выступали различные этнические коллективы, был «Город мастеров», были встречи с Алексеем Ивановым, экскурсии по историческим местам Чердыни. Мы проводили этот фестиваль несколько лет, по-моему, года четыре. Это был очень успешный проект, потому что Чердынь находится на краю мира, это ни в коем случае не транзитный город. До ближайшего аэропорта — 350 километров, и нужно было специально ехать на этот край мира, чтобы попасть на этот фестиваль. В четвёртый год туда восемь тысяч человек приехало со всей России. Когда у нас возникли конфликты с Министерством культуры Пермского края, мы уехали из Перми, мы закрыли этот фестиваль, сейчас его нет.

Молодой человек: Здравствуйте, Алексей Викторович. Меня зовут Фёдор. Как Вы относитесь к критике своих произведений? Она Вас обижает, или Вы вообще не обращаете на неё внимание? И второй вопрос: среди Ваших произведений есть ли какое-то наиболее любимое?


(Фото О. Ротаренко)

А. В. Иванов: К критике своих произведений я отношусь плохо, как и любой человек относится плохо к критике его самого или его произведений. (Смех в зале) И это правильно! В советское время, помню, выдвигали такую претензию: «Ты не любишь критику!». Да, я не люблю критику. И никто не любит критику. Но, одно дело — любить или не любить, а другое дело — какова эта критика. Мне представляется, что сегодня критики как культурного института уже не существует. Это, кстати, тоже один из примеров влияния интернета и соцсетей на реальную жизнь. Например, лет 5-7 назад критики увидели появление нового формата высказывания — блога — и стали подвёрстывать свои статьи под этот формат. Они стали писать, как блогеры, блогерским языком, в блогерской беспардонной манере, с блогерской поверхностностью оценок и т.д., то есть литературные критики постепенно превратились в блогеров. Но когда они превратились в блогеров, оказалось, что они не нужны, потому что блогеров и без них до фига и больше. Литературная критика как культурный институт прекратила своё существование, соцсети её убили, и сейчас у нас в России вообще нет профессиональных литературных критиков. Есть литературоведы, но литературовед и литературный критик — это разные профессии. Последним литературным критиком был Лев Данилкин в журнале «Афиша». Лет 5 назад его рубрику в журнале закрыли, сказав: «Зачем ты будешь писать рецензии? На любом сайте рекомендательном есть отзывы — ты не нужен». Критика прекратила своё существование, осталось только блогерство, а к блогерству я отношусь плохо, потому что оно некомпетентное, оно поверхностное, оно слишком агрессивное. И, самое главное, — оно безответственное, то есть я не знаю, кто мне что-либо говорит, я не знаю уровень компетенции этого человека, не представляю, с кем я коммуницирую, когда читаю отзыв. В связи с этим я потерял интерес к отзывам на свои произведения в сетях и прекратил их читать, то есть я не знаю, что про меня пишут не только блогеры, но и даже критики, которые считают себя профессиональными.

А по поводу любимых произведений у себя самого... Я уже приводил этот пример: представьте, что у вас десять детей... Вот вы можете какого-нибудь ребёнка из этих десяти назвать самым любимым? Можете сказать, что второй и шестой ребенок у меня хорошие получились, а пятый — совсем плохой, хромой, а девятый — на тройки по математике учится, а у четвёртого — близорукость, и они — неудачные дети? Нет, все дети любимые, но каждый любим по-своему. Точно так же и произведения: я люблю все произведения, они все для меня самые лучшие, но каждое лучшее по-своему. (Аплодисменты)


Фото О. Ротаренко

Ю. Зайцева: Добавлю про литературную критику... Когда Алексей говорит о том, что институт профессиональной критики исчез, он имеет в виду под понятием «профессиональный критик» то, что ты зарабатываешь деньги только этим, только критикой. Лев Данилкин сотрудничал с журналом «Афиша», работал только на этот журнал, всё его рабочее время с утра до вечера было занято тем, что он читал новинки литературы и писал на них рецензии. Сегодня же все представители московской критической топовой тусовки работают где-то ещё: читают лекции, являются журналистами, писателями, ещё кем-то. И плюс к этому они пишут до пяти рецензий в неделю на разные произведения большого объёма, это, как правило, 300-500 страниц. То есть, если вы посчитаете даже чисто физически, как распределено время недели, вы поймёте, что современный московский литературный критик ни одно произведение, которое он отрецензировал, не прочитал до конца, потому что физически это невозможно. Он оценивает произведение примерно так же, как филолог в ночь перед экзаменом, когда у него осталось 20-30-40 непрочитанных текстов и нужно составить хоть какое-то впечатление о них и написать.

Кроме того, литературная критика современная — это ещё и рынок, где есть определённое количество изданий, которые готовы заплатить только за первые рецензии. Критики сотрудничают с издательствами, есть определённое количество критиков, которые получают тексты до выхода в свет, в рукописи, и их задача написать рецензию первыми. Они, как правило, успевают прочитать первые 19-20 страниц и последнюю страницу, плюс аннотацию на обложке, которую, как правило, пишет сам писатель и посылает в издательство. Так что мы с Алексеем никогда не ориентируемся на топовых московских критиков, мы ждём, когда книга появится в регионах, когда её купят региональные критики и филологи, прочитают до конца и выскажут своё квалифицированное мнение. (Аплодисменты)

Татьяна Лисик, журналист, поэт: Алексей Викторович, я благодарна Вам за возвращение в современную литературу образа мужчины, который действует, а не рефлексирует и не сбегает от жизни, не прячется от неё с помощью алкоголя и других препаратов. Но ни в одном из Ваших романов я не нашла женского образа, который бы соответствовал масштабу героя-мужчины по силе личности и характера. Поправьте меня, если я не права.


В центре — Татьяна Лисик

А. В. Иванов: Может быть, Вы и правы. (Смех в зале). Мне остаётся только согласиться. В чём вопрос? Вы хотите спросить почему? Я могу ответить честно: не знаю. (Смех в зале). Тут, наверное, всё-таки причина в том, что я по натуре — педант, перфекционист: когда я пишу произведения, мне нужно, чтобы конфликт был не то, чтобы дистиллированным, но максимально доведённым до конца. А в таком виде конфликт бывает только тогда, когда герой остаётся один, когда у него нет женщины, которая бы смогла стоять вровень с ним. То есть мой педантизм становится причиной тому, что у моих героев нет достойной спутницы.

Владимир Николаевич Волков: Алексей Викторович, я сам из Екатеринбурга, родился недалеко от известного Вам мегалита Каменные палатки, который сейчас признаются как некое искусственное сооружение. Но аналогичные мегалиты имеются и на острове Веры на Южном Урале, Вы наверняка об этом знаете. Не собираетесь Вы эту тему включить в продолжение вашего сериала о России? И ещё один вопрос, касающийся ядерного щита: города Урала участвовали в создании этого ядерного щита, а сейчас они остались обойдёнными, хотя это очень и очень важная страница истории нашей страны.

А. В. Иванов: Сначала по поводу мегалитов: на острове Вера — это, безусловно, мегалиты, хотя к скитнице Вере, разумеется, они никакого отношения не имеют. А по поводу Каменных палаток я глубочайшим образом сомневаюсь: всё-таки есть мнение геологов, которые говорят, что это не мегалиты ни в коем случае. Это характерные для Восточного Урала геологические образования, так называемые матрацные скалы, они присутствуют не только на Каменных палатках. Около двух тысяч подобных скальных сооружений, естественно природных, — в одних только окрестностях Екатеринбурга. Есть даже специальный путеводитель по Каменным палаткам вокруг Екатеринбурга, там их штук 70 приведено. Ну, не могут же они все быть мегалитами! Видеть в природных образованиях следы древних цивилизаций, инопланетян — это свойство нынешнего формата культуры, культуры эпохи постмодерна, когда объяснения становятся конспирологическими. Вместо того, чтобы найти реальные причины того или иного явления, человеку проще выдумать эти причины. Это и есть конспирология. И приписывание Каменных палаток к творениям рук человеческих — это тоже мне представляется конспирологией.

А по поводу атомного щита... Я немножко писал об этом в «Хребте России», хотя, безусловно, недостаточно, это действительно очень интересная тема, но я вряд ли возьмусь за неё. В силу того, что, во-первых, это работа для историка, а не для культуролога, а, во-вторых, для этого надо знать физику лучше, чем знаю её я. Хотя история (неразборчиво), и проекта «Тайга», и Тоцкого взрыва — это всё бесконечно интересные темы.

Ю. Зайцева:Тему Каменных палаток продолжают вопросы о Гиперборее, Тартарии, противоречиях в официальной исторической науке и об альтернативных точках зрения на историю историков, культурологов и филологов. Твоё отношение к этому?

А. В. Иванов: Я уже говорил, что отношусь ко всем конспирологическим теориям достаточно скептически. Я понимаю, что советская история была неполноценной и многие явления она либо пропускала, либо оценивала с классовой позиции, что не совсем верно. Также многие явления оценены неверно в силу того, что методологическая база не разработана, и советская идеология тут совершенно ни причём. Но, тем не менее, все эзотерические теории, все эти гипербореи, тартарии, аркаимы и т.д. — я думаю, это просто плод воображения коллективного бессознательного, к реальной истории это отношения не имеет. В общем, во всех этих вопросах, я всегда пальму первенства отдаю профессиональным историкам, думаю, что они более компетентны, чем фантазёры, которые хотят видеть мир ярче, чем он есть на самом деле.

Ю. Зайцева: Такое наблюдение... Вопрос от читательницы, которая много путешествует, и она говорит, что в Западной Европе люди чаще улыбаются, позитивно воспринимают жизнь... У нас же на улицах хмурые лица, в новостях — чернуха... Вопрос: способен ли ты увидеть счастье в жизни и как ты к этому относишься?

А. В. Иванов: Не знаю, способен ли я сам лично увидеть счастье в жизни, но я считаю себя счастливым человеком, потому что я живу так, как хочу, и могу любимым делом зарабатывать себе на жизнь, при этом я сохраняю свою свободу. Наверное, это и есть счастье. А вообще по поводу мрачности в России и жизнерадостности в Европе мне в голову немножко иная мысль пришла, это как раз связано с темой мата. Есть замечательный учёный Вадим Михайлин, он очень интересно рассуждал о причинах вот этой хмурости российской, в том числе о причинах распространения мата. Он говорил о том, что язык, на котором мы говорим, имеет несколько регистров, каждый из которых соответствует определённому локусу, то есть некой территории. На каждой территории мы говорим по-своему, например, на территории своего дома — территории дружества, любви, родства — мы начинаем сюсюкать, говорить на детском языке. На территории работы мы начинаем говорить на официальном языке. А вот на территории вражды, на территории охоты мы начинаем говорить на матерном языке, и чем больше жизненного пространства для нас является территорией вражды, тем больше мы материмся. Например, раньше, в советское время, улица была территорией общего пользования, а не территорией вражды, поэтому на улице люди не матерились, они матерились в подворотне или на рыбалке, в тюрьмах. То есть улица была территорией благополучия, она не несла угрозы. Сейчас улица несёт угрозу, и матерятся на улице и профессора, и школьники не по причине отсутствия культуры, а по причине того, что это территория вражды. Сейчас в нашей жизни слишком много территории вражды, включаешь телевизор — это уже территория вражды, поэтому все хмурые вокруг, хотя ничто настроения нам не портит. Видимо, в Европе территории вражды меньше, поэтому там больше дружелюбия и меньше сквернословия.

Николай Владимирович Коротков, кандидат философских наук, доцент ВятГУ и КГМА: Алексей Викторович, слава богу, Вы с нами, наконец. (Смех в зале) У меня несколько вопросов: есть музыкальный, про Россию и про философию. Какой из них задать, чтобы не отнимать время?

А. В. Иванов: Какой угодно, только по одному! (Смех в зале)

Н. В. Коротков: Хорошо. Такой вопрос: популярно мнение, что русская литература — это и есть русская философия, мне кажется, в значительной мере это справедливо в отношении Ваших произведений, это и вызывает такой читательский резонанс, потому что они не просто отражают действительность, не просто осмысляют её... Это попытка опережающего осмысления, попытка создавать новые поведенческие модели, модели мышления. Чем меня привлекает такая философия? Она не книжная, она не библиотечная, а доморощенная, в лучшем смысле этого слова. Но в экранизациях практически не удаётся её передать, в «Географе» вся эта очень интересная, странная, обаятельная философия Служкина, по-моему, осталась за кадром. Можно ли как-то это поправить? И вообще, что Вы думаете об отношениях между философией и кинематографом, может ли тут быть счастливый союз?


Николай Коротков

А. В. Иванов: Вот Вы какой хитрый! Всё-таки запихали десять вопросов в один. (Смех в зале)

Н. В. Коротков: Я сразу хотел сказать, что у меня один вопрос в двадцати частях. Но решил не пугать! (Смех в зале)

А. В. Иванов: Постараюсь ответить по частям, надеюсь, ничего не забуду, а если забуду, — напоминайте. Литература всегда является квинтэссенцией всей культурной жизни, это её функция, и, разумеется, она воплощает в себе и философию, а также историю, искусствознание и т.д. В России, точнее в советское время, это была особенно ярко выражено, поскольку очень многих отраслей знания у нас просто не существовало. Например, психоанализа не существовало, и его роль выполняла литература. Полноценной истории не существовало, и её роль тоже выполняла литература. Философии, социологии, культурологии не существовало, и их тоже заменяла литература. Литература стала квинтэссенцией всего. Когда советское время закончилось, эти науки выделились в отдельные сферы знания, но литература до сих пор кое-что в себе хранит, и так в принципе и должно быть. Это по поводу философии, которая отражается в литературе.

Теперь по поводу фильма «Географ глобус пропил», здесь я с Вами не согласен. Дело в том, что я своего «Географа» писал в девяностые годы, а Велединский снимал свой фильм в десятые годы — это совершенно разные культурные ситуации. Но Велединский попытался в культурную ситуацию десятых годов перенести те амбиции, которые я питал в девяностые, то есть он тоже хотел сделать героя нашего времени, как я сделал героя нашего времени в своём романе. Но времена поменялись, и герои тоже поменялись, поэтому герой, которого играет Хабенский, не совсем похож на героя, который описан в моём романе, но амбиции авторские и у писателя, и у режиссёра были одинаковые. Хабенский играет совсем другого Служкина, потому что время поменялось. Какого героя играет Хабенский? Фильм начинается с песни Кипелова «Я свободен», потом Служкин-Хабенский постоянно говорит о свободе: «свободный тамбур в свободной стране», он говорит про свою жену «я не умею держать её на цепи», он несколько раз цитирует Пушкина: «не боишься никого, кроме бога одного», — это тоже высказывание о свободе. То есть герой, которого играет Хабенский, несёт людям свободу, в этом — он и есть герой нашего времени. Но не его вина, что люди не умеют пользоваться свободой, он дал свободу своей жене — жена ему изменила, он дал свободу своему другу — друг его предал, он дал свободу своим ученикам — ученики стали вести себя, как свиньи. Всё это, конечно, очень плохо, но он как честный человек должен был давать им свободу, и он это делал. Не его вина, а его драма, что люди не умеют пользоваться свободой. И фильм Велединского — это фильм о проблемах свободы, о проблемах десятых годов, а не девяностых. В этом смысле Велединский, скажем так, наследуя моей великой традиции — создавать героя нашего времени, (Иронически. Смех в зале) создал очень адекватную экранизацию, адаптировав моего героя уже совсем к другой культурной ситуации. Поэтому я считаю, что Велединский сделал замечательное произведение, хотя оно не совсем совпадает с моим.

Н. В. Коротков А можно маленькую ремарочку по поводу переосмысления образа Служкина в фильме? Дело в том, что ему там 42 года и он женат на своей бывшей студентке, насколько я уяснил, и тут идёт упрощение образа, потому что нет момента преодоления, как в случае с двадцативосьмилетним книжным Служкиным, когда он отказывается от этих отношений. А в фильме это выглядит так, как будто он просто не хотел связываться, потому что знает, к чему это приведёт, и не хочет, как умный человек, дважды на одни и те же грабли наступать.

А. В. Иванов: Я с Вами согласен. Драма его в этом и заключена: он дал свободу, свобода оказалась данной зря. А что дальше делать? Дальше делать нечего, вот он и остаётся с пустыми руками, с опущенными руками. Здесь Вы правы.

Н. В. Коротков: Очень странное впечатление фильм оставил, потому что это не по мотивам, это действительно серьёзная добросовестная экранизация, но я не мог понять, что здесь не так? Потом для себя уяснил — настроение другое! В книге есть просвет, что-то светлое, потому что существует авторская интонация... Её не хватает в фильме, в фильме всё выглядит более чернушно, более депрессивно и безысходно. Не удалось эту интонацию передать, потому что, когда читаешь строки о том, как Служкин берёт ссаную тряпку и начинает, как Алладин свою лампу, натирать лицо Градусова (Ергина?), то не можешь это без улыбки читать... А в фильме это выглядит, как просто конфликт — преподаватель не справляется с классом.

А вопрос у меня вот какой: есть такая традиция в литературе — тень отца Гамлета, тень Баркова, тень Пушкина, а у Вас в «Общаге-на-крови» возникает тень Башлачёва. Это поразительная вещь! Поразительная! И в связи с этим хочется узнать Ваше мнение: возможно ли второе пришествие русского рока? Всем известно, что он сдох, грубо говоря. Но! Возможно, вот теперь как раз и существует возможность его воскрешения, потому что он вышел в осадок, и теперь, как полезное ископаемое, его снова можно использовать в новом качестве! Как Вы думаете?

А. В. Иванов: Думаю, что невозможно. Феномен русского рока был обусловлен социально, то есть такие были времена, когда основной дух времени выразила именно вот эта музыка. Но она не просто выразила, она также позволяла людям благодаря своей художественной системе коммуницировать, то есть рок был не только выразителем духа эпохи, но и давал возможность коммуникации. Сейчас эта музыка может выразить дух эпохи, но коммуникацией эпохи она всё равно не будет. Коммуникация нашей эпохи — это соцсети, поэтому рок-музыка не будет иметь такого значения для нации, для культуры, какое значение имел рок в конце восьмидесятых — начале девяностых годов. Я думаю, что, к сожалению, этот поезд ушёл бесповоротно.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «В Ваших романах чувствуется пиетет к бунтовщикам. Как Вы считаете, России нужен царь или он уже есть?» (Смех в зале)

А. В. Иванов: Я думаю, что он уже есть. А нужен он или нет?.. Я глубоко сомневаюсь, что нужен. Вообще, я — человек уральской ментальности. Представьте: я — рабочий на заводе, и кто мне нужен — хороший царь или хороший директор завода? Ну, конечно, мне нужен хороший директор завода. И мне как гражданину нужен хороший директор страны, мне не нужен царь. Это свойство уральской ментальности. И мне нравятся бунтовщики, потому что они что-то делают, у них есть какой-то проект будущего, они всегда художественно более выразительны, поэтому фигуры бунтовщиков — всегда основные фигуры для российской культуры.


Зрители на балконе (Фото С. Ботевой)

Ю. Зайцева: Алексея, особенно после того, как он «Ёбург» написал (на обложке книги есть слоган — «Ёбург. Город храбрых»), очень многие обвиняли в том, что он — за гранью морали, что он испытывает интерес к ярким пассионарным личностям, что его привлекают неоднозначные герои, совершающие поступки, которые не всегда вписываются в принятые моральные рамки.

И вопрос по поводу романа «Псоглавцы»: «Существует ли в Российской Федерации организация, которая занимается проблемами дэнжерологии?»

А. В. Иванов: Нет, конечно, такой институции не существует, я её выдумал. Я даже придумал статью из Википедии, которая предваряет оба этих романа. Мне вот странно... Чем придумывать, что Каменные лопатки созданы гипербореями... Каменные палатки, конечно. (Смеётся) Просто мы в студенческие годы издевательски называли Каменные палатки — Каменными лопатками. Мне кажется, что гораздо интереснее упражняться в дэнжерологии, то есть находить какие-то мистические объяснения культурным артефактам. Во всяком случае, художественно это более плодотворно.

Елена Олеговна Галицких, профессор факультета филологии и медиакоммуникаций ВятГУ, доктор наук: Вы сказали, что жизнь писателя состоит из биографии и библиографии, и у меня сейчас перед глазами (на экране) — все Ваши романы, в связи с этим такой вопрос: давно известно, что от заглавия романа — его крещения — очень многое зависит в восприятии читателя, скажите, пожалуйста, как рождаются названия Ваших книг? Это художественный замысел, это случайность, это смысл, который Вы вкладываете? Сначала появляется заголовок, а потом содержание, или сначала содержание — потом заголовок? Если можно, если это не тайна писательская, расскажите немножко об этом.


Елена Галицких

А. В. Иванов: Это действительно очень важная тема. Например, мой роман «Блуда и МУДО» не особенно пошёл, потому что вот такое хулиганское название у него. Лично для меня всегда сначала рождается тема, потом полромана, и лишь затем название. Придумать название — это задача непростая и очень ответственная. Скажем, название «Золото бунта» я придумывал очень, очень, очень долго. А название «Сердце пармы» за меня придумало издательство, я тогда ещё был начинающий писатель, практически микроб, и моё мнение никто не спрашивал. Издательство, которое решило издать роман, а он назывался «Чердынь — княгиня гор», сказало: «Мы не знаем, кто такая Чердынь. Что это? Имя девушки, название футбольной команды или город? Мы назовём так, чтобы публике было понятно». И дали своё название — «Сердце пармы». Мне очень не нравятся анатомические названия — «Рука Москвы», «Чрево Парижа»... (Смех в зале) Но меня никто не спрашивал и под этим названием роман и пошёл. Больше со мной такого не повторялось, дальше все названия я придумывал сам. Например, меня очень критиковали поначалу за название «Географ глобус пропил», говорили, что это название для фельетона, а не для романа. Но я был всё-таки прав, когда оставил это название, оно прижилось и даже превратилось в мем.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «Откуда интерес к старообрядчеству, очевидный во многих Ваших произведениях?»

А. В. Иванов: Мне действительно очень интересно русское старообрядчество, на мой взгляд, это как раз тот феномен, который историки не оценили адекватно. Все считают, что старообрядчество — это какая-то религиозная борьба, двоеперстие против троеперстия, обход алтаря в храме против солнца или по солнцу, так или иначе произносить слова молитвы, восьмиконечный или четырёхконечный крест использовать и т.д. То есть идёт спор о неких обрядовых вещах. На самом деле, в форме религиозной борьбы воплощалась борьба социальная, и старообрядчество явило совсем другую Россию — альтернативную, такой России никогда больше не было. Вообще старообрядчество оказалось на редкость социально успешным, оно не было затоптано, оно не погибло за века гонений. Мне сегодня показывали старообрядческий молельный дом, этот дом могли построить только люди, которые обладают и культурой, и вкусом, и капиталом. То есть, несмотря на то, что старообрядчество подвергалось гонениям, оно оказывалось и экономически, и социально всё равно успешным. Почему? Потому что в старообрядчестве не было крепостного права, как оно было в России, старообрядчество жило вольно, старообрядцы друг друга не имели крепостными рабами. В старообрядчестве существовала реальная конкуренция: старообрядческие общины возглавляли либо политические деятели, которые выглядели как религиозные, либо экономически успешные деятели, которые были наставниками скитов, монастырей, общин и т.д. Это было нормальное буржуазное развитие, когда руководителями общин становятся политические или экономические лидеры. Сама приверженность к старообрядчеству была своеобразной формой гражданственности: если ты хочешь жить по законам капиталистического общества — ты становишься старообрядцем. Как я уже сказал, старообрядчество стало параллельной Россией, именно как проект иной России мне старообрядчество и интересно. Это то, что могло случиться с нашей страной, если бы у нас не было крепостного права.


Юлия Зайцева и Алексей Иванов (Фото С. Ботевой)

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «В романе «Золото бунта» заинтересовал образ Веденея. Где Вы его взяли? Что это за явление природы? Он очень образно мыслит, мыслит про веру... (далее неразборчиво)

А. В. Иванов: Я уже смутно помню Веденея... Помню, что он дырник, дырники — одно из течений старообрядчества, экзотическое, маргинальное и уже отчасти даже экстремистское. А по поводу того, что Веденей говорит, я, к сожалению, уже не помню. Давно я писал этот роман... (Смеётся)

Наталия Николаевна Алексеева (автор вопроса): Я напомню, там есть такой момент, когда главный герой встречается с этим вогулом и тот ему говорит: «Старообрядцы — праотцы наши, они ведь не из-за того, что кукишом надо креститься, ушли от цивилизации, и приводит пример, — Вот смотрите, с чего начинается речка? Она начинается с чистого родник. А когда из родника водичка течёт в речку, она проходит вот эту систему водобойных колёс, то есть она становится мёртвой. От человека до Бога — очень много посредников, и от этого благодать тухнет». Мне понравилось вот это его очень образное мышление, хотя, кто такой Веденей? Вогул, который живёт в одиночестве. Откуда в нём это? Откуда эта образность мышления? Откуда этот образ?

А. В. Иванов: Я даже затрудняюсь Вам ответить... Но Веденей всё-таки не вогул, он русский человек, просто он живёт в вогульском лесу по вогульским законам. Откуда образность мышления? Я не знаю, мне даже такой вопрос в голову не приходил. Я, честно, растерян, не знаю, что Вам ответить.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос из зала): «Вы проникли в загадочный мир Урала и Сибири, исследовали его. Стало ли Вам всё более или менее понятно в исторической картине жизни Урала и Сибири, или вопросов стало ещё больше?»

А. В. Иванов: Какие-то большие и важные вещи стали более понятны, а какие-то частности — менее понятны. То есть я этих частностей узнал больше и не все из них для меня ясны. Это старый парадокс: чем больше ты знаешь, тем больше ты не знаешь. Если уподобить наши знания линии окружности, то, чем длиннее линия, чем больше твоих познаний, тем больше область соприкосновения с незнаемым, то есть, тем больше ты не знаешь.

Н. Н. Алексеева: А конкретно какие возникли вопросы, когда Вы вот так масштабно охватили жизнь Урала, Сибири? Ещё какая-то волна интереса, более мощная, возникла у Вас к этой истории?

А. В. Иванов: Я много разных интересных фактов узнал, и не то, чтобы какая-то волна интереса возникла... Просто появилось что положить в копилку, вдруг пригодится на будущее, потому что, когда начинаешь новое произведение, ты всегда думаешь об идее в первую очередь. Во всяком случае, я так делаю. А потом уже смотрю, в каких декорациях эту идею можно развивать: в декорациях современной жизни, в декорациях исторической прозы, в декорациях фантастики. Чем больше декораций у тебя припасено в запасе, тем тебе проще и интересней жить как писателю.

В. Н. Волков: Алексей Викторович, Вам интересен образ Симеона Верхотурского, святого дораскольного периода, который прославил не только Урал, а стал известен на всю Русь как некий нравственный ориентир? (далее неразборчиво)


В центре с микрофоном — Владимир Волков

А. В. Иванов: Про Симеона Верхотурского я много писал в романе «Тобол», и в новой книге «Дебри» я разбираю его образ именно с точки зрения социума, где Симеон был, скажем так, явлен. Вообще мне представляется, что наиболее почитаемыми святыми в старину люди маркировали свою идентичность. Обратите внимание, на уральских горных заводах самым почитаемым святым был Симеон Верхотурский, а у уральских крестьян самым почитаемым святым был Далмат Исецкий, а у уральских казаков самой почитаемой святыней была икона Табынской Богоматери, а у добытчиков пушнины самым почитаемым святым был Василий Мангазейский. То есть каждый из этих святых нёс в себе некую... не то, чтобы истину, а некую главную ценность, которая была наиболее важна именно для этого социума.

Почему, например, уральские рабочие почитали Симеона Верхотурского? Он не совершал никаких молитвенных подвигов, он не основал монастырь, он не проповедовал христианские ценности инородцам и язычникам, он просто был портным на отхожем промысле, но старался не брать денег за свою работу. То есть, предположим, он кому-нибудь сшил шубу, но не пришил последнюю пуговицу и говорит: «Я работу не доделал, я не могу брать за неё деньги — это грех». И уходил. Он своей деятельностью явил идеал труда, а труд — это главная ценность именно для рабочих, а не для крестьян, потому что в крестьянском мире труд не подлежит капитализации. Если ты три раза вспашешь поле, ты же не вырастишь на нём три урожая, урожай всё равно будет всего один. Поэтому для крестьянина излишний труд бессмыслен, он не имеет цены. А для рабочего не так: если ты в три раза больше руды выкопаешь, значит, ты в три раза больше продукции произведешь. То есть для рабочего труд подлежал капитализации и для рабочего труд становился сверхценностью, поэтому главным святым у рабочих становится тот святой, который являет идеал труда — Симеон Верхотурский, а не тот святой, который являет собой какие-то крестьянские ценности. Надеюсь, я понятно объяснил.

В Верхотурском монастыре есть книги, где записывалось, какие чудеса совершил Симеон Верхотурский, кто приходил к нему, с какой просьбой, и там, например, есть такая история, на заводе Кын она произошла. Мужик шёл ночью по плотине заводской, поскользнулся, сорвался, плюхнулся в пруд и начал тонуть. Он взмолился к Симеону Верхотурскому и выбрался на берег, спасся. Почему он не к Христу взмолился, не к Богородице, не к Николаю Угоднику? Почему к Симеону Верхотурскому? А потому что Симеон Верхотурский — главный святой на уральских заводах, он отвечает за заводы и он виноват, что этот мужик упал в пруд.

Или, например, другая ситуация, это дело было на заводе Сатка. Мужик из деревни привёз впервые свою жену на завод, а жена у него — обычная деревенская баба, которая никогда завода не видала. И вот он ехал по заводской площади, баба у него сидела в телеге, и в это время завод засвистел, загудел. Баба, как услышала этот страшный заводской гудок, который она никогда до этого не слышала, решила, что это голос сатаны и немножко спятила. И мужик повёз свою бабу отмаливать опять же к Симеону Верхотурскому, хотя совсем рядом находилось село Табынское, где была чудотворная Табынская икона. Почему этот мужик повёз к Симеону в такую даль, а не к соседней чудотворной иконе? Потому что эта икона была для казаков, а для рабочих — Симеон Верхотурский. Он повёз свою бабу лечиться туда, куда ему было положено по региональной идентичности. То есть святыми маркируются региональные и корпоративные идентичности. И образ Симеона Верхотурского я с этой точки зрения разбирал во многих своих произведениях, например, в книге «Горнозаводская цивилизация».

В. Н. Волков: Григорий Ефимович Распутин очень уважал его. Кстати, судя по воспоминаниям князя... (неразборчиво) образ Григория Распутина был очень сильно оболган либеральной партией. У Вас нет желания реабилитировать его? Потому что в тобольском архиве, в епархии, хранятся очень серьёзные документы, касающиеся негласного надзора за Григорием Ефимовичем, которые до сих пор недоступны для широких масс читателей. Это не только историческая работа, но ещё и культуроведческая, потому что Григорий Ефимович его почитал очень сильно.

А. В. Иванов: Вы уже ответили на свой вопрос: для того, чтобы разобраться в персоне Григория Распутина хотя бы для себя самого, для этого надо быть историком, а я не историк, я — культуролог, я уже пользуюсь работами историков, поэтому я всё-таки Распутиным заниматься не буду.

Протоиерей Александр Коротаев: Исходя и вышесказанного Вами, преподобный Трифон Вятский какому сословию вятскому ближе?


Протоиерей Александр Коротаев (Фото С. Ботевой)

А. В. Иванов: Я, пожалуй, не могу назвать какую-то категорию населения, главную ценность которой воплощал Трифон Вятский. Я вообще очень сомневаюсь, что Трифон Вятский воплощает в себе какую-то ценность. Это один из тех святых, которых нельзя пришить ни к региональной идентичности, ни к корпоративной. Трифон Вятский был сложным человеком, который прожил очень интересную и совершенно необычную жизнь. Это святой, скажем так, нетрадиционный для православной церкви. Я думаю, что Трифона Вятского надо ещё изучать, изучать и изучать. Во всяком случае, репрезентацией какого-то сообщества он не является. Ну, в крайнем случае, чисто географически он — житель Вятской земли. Но и то вряд ли. Не все святые являются репрезентацией того или иного сообщества. Некоторые слишком индивидуальны, а некоторые слишком общи.

Валерия Свечникова: Добрый вечер, Алексей Викторович! Я учусь в 10 классе 52 школы. У меня назрел такой вопрос: в нашем поколении есть молодежь, которая хочет писать, хочет быть услышанной, хочет как-то выразить свои мысли и повлиять на общество. Я, например, тоже что-то пишу. Как выйти на какой-то уровень, чтобы люди тебя узнали, услышали? Как Вы получили такую известность? Что Вы делали, чтобы Ваши книги продавались? Спасибо.


Валерия Свечникова

А. В. Иванов: Мне очень сложно ответить на этот вопрос, потому что я же уже рассказывал, что 13 лет писал в стол, меня не публиковали. Если бы я знал, как этого добиться, так этих 13 лет не было бы в моей жизни, я бы сразу стал писателем. Мне вообще повезло, я стал писателем по знакомству, как в советское время говорили — по блату, так что я тут необъективный советчик. Единственное, что я могу сказать: смотрите на жизнь, живите полно, пытайтесь полностью вложить себя в свои тексты, не зацикливайтесь на своих текстах, то есть написали что-нибудь — не тратьте время на то, чтобы их пристраивать в издательства, а пишите новое, пишите больше, пишите постоянно. Пользуйтесь теми общественными технологиями, которые есть. Есть, например, премия «Дебют», которая специально для таких авторов, как вы, и придумана, чтобы молодые авторы получали первую публикацию, первую известность. Многие ныне известные писатели вышли из этой премии. Мне лично она не помогла. Но другим-то — помогла. Может быть, и вам поможет. В общем, не складывайте руки, а пишите-пишите и надейтесь, и шанс бог вам даст. (Аплодисменты)


Юлия Зайцева и Алексей Иванов (Фото О. Ротаренко)

Ю. Зайцева: Сейчас уже появились технологии, которые в девяностые годы были недоступны, все они, конечно, связаны с интернетом. Например, есть такой мощный литературный ресурс для начинающих писателей, называется он Ridero, Вы можете туда зайти и, если у вас есть рукопись, вы можете её бесплатно при помощи определённого интерфейса сверстать, сделать полноценную электронную книгу. Там есть механизмы, с помощью которых вы можете продавать её через электронные магазины, которые отчисляют проценты этому сайту. Это я самый крупный проект называю, есть и другие, и многие современные писатели вышли через такие проекты к читателю. Очень много в интернете объявляется каких-то конкурсов, например, когда топовый писатель задаёт какую-то тему и предлагает написать продолжение. Есть Дмитрий Глуховский, я не поклонник такой нишевой литературы, но, тем не менее, это очень известный, раскрученный писатель, автор «Метро...». Он начал именно с таких продолжений: на одном из сайтов предлагал писать свои версии, его заметило издательство, и сейчас, насколько я помню, ему контракт на миллион долларов предложили, у него есть работа на несколько лет вперёд. Так что есть много возможностей стать известным с помощью интернета.

Николай Маркович Поздеев, врач, доктор медицинских наук: Алексей, Вы создаёте тексты, которые без преувеличения можно назвать национальным достоянием. Это абсолютно уникальное явление, ни с чем несравнимое. Я думаю, мой вопрос будет интересен всем, как и ответ на него. И я очень рассчитываю, что он не вторгается в Ваше личное пространство. Хочется узнать, как устроена ваша творческая кухня. Как Вы выстраиваете свой рабочий день? Вы говорили, что литературное ремесло — это Ваша профессия, то есть Вы не ходите куда-то специально в офис и т.д. Как выстроен Ваш рабочий день? Вы встаёте, включаете компьютер... Или Вы делаете пробежку... Очень интересно знать, на какое время суток приходится пик вашей работоспособности? Отпускной период предусмотрен ли? И Ваши хобби? В первую очередь, спортивные хобби? Хочется услышать, удаётся ли Вам смотреть телевизионные и радиопередачи? Какие Вы предпочитаете? То есть как «кухня» устроена, которая позволяет Вам подняться на такую фактически недосягаемую высоту? Спасибо.


Николай Поздеев

А. В. Иванов: По поводу недосягаемой высоты я ничего не могу прокомментировать. А так... Мне даже странно об этом рассказывать, потому что ничего особенного в этом нет. Скажем, новости я смотрю по телевизору, хотя последнее время это — такая дрянь! Но привычка есть привычка. Хобби у меня нет. Есть хорошее выражение: у человека, который нашёл себя, не бывает хобби. Я нашёл себя. Я занимаюсь любимым делом, мне хобби не нужно. Спортом я не занимаюсь. Я разделяю точку зрения Черчилля, которого спросили: «Как Вы до такого преклонного возраста дожили, сохранив ясность ума и хорошее здоровье?». Черчилль ответил: «Потому что я всегда курил, пил коньяк и никогда не занимался спортом». (Смех в зале) За вычетом коньяка — всё остальное я соблюдаю. Бывает, хожу на прогулки, но это тоже не системно. Моё любимое занятие, помимо собственно работы, — это просмотры сериалов. Я — страстный поклонник сериалов. А вообще рабочий день строится так: я просыпаюсь, пью кофе, сажусь к компьютеру и начинаю работать. Потом делаю перерыв на обед... и продолжаю работать. Я пишу не по страницам, а по эпизодам, то есть каждый раз ставлю себе цель: я должен написать такой-то эпизод, если я его написал за 2 часа, — прекрасно, молодец, остальное время я отдыхаю, если я пишу 10 часов, — ну значит, не повезло, в этот день я работаю 10 часов. Но я этот эпизод должен сделать.

Я всегда работаю с интернетом. Несмотря на то, что я критикую соцсети, я понимаю, что это величайшее изобретение человечества, от которого нельзя отказываться. Я не призываю забивать в интернет осиновый кол. Это изобретение, которое сопоставимо с изобретением книгопечатания — великое изобретение, я им активно пользуюсь. Я всегда набираю в интернете фактуру, потому что очень люблю фактуру. Скажем, писал я роман «Ненастье», там есть сцена, когда вертолёт Ми-24 садится на афганскую дорогу. Я сразу лезу в интернет и смотрю, как устроен этот вертолёт. Вот у него кабина парная или тандемом — одна над другой? У него иллюминаторы круглые или квадратные? У него есть крылья или нет крыльев? Как у него двери открываются: пластина отъезжает, наподобие челюсти или просто одной створкой? Всё это смотрю и всё это описываю, потому что это и создаёт картинку, которую мне интересно писать, а читателю интересно читать и видеть.

Или, скажем, сейчас я пишу роман «Тобол», герой у меня стреляет из пушки. Но это же не просто — подошёл, нажал курок и пушка выстрелила. Выстрелить из пушки в XVIII веке — это был большой труд. Пушку надо сначала почистить банником, чтобы погасить в ней искры, потому что, если заложишь порох в пушку, где не погашена искра, порох у тебя взорвётся прямо в руках. Потом закладывали порох в пороховой картуз, потом закатывали ядро, где гранату помещали или стакан с картечью... Всё это дело утрамбовывали особыми палками, потом закладывали пыж, потом брали такую специальную иглу и через дырку в пузе у пушки прокалывали картуз с порохом, чтобы пороха немножко высыпалось, и потом уже этот порох поджигали. То есть это достаточно сложные процедуры многоходовые, я смотрю, как это всё устроено, я это описываю, и в результате и мне интересно, и читателю интересно, и образ эпохи рисуется. Вот я так работаю.


(Фото О. Ротаренко)

Ю. Зайцева: Можно я, как сторонний наблюдатель, добавлю. Я иногда наблюдаю, как Алексей работает, мы каждый день по сто раз общаемся на разные рабочие темы, и считаю, что это не человек, а киборг на самом деле. Потому что привычный образ жизни — это для нас, но не для Алексея. Например, у Алексея никогда не бывает отпусков. Мы одиннадцать лет работаем вместе, и я не видела ни одного отпуска, чтобы Алексей поехал на побережье полежать, или в Европу посмотреть какие-то замки, или просто пошёл в кино, не потому, что это премьера фильма по его роману или это фильм, который нужен для проекта. Такого не бывает, для Алексея отдых — это смена деятельности. Мы вчера сюда ехали, он говорит: «я уже устал писать романы, нужна смена». И такие гастроли — Киров—Санкт-Петербург, встречи с читателями — это как раз отдых. Мы в этом году с Алексеем были в Германии, встречались с читателями, были какие-то дела, и совершенно случайно образовалось четыре свободных дня. Обычно, если мы куда-то едем, то обязательно смотрим что-то для будущего проекта: речной порт, например, или старообрядческую тему, или тему Ермака исследуем, которой Алексей занимается параллельно с тем, что сейчас пишет. Германская идентичность ему неинтересна, писать в поездках он не любит... И тут он говорит: «Поехали, прокатимся по замкам Рейна!». Для меня это было невозможно — четыре дня просто так ездить по замкам Рейна и просто смотреть, не для работы... Это было впервые за одиннадцать лет работы! Поэтому, когда люди говорят, что за Иванова литературный негр пишет, что на него работает целый институт... На самом деле, всю интеллектуальную работу Алексей делает один — без остановок, без перерывов, без отпусков. И ещё Алексей обладает способностью сверхпамяти, он читает книгу, и через месяц, через год называет без запинок — «улусы такой-то орды...», помнит их всех по именам, как своих родственников. Не совсем обычное у него устройство. (Аплодисменты)

Г. К. Макарова: Я хочу ещё один вопрос задать: а в чём состоит работа Юлии Зайцева — продюсера писателя Алексея Иванова?

А. В. Иванов: Дело в том, что у меня много интересов и мне очень нравится заниматься проектами нон-фикшн. А для того, чтобы заниматься такими проектами, нужно много всякой подготовительной работы. Нужно искать финансирование, потому что эти проекты всегда для своего удовольствия, они не приносят прибыли, как, например, романы. Нужно организовать сбор материалов, организовать наши поездки или поездки фотографов. Всё это делает мой продюсерский центр, который возглавляет Юля. Этот продюсерский центр был создан в 2008 году, когда мы начали снимать фильм «Хребет России». Юля была главным продюсером этого центра, и с тех пор она занимается только моими проектами. Я думаю, она сама лучше расскажет об этом.

Ю. Зайцева: Об этом можно много говорить. Если коротко, во-первых, Алексей действительно многостаночник, он в самых разных областях работает, и это привело в итоге к тому, что он — единственный писатель в России, у которого есть собственный продюсер. Обычно интересы писателей продвигают не продюсеры, а агенты, они заключают договоры с издательствами, они участвуют в процессе производства... Продюсер — это тот, кто производит, а агент — это тот, кто представляет интересы. И когда Алексей запланировал «Хребет России», нужен был сопроизводитель. Простой читатель не представляет, какая система отношений сегодня окружает писателя. Когда появляется роман, возникают сразу десятки способов его использования. Роман можно продать издательству. Права на издания продаются не навсегда, а на 3-5 лет. Через 5 лет ты смотришь, хорошо ли издательство работало с этим романом, достаточны ли были тиражи, хороша ли была реклама, хороши ли были раскладки в магазинах, и принимаешь решение: сохранять отношения с этим издательством или переходить в следующее. Кроме того, роман можно продать на экранизацию, например, когда Алексей написал роман «Ненастье», поступило сразу шесть предложений от разных кампаний, и ты выбираешь. Плюс есть театральные постановки, и театры тоже бесконечно обращаются. Плюс есть возможность перевода, плюс компьютерные игры, плюс аудиокниги, плюс электронный прокат, то есть это тома договоров, и успешному, популярному писателю с большими тиражами невозможно самому в этом разобраться. Обязательно нужен агент, продюсер для того, чтобы писатель мог думать только о творчестве и не заниматься ничем.


Зрители на балконе (Фото С. Ботевой)

Кроме того, писатель — это медийная фигура. Алексей ограничивает своё количество выездов, он любит сидеть и писать, но, тем не менее, это большое количество интервью, встреч с читателями, и продюсер — это такая заслонка на пути к автору, который ограждает его журналистов, который фильтрует издания, нужные и ненужные шоу. В общем, делает всё, чтобы у писателя было время спокойно работать и делать то, что ему нравится. (Аплодисменты)

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): Вопрос про постмодернизм: «Ваше отношение к постмодерну, в частности, к роману „Generation П“?».

А. В. Иванов: Я ещё по поводу продюсера немножко скажу. В Москве ходит устойчивый слух, что у меня отвратительный характер, причём, это говорят люди, которые встречались со мной один раз в жизни, когда брали у меня пятнадцатиминутное интервью. На самом деле, писатель Иванов достаточно добродушный человек, но у него есть продюсер, и этот продюсер отслеживает: если журналист в чём-нибудь виноват, он второй раз доступ к писателю Иванову не получит. (Смех в зале) Предположим, журналист брал интервью, и мы договорились, что он пришлёт это интервью на вычитку. Я предпочитаю вычитывать свои интервью, потому что там заменяют что-то, и могут заменить так, что потом стыдно людям в глаза смотреть. Если журналист не прислал интервью и опубликовал его, он попадает в чёрный список, я больше ему интервью не даю. Разумеется, после этого журналист говорит: «У писателя Иванова отвратительный характер, он не хочет со мной общаться». А я даже уже забыл про этого журналиста, но о нём помнит Юля — продюсер. Такой слух обусловлен тем, что у меня есть люди, которые представляют мои интересы, в частности, Юля.

А по поводу постмодерна и постмодернизма... У меня нет пиетета по отношению к роману «Generation П», да я и не вижу в этом романе какой-то формулы нового поколения, кроме названия. К творчеству Пелевина и Сорокина я отношусь с большим уважением, считаю, что это мощное явление культуры, но лично мне как читателю это неинтересно, мне это не нравится. Хотя я признаю художественную выразительность и неотъемлемость от культуры этих произведений.

Вообще же к российскому постмодернизму я отношусь с большим скепсисом. Мы сейчас с вами живём в эпоху постмодерна. Что такое постмодерн? Постмодерн — это синтез всего, потому что благодаря интернету и соцсетям мы с вами живём сразу в нескольких реальностях. Например, на работе человек — офисный планктоне, дома — он тиран, в соцсетях — трибун и тираноборец, на отдыхе — исследователь адриатических островов и аквалангист. То есть он един во множестве разных ликов. И такому одновременному единству и многообразию современного человека соответствует художественная система постмодерна, которая в себе объединяет, аккумулирует разные художественные системы. Например, проза Пелевина состоит одновременно из каких-то буддийских истин (на самом деле, псевдобуддийских), из соц-арта, из набора советских анекдотов, из массовой культуры и т.д. Сложи всё это вместе и получишь произведение Виктора Пелевина, это такая технология.


Сергей Куклин и Оксана Ротаренко

Мне представляется, что постмодерн российского извода — это постмодерн достаточно ущербный. В чём его ущербность? Это можно продемонстрировать на примере кинематографа, чтобы было понятно. Посмотрите, все последние фильмы, которые привлекают внимание, — «Экипаж», «Викинг» или «28 панфиловцев»... Из чего состоят эти произведения? Берётся какая-то советская сущность — советский сюжет, как в «Экипаже», или советская идеологичность, как в «Викинге», — накладывается на современные средства визуальности, на современные спецэффекты, и мы получаем старое-новое произведение уже эпохи постмодернизма. Но это явление количественное, просто складывается советский феномен и современный, и из этого прилучается произведение.

А в Европе и в США постмодерн ушёл гораздо дальше. Возьмём, например, такие произведения постмодерна (я говорю о кинематографе, о массовой культуре), как сериалы «Игра престолов» и «Ходячие мертвецы». «Игра престолов» — это синтез фэнтези и историзма. Эти жанры противоположны друг другу: фэнтези — это всегда выдумка, историзм — это всегда реальность. Вроде бы они не могут сочетаться, а тут раз — и сочетаются, и сочетаются достаточно органично. Неожиданность этого сочетания и делает сериал привлекательным для зрителя, который не любит, например, ни исторический жанр, ни фэнтези, а вот этот сериал почему-то смотрит. Или возьмём не менее популярный в мире сериал «Ходячие мертвецы». С одной стороны — это абсолютный трэш, зомби-апокалипсис, «боже мой, какая ерунда!», а с другой стороны — это глубокий психологизм, хотя этот жанр никогда не отличался психологизмом. Это противоположные друг другу явления: трэш, зомби-апокалипсис — это низкий жанр, а психологизм — это высокий жанр. То же сочетание несочетаемого и сделало этот сериал таким привлекательным. То есть европейский и американский постмодерн — это, в первую очередь, сочетание не феноменов, как в российском изводе, а категорий. Например, в «Ходячих мертвецах» категория высокого и категория низкого сочетаются, а в «Игре престолов» — категория предопределенности, рока из фэнтези и категория произвола, свободы из натурализма. Когда произведение занимается синтезом категорий, оно является полноценным произведением постмодерна и оно интересно всем, потому что оно исследует мир. А когда произведение является синтезом феномена, оно интересно только представителям здешней, местной, культуры и мир оно не исследует, оно просто развлекает, и это есть современная российская культура, которая нигде, кроме России не востребована. Поэтому к российскому постмодернизму я отношусь плохо, а к европейскому постмодерну я отношусь хорошо, это действительно движение искусства вперёд и возвращение искусству гуманистического звучания, которое было характерно для традиционного искусства для первой половины XX и XIX веков. (Аплодисменты)

Мария, студентка КГМА: Здравствуйте, меня зовут Мария, я студентка медицинского университета. Недавно я прочитала Ваш рассказ «Охота на Большую Медведицу» и у меня возник вопрос: почему дети у Вас показаны как серьёзные жестокие люди, которые не боятся смерти, не боятся взять в руки бластер и стрелять по живым людям? Спасибо.

А. В. Иванов: Милая, Мария, я эту повесть написал в 18 лет, сейчас мне 47. Тридцать лет прошло. Я не помню. (Смеётся)

Ю. Зайцева: Здесь был вопрос... Раз уж тема зашла о фантастике, ты говорил, что в детстве любил читать фантастику, кого бы ты мог порекомендовать для чтения?

А. В. Иванов: Моё чтение фантастики было ограничено только советским временем, потому что постсоветская фантастика превратилась в гетто, и интересна только тем, кто в этом гетто содержится. Я не знаю, имеет ли смысл сейчас рекомендовать советских авторов, будут ли их читать? Братья Стругацкие, Станислав Лем — они не устаревают.

Василий, студент КГМА: Добрый вечер, меня зовут Василий, я тоже студент медицинского университета. Известно, что любое произведение несёт в себе определённую смысловую нагрузку и эмоционально выражается по-разному. Мне бы хотелось узнать, какой роман при написании повлиял на Вас наиболее сильно в эмоциональном плане и почему? Спасибо.

А. В. Иванов: Я романы писал в разных ситуациях, первый — когда ещё не был профессиональным писателем, когда ходил на работу, писал урывками и т.д. Наверное, всё-таки роман «Общага-на-крови», с него начался мой уход из фантастики в обычную литературу. И даже не то, чтобы сам роман произвёл на меня впечатление, а скорее вот эта жизнь в общаге, в которую я окунулся и которую захотел отобразить в романе. Потому что в то время, а это были 1991-1992 годы, о жизни в общаге никаких правдивых произведений не было, советское общежитие представлялось таким идеалистическим мирком. Ну, а из произведений, которые я написал, став уже профессиональным писателем, самое тяжёлое в эмоциональном плане для меня было «Комьюнити», потому что я писал сплошь о том, что я ненавижу: о всяких московских хипстерах, о компьютерном мышлении и о подобных неприятных вещах.

Ю. Зайцева: В завершение четыре записки и блиц-ответы: «Много ли личного „я“ в Ваших романах, героях?».

А. В. Иванов: Личного «я» всегда много, но только я знаю, где это «я» — личное. Наверное, опять нужно привести пример. Скажем, первый роман, который я написал уже как профессиональный писатель — это роман «Золото бунта» про сплавщика Осташу Перехода, которого не допускают до сплава, и он разъярённый мечется по жизни по реке Чусовой, пытаясь понять, почему же его не пускают заниматься любимым делом, для которого он самой судьбой предназначен. Я точно так же тринадцать лет не мог стать тем, кем хочу, — писателем. Я тоже был разъярённым, я тоже не понимал, почему же меня не подпускают к тому, чем мне хочется заниматься. В этом смысле образ Осташи автобиографичен, хотя роман про события XVIII века на реке Чусовой. Разумеется, я не жил в XVIII веке и не сплавлял железные караваны.

Ю. Зайцева (зачитывает вопрос): «Повлияла ли на Ваше становление личности творчество Астафьева, Белова, Распутина?»

А. В. Иванов: Наверное, повлияло и даже в немалой степени. Тот же самый Осташа Переход в романе «Золото бунта»: я его назвал в честь Виктора Петровича Астафьева. Я делал этот образ с молодого Астафьева. А образ Семёна Ремезова в романе «Тобол» очень во многом напоминает старого Виктора Астафьева, когда уже он всех гвоздил, всех ругал и был страшным ворчуном. У них я учился тому, как надо писать, но, разумеется, я не эпигон ни Астафьева, ни Распутина, ни Белова.

Ю. Зайцева: А мне, кстати, образ Ремезова в романе «Тобол» очень сильно напоминает самого Иванова... (Зачитывает вопрос): «Ваше мнение, почему погибла группа Дятлова?»

А. В. Иванов: Я полностью согласен с точкой зрения, которая выражена в романе Анны Матвеевой «Перевал Дятлова»: это просто несчастный случай на фоне испытаний ракетного оружия.


Анатолий Ануфриев

Ю. Зайцева: Последний, такой глобальный вопрос: «Кто, по Вашему мнению, из современных писателей, включая Вас, пополнит список русских классиков?». (Смех в зале)

А. В. Иванов: А вот на этот вопрос я не буду отвечать, включая и себя самого. (Смеётся)

Ю. Зайцева: Не знаю, пополнит ли Иванов этот список, но хотелось бы! Уже сейчас по творчеству Алексея Иванова написаны сотни научных работ, пять диссертаций уже защитили, в том числе и докторские, так что научное филологическое сообщество его уже признало. (Аплодисменты)

А. В. Иванов: На самом деле, писатель пишет не для того, чтобы стать классиком, а для того, чтобы вести полноценный и живой разговор со своими современниками. Такой, какой у нас с вами был сегодня, сейчас. И за это вам большое спасибо! (Аплодисменты)

Г. К. Макарова: Огромное спасибо всем, кто пришёл сегодня к нам, за этот прекрасный вечер! За любовь к Алексею Иванову, за любовь к литературе, за любовь к нашей библиотеке! Я думаю, что это одна из многих-многих встреч, и мы будем ждать новых. А сейчас я хочу поблагодарить наших гостей, вы устроили нам праздник несказанный, мы будем помнить его долго. А чтобы и вы не забывали нас, мы хотим подарить вам небольшие подарки.


Юлия Зайцева, Алексей Иванов и Галина Макарова (Фото О. Ротаренко)

Это наша зелёная лампочка, вы будете иногда на неё смотреть и вспоминать нас. (Аплодисменты) А это наша традиционная дымковская игрушка «Олень — золотые рога» — работа мастерицы Ларисы Ушаковой. Это очень хороший мастер, член Союза художников России. Этот олень и маленький олешек у Юли помогут вам исполнить все ваши желания! Как посмотрите на них — так желание и исполнится! (Аплодисменты)


Олень — золотые рога.
Работа дымковской мастерицы Ларисы Ушаковой

Ну, и, конечно, книга — альбом нашего вятского фотохудожника Сергея Лобовикова. Те образы, которые запечатлел фотограф, помогут Алексею в его работе, в написании новых произведений. (Аплодисменты)

И, конечно же, мы будем ждать вас снова к нам в гости. Спасибо всем огромное! (Аплодисменты)


(Фото О. Ротаренко)


(Фото О. Ротаренко)


(Фото О. Ротаренко)

ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:


ВКОНТАКТЕ:

Встреча с писателем Алексеем Ивановым в Кировском литературном читательском дискуссионном клубе «Зелёная лампа» ( Фототчёты о встрече, ссылки)


ОТЗЫВЫ:

Юлия Зайцева (ФБ, 23.05.2017):
Наша поездка феерично началась 19 мая в Вятке встречей с читателями в библиотеке им. Герцена. На фото видно, какие мы счастливые. За 42 года клуб «Зелёная лампа» взрастил прекрасную публику. Очень благодарны библиотеке за этот день.

https://pp.userapi.com/c637726/v637726853/46741/9YmjzoBzbyk.jpg
Юлия Зайцева, Алексей Иванов и Галина Макарова


Анастасия Ветрова, учитель русского языка и литературы:

Я одичалая совсем на фотке) Потому что я задумывала это совсем не так, а получилось в сотню раз лучше! Не передать всей моей благодарности Герценке за то, что в 2007 году дали 11-класснице шанс вступить в переписку с любимым писателем, а в 2017 — увидеть его! Что бы я без вас делала?! Алексей Викторович сказал мне много удивительного)


Анастасия Ветрова и Алексей Иванов

Конечно же, был аншлаг. Я встретила много филологов-студентов и преподавателей, но хотелось бы больше! Хотелось бы, чтобы пришли все! Алексей Викторович и его продюссер Юлия Зайцева очень глубоко, интеллектуально, но душевно, тепло и по-доброму отвечали на вопросы.

Я поставила автограф на раритетное региональное издание «Сердца Пармы» — «Чердынь — княгиня гор» 2003 года (второе название придумал сам Алексей Викторович, а первое — под которым вышел роман — предложило ему издательство). Он одобрительно хмыкнул, увидев у меня именно эту книгу.
Радуйтесь за меня, я очень счастливый человек!


Евгений Павлов:
Был вчера в Герценке на вечере-встрече с писателем Алексеем Ивановым, автором незабываемого «Географа», пронзительного «Сердца Пармы», обаятельно-глубокого «Блуда и МУДО». Надо сказать, что и сам Иванов, и вечер, проведенный в его обществе (2 часа с лишним), оказались такими же — незабываемо-интересными, глубокими, даже, я бы сказал, философичными. Однако, при всем при этом, сложилось впечатление некой простоты и открытости. Алексей не кичился достижениями (а их действительно много, чего стоят хотя бы сразу несколько экранизаций его романов), рассказывал о себе, о своем пути в писательском ремесле, о написанном и прочувствованном. Публика подобралась, как один, начитанная (именно произведениями Иванова) и вопросы, задаваемые ею, были продуманны, глубоки и доставляли истинное удовольствие, как тем, кто слушал, так и, мне показалось, самому автору. Много говорили о последнем его романе «Тобол», затрагивали темы литературы как некоего философского канала, пообщались на тему соотношения литературы и кинематографа, о русском постмодернизме и его перспективах, о героях настоящего времени.... В общем, вечер удался на славу, и я рад, что попал туда, увидел и услышал то, что наполнило ум, вдохновило на творческое движение. P.S. Иванов любит сериалы («...я их страстный поклонник») и кофе по утрам, пишет не страницами, а эпизодами («...если эпизод не закончен, мой рабочий день продолжается до тех пор, пока не закончу, 10 часов, так 10 часов»), а еще он — единственный писатель в России, у которого есть собственный продюсер! Вдохновения вам друзья!!!


Лада Сыкчина:
В пятницу писатель Алексей Иванов посетил Вятку: в Герценке была организована встреча с ним. Впечатления остались самые положительные!
Много было задано вопросов, небанальных, иногда неожиданных — ответы показали: Иванов, действительно, — мощнейшая фигура современного литературного процесса, очень глубокая и интересная личность.
А вчера узнала еще одну новость: Алексею Иванову присуждена Платоновская премия! Знали бы раньше — поздравили бы)) Ждем новых произведений, а еще экранизаций его книг: он анонсировал несколько). Сама уже несколько лет поджидаю психологический триллер по «Псоглавцам» — думаю, это может быть очень интересно) На встрече Алексей сказал, что за него взялся Егор Кончаловский: хорошая новость, и есть надежда на такой же результат)
Спасибо Герценке за событие, ждем новых встреч с любимыми авторами!


0lenka_travel
19 мая в областной библиотеке имени Герцена состоялась встреча с писателем Алексеем Ивановым. Зал был заполнен до отказа.

http://ic.pics.livejournal.com/0lenka_travel/22840665/44075/44075_600.jpg

Признаться, я впервые была на встрече с таким крупным писателем. У него даже есть собственный продюсер, который занимается его продвижением, а сам автор только пишет и собирает материал для книг. Алексей Иванов вышел к почитателям в мятом сером костюме, держал себя просто и доброжелательно, подробно и увлекательно отвечал на вопросы. Я бы сказала, что он очень обаятельный человек, как и его книги. Его хочется слушать и слушать, тем более, что знания его разносторонние и глубокие не только по истории, но и о жизни, о человеческих взаимоотношениях.

Очень важной мыслью, которую я для себя отметила в этом разговоре, стало то, что творческому человеку нужно быть готовому к тому, что ему выпадет шанс. Можно быть нереально талантливым и умным, но если ты получил шанс и не смог за него ухватиться, то второй попытки может и не быть. Сам Иванов был готов. Тринадцать лет он писал в стол, зато, когда появилась возможность опубликоваться, у него были три готовых романа, которые вышли один за другим и сделали его известным.

Был очень трогательный момент, когда встала милая, тоненькая девочка-десятиклассница и спросила, как же начинающим писателям пробиться к читателям, что нужно делать, чтобы тебя опубликовали? На это Алексей Иванов ответил, что нужно смотреть на жизнь, жить полно, постоянно писать и тогда тебя непременно услышат.

Встреча проходила в течение двух часов, и разговор шел и о герое своего времени, которого Иванов старался изобразить в своих романах, и о процессах в современном обществе, об исторических предпосылках книг, об экранизациях. Читатели поражали Иванова тем, насколько хорошо они знают его книги, насколько они вдумываются, вчитываются в них и помнят такие моменты, которые даже сам автор уже подзабыл.

Время пролетело незаметно, и покидать уютный зал Герценки не хотелось. На прощание Алексей раздавал автографы и общался с самыми ярыми поклонниками уже в неформальной обстановке. Теперь у меня есть книга «Географ глобус пропил» с автографом автора.

Такие встречи очень полезны для вдохновения, для самоопределения. После нее мысли заработали с удвоенной силой, казалось, что изнутри я наполнилась энергией.



КИРОВСКИЕ СМИ:

Вести. Интервью с писателем Алексеем Ивановым. ГТРК Вятка. 23.05.2017.

Лазарева, М. Может ли культуролог быть героем нашего времени? : [о встрече Алексея Иванова с кировскими читателями] // Вятский наблюдатель. — 2017. — № 21 (26 мая). — С. 18.

Окатьева, Е. Страшный вызов // Бизнес новости в Кирове. — 2017. — 21 мая.


САЙТ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВА (БИОГРАФИЯ, НОВОСТИ, ИНТЕРВЬЮ, РЕЦЕНЗИИ, ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ, ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ЧИТАТЕЛЕЙ)


АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:

«Соцсети „съели“ реалистичную литературу» : [выступление Алексея Иванова в Воронеже ] / Татьяна Подъяблонская // Комсомольская правда-Воронеж. — 2017. — 12 июня.

«Я сам не делаю никаких открытий» / С Алексеем Ивановым и Юлией Зайцевой беседовала Елена Васильева // Прочтение. — 2017. — 5 июня.

Родовая русская черта. Писатель Алексей Иванов о том, почему обществу не нужна свобода / Беседовал Сергей Гуркин // Деловой Петербург.ру — 2017. — 2 июня.

«Тобол!, «Игра престолов» и другие... / Беседовала Кларисса Пульсон // Читаем вместе. — 2017. — май.

Алексей Иванов о дебрях российской истории / Беседовала Наталья Ломыкина // РБК Стиль. 2017. — 6 апр.

«Главная проблема — восстание машин» // Русская служба ВВС. — 2017. — 20 марта.

«Не всем писателям нужна свобода» / Беседовала Юлия Позднякова // Ъ-Урал. — 2017. — 28 февр.

«Писатель видит мир как историю, которую можно рассказать» / Беседовала Валерия Высокосова // РИА Новости. — 2016. — 13 дек.

«Я сразу вижу нервы территорий» / Беседовала Алёна Солнцева // Огонёк. — 2016. — 12 дек.

«Породниться с Востоком мы не сможем» / Беседовала Елена Дьякова // Новая газета. 2016. — 23 нояб.

Нормальный буржуазный писатель / Беседовал Глеб Жога // Эксперт Урал. — 2016. — 3-9 окт.

«90-е — незавершённый гештальт» // Ельцин Центр. — 2016. — 23 сент.

«Трудно жить на ледоходе» / Беседовала Клариса Пульсон // Российская газ. — 2016. — 22 сент.

«Новый роман придет из телевизионного сериала» / Беседовала Евгения Коробкова // Известия. — 2016. — 12 сент.

«Я всегда хотел стать писателем, сколько себя помню» // Livelib. — 2016. — 28 июля.

«Появление соцсетей — это такая же революция в культуре, как изобретение книгопечатания Гуттенбергом» / Беседовал Сергей Николаевич // Культурный обмен. — 2016 — 24 июня.

«Мы ничего не знаем о петровской Сибири» / Беседовала А. Семёнова // Life. — 2016. — 31 янв.

«Износ нации — не шутки» / Беседовал Сергей Грачёв // АиФ. — 2015. — 8 нояб.

«Быть культурным эгоцентриком в глобальном мире — вообще не тренд» // Москва Ex Libris. — 2015 (окт.). — 2016 (февр.).

«Слухи о смерти русского романа сильно преувеличены» / Беседовала Анастасия Ханина // Interview. — 2015. — 17 июня.

«Солдатское братство стало частным бизнесом» / Беседовала Елена Дьякова // Новая газета. — 2015 — 13 апр.

«Современный человек ищет свою корпорацию» / Беседовала Алёна Солнцева // Огонёк. — 2015. — 6 апр.

«Моих героев колотит мордой об стол» / Беседовала Дарья Ефремова // Культура. — 2015. — 26 февр.


ВИДЕО:

Лев Шлосберг — Алексей Иванов. «Ненастье: Россия в 90-е». Диалоги. Проект «Открытой библиотеки». 22.05.2017.

Алексей Иванов: «Тобол» будут снимать на деньги сибирских нефтяников«. ТВ Malina. 20.09.2016.

Алексей Иванов в программе «Культурный обмен». 24.06.2016.

Горнозаводская цивилизация. Лекция Алексея Иванова в Школе наследия. 27.01.2016.

Алексей Иванов: «Мне стала интересна тема экзистенциальных ловушек». ТВ Россия 24. 7.02.2016.

Алексей Иванов о своём романе «Ненастье». 26.05.2016.

Алексей Иванов в проекте «Сценарная кухня». 16.02.2016.

Есть ли смысл быть писателем? Интервью с Алексеем Ивановым. ГТРК Оренбург. 27.07.2015.

Юлия Зайцева о работе продюсера в проекте «Сценарная кухня». 23.12.2015.


АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ. КРИТИКА. РЕЦЕНЗИИ:

Кузнецов, С., Куприянов, Б. Роман «Тобол»: о чём не написал Иванов // Горький. — 2017. — 19 мая.

Нестеров, В. Пеплум великих побед : о романе Алексея Иванова «Тобол» // Горький. — 2017. — 20 февр.

Рогова, А. История, о которой не писали : о романе «Тобол» // Прочтение. 2017. — 31 янв.

Гаврилов, А. От «Сердца пармы» к «Тоболу» // Горький. — 2016. — 5 дек.

Глазунова, О. «Большие книги» современной литературы : («Травля» С. Филипенко, «Ненастье» А. Иванова, «Крепость» П. Алешковского, «Зимняя дорога» Л. Юзефовича) // Нева. — 2016. — № 11. — С. 177-194.

Юзефович, Г. Рецензия на книгу «Вилы» // Меduza. — 2016. — 23 сент.

Юзефович, Г. Рецензия на книгу «Тобол» // Меduza. — 2016. — 3 дек.


ЗАСЕДАНИЕ КЛУБА «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА», ПОСВЯЩЁННОЕ ТВОРЧЕСТВУ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВА. 1 НОЯБРЯ 2007 Г.


ЧЛЕНЫ КЛУБА «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА» О КНИГАХ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВА:

Татьяна Александрова

Анатолий Василевский

Анастасия Александрова (Ветрова). Исторический роман А. Иванова «Золото Бунта»: новаторство или эпигонство?


АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ. ЧТО ЧИТАТЬ:

РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ:

  • Блуда и МУДО : повесть. — СПб. : Азбука-классика, 2007. — 572 с.
    Плутовской роман о новом формате семьи и пиксельном мышлении.
  • Географ глобус пропил : роман. СПб. : Азбука-классика, 2005. — 507 с.
    Написан в 1995, опубликован в 2003 году. История «современного святого», работающего учителем географии в обычной школе.
  • Земля-Сортировочная : повести, рассказы. — СПб. : Азбука-классика, 2006. — 540 с.
  • Золото бунта, или Вниз по реке теснин : роман. — СПб. : Азбука-классика, 2005. — 700 с.
    Исторический экшн о сплаве железных караванов по реке Чусовой.
  • Комьюнити : роман. — СПб.: Азбука, 2012. — 317 с.
    Мистический триллер об интернете в обществе потребления и чуме.
  • Корабли и Галактика : повести. М. : АСТ, Транзиткнига, 2004. — 384 с.
    «Космическая опера» о судьбах Галактики и расе разумных кораблей.
  • Летоисчисление от Иоанна : по фильму Павла Лунгина «Царь» : роман. — СПб. : Азбука-классика, 2009. — 223 с.
    Роман-мистерия об Иване Грозном, опричнине и Конце света.
  • Message: Чусовая : роман. — СПб. : Азбука-классика, 2007. — 479 с.
  • Ненастье : роман. М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2015. — 637 с.
    Криминальный роман о сообществе афганцев в лихие девяностые и поисках доверия.
  • Общага-на-Крови : роман. — СПб. : Азбука-классика, 2006. — 319 с.
    Драма из жизни студенческого общежития.
  • Псоглавцы : роман. — СПб. : Азбука : Азбука-Аттикус, 2012. — 347 с.
    Опубликован в 2011 году под псевдонимом Алексей Маврин. Мистический триллер о российской деревне, оборотнях и незримых границах культуры.
  • Сердце пармы, или Чердынь — княгиня гор : роман — СПб. : Азбука-классика, 2006. — 573 с.
    Написан в 2000, опубликован в 2003 году. Магический эпос о последнем древнерусском княжестве Пермь Великая.
  • Созвездие Большой Медведицы : повесть // Уральский следопыт. — 1989. — № 4.
    Первая публикация автора.
  • Тобол. Кн. 1. Много званых : роман-пеплум. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2016. — 702 с.
    Эпопея о судьбах Сибири в петровскую эпоху.

НОН-ФИКШН:

  • Вилы. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2016. — 574 с.
    Переиздание книги «Увидеть русский бунт».
  • Горнозаводская цивилизация. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2013. — 288 с.
    Феномен горных заводов в российской культуре. География исследования: Свердловская, Челябинская, Курганская, Оренбургская области, Пермский край, Башкортостан, Удмуртия.
  • Дебри. — М. : АСТ : Редакция Елены Шубиной, 2017. — 448 с.
    Книга о становлении государственности в Сибири от Ермака до Петра. География исследования: вся Сибирь от Урала до Камчатки.
  • Екатеринбург: умножая на миллион : Альбом. — Екатеринбург, 2014.
    Екатеринбург в живописи городских художников.
  • Ёбург. — М. : АСТ : Ред. Елены Шубиной, 2014. — 573 с.
    Лихие девяностые в судьбе Екатеринбурга.
  • Увидеть русский бунт. — М. : ОЛМА Медиа Групп, 2012. — 317 с.
    Книга об истории пугачевского бунта и мозаике цивилизаций как основе российского мироустройства. География исследования: Казахстан, Узбекистан, Эстония, Польша, Татарстан, Калмыкия, Марий-Эл, Удмуртия, Башкортостан, Курганская, Челябинская, Свердловская, Тюменская, Волгоградская, Пензенская, Астраханская, Ростовская, Самарская, Ульяновская, Саратовская, Ленинградская, Оренбургская области, Пермский край, Москва.
  • Хребет России : герои, заводы, мастера, матрица : фотокнига. — СПб. : Азбука-классика, 2010. — 269 с.
    Культурологическое исследование Урала в текстах и фотографиях. Жанр этой книги критики определили как «иденти» — идентификация региона. География исследования: Свердловская, Челябинская, Курганская, Оренбургская области, Пермский край, Башкортостан, Удмуртия.

Отзывы к новости
Назад | На главную

џндекс.Њетрика