Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

5 НОЯБРЯ 2015 ГОДА
(четверг)

В ЛИТЕРАТУРНОМ КЛУБЕ «ЗЕЛЁНАЯ ЛАМПА»

СОСТОЯЛАСЬ ВСТРЕЧА С ПИСАТЕЛЕМ

 

 

лауреатом премии «Книга года» (2015)
лауреатом премии «Звёздный билет» (Аксёнов-фест, 2015)
лауреатом премии «Ясная Поляна» (2015)
финалистом премии «Большая книга» (2015)
финалистом премии «Русский Букер» (2015)
финалистом премии «НОС» (2015)

Гузель Яхина – родилась в 1977 г. в Казани. Окончила факультет иностранных языков Казанского государственного педагогического института, сценарный факультет Московской школы кино (2015). Работала в сфере PR и рекламы. С 1999 г. живёт в Москве. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь». Пишет сценарии для сериалов. Замужем. Есть дочь.


Гузель Яхина в Кабинете Герцена


Гузель Яхина и Виктор Бердинских в кофейне «Книги и кофе»

 

СТЕНОГРАММА ВСТРЕЧИ:

Надежда Гурьянова, директор Герценки: Дорогие друзья, у нас с вами Год литературы продолжается и, как мы уже говорили, на конец года мы оставили самые приятные встречи. Сегодня у нас в гостях Гузель Яхина. И знаете, мне приятно похвалить наш отдел абонемента,  литературный клуб «Зелёная лампа», это они открыли нам Гузель Яхину ещё в августе. Тогда ещё не было Московской международной книжной выставки-ярмарки и мы, скажем так, самостоятельно поняли, что это –большой писатель. Я должна сказать спасибо Светлане Анатольевне Перетягиной, она прочитала книгу, стала этой книгой делиться и мы увидели, что такого писателя надо обязательно  читать. На наше счастье очень скоро последовали самые разные события. Во-первых, Международная выставка в Москве, где Гузель стала лауреатом премии «Книга года», затем –  премия «Ясная Поляна», где Гузель получила премию в номинации «XXI век», и может быть, самое главное – она отмечена была читателями. Есть такая номинация – «Выбор читателя», и здесь уже, какие бы критики ни собирались отдать первенство тому или другому автору, они уже ничего не смогут сделать, потому что читатели сами определяют свои пристрастия. Нам очень приятно, что Гузель приняла наше приглашение. Правда, у неё было много разных мероприятий, которые помешали ей сразу же приехать – где-нибудь в конце августа или в начале сентября, но так или иначе, сегодня она у нас в гостях. И мы с вами можем ей задать вопросы, можем высказать свои мысли, которые возникли после прочтения книги. Но давайте попросим Гузель, чтобы она рассказала сначала о себе и о том, как эта книга создавалась.
(Аплодисменты)


Гузель Яхина и Надежда Гурьянова

Это заседание происходит в рамках клуба «Зелёная лампа», и я попрошу лампу включить. Гузель, посмотрите, пожалуйста,  какая у нас есть лампа. Это символ нашего литературного клуба.
(Гузель Яхина зажигает лампу с зелёным абажуром)

Гузель Яхина: Добрый вечер! Я хотела бы поздороваться и сказать большое спасибо. Во-первых,  спасибо уважаемой библиотеке имени Герцена, которая пригласила меня сюда. Я сегодня впервые утром приехала в ваш город и была очень приятно удивлена: у вас прекрасный город, очень уютный, ласковый, несмотря на ненастную погоду. Мы были на берегу, смотрели на реку, были в  художественном музее – прекрасный город, очень тёплый. Поэтому спасибо библиотеке за то, что меня пригласили сюда. Также спасибо клубу «Зелёная лампа» и всем сотрудникам библиотеки, которые с такой заботой, любовью, просто по-домашнему приняли меня здесь. Также большое спасибо вам, что вы пришли. Вас так много и это так здорово! Спасибо, что сегодняшний вечер вы решили провести здесь.

Прежде, чем говорить о книге, я наверное, поговорю минут 20-25 от первого лица, а затем я буду готова ответить на ваши вопросы. А кто читал книгу? Здорово! Практически все читали,  поэтому мне не нужно рассказывать сюжет, вы с ним знакомы.


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

Почему тема раскулачивания? Почему я взяла именно эту тему? У меня была бабушка, родители  которой были раскулачены, когда моей бабушке было 7 лет. Это было в 1930 году, в январе, время самого разгара раскулачивания. И как раз в этом самом январе мою бабушку вместе с родителями хотели забрать, но деревня вышла на их защиту и их отпустили, то есть первая попытка была неудачной. А потом пришли ночью, забрали всю семью и увезли сначала на санях в Казань, где какое-то время они находились в распределительном пункте, а позже их посадили в вагон-теплушку, забив её до отказа, и отправили в неизвестном направлении. Как выяснилось через несколько недель, их привезли в Красноярск, там их погрузили на баржи и сплавили сначала по Енисею, потом по Ангаре, до притока Ангары – реки Сухой Пит. Тех, кто остался в живых, высадили на берег в глухой тайге, и вот там люди сами копали землянки, как-то обустраивались. Потом постепенно стали строить дома, как-то пытались выживать в этой тайге. Бабушке тогда было 7 лет, она была маленькой девочкой.

Также расскажу ещё про один эпизод, который произошёл с бабушкой и который вошёл в роман. Помните, как в книге тонет баржа? Это было на самом деле. Бабушка об этом случае часто рассказывала: их отправили в Красноярск на двух баржах, одна из них по пути стала тонуть и затонула. И утонули практически все, кто на ней плыл. А те, кто плыли на второй барже, они плыли немножко позади, и они наблюдали, как люди перед ними тонут, но ничего не могли сделать. Бабушка как раз была на второй барже. Такое на самом деле было. Наверняка, это была не единственная  баржа, которая там затонула.

Таким образом, моя бабушка очутилась в семь лет в тайге. Посёлок, в котором жила бабушка, назывался Пит-городок. В соседнем таёжном посёлке, который был больше Пит-городка, открыли школу, куда бабушка с восьми лет стала ходить учиться. Я помню, она рассказывала, как бежала из школы по просёлочной дороге, по тропе. По утрам ещё светила луна, лежал снег, она бежала и боялась, что её съедят волки. Вот такие у неё сохранились из детских лет впечатления.

И ещё один маленький эпизод, который на самом деле был и который остался в книге: мою бабушку учил математике профессор Киселёв, а учил он её по собственному учебнику. Вся страна, весь Советский Союз учился по этому учебнику математики, а сам автор учебника был вместе с моей бабушкой на поселении и преподавал математику в школе.

Так моя бабушка постепенно выросла, и только в 1946 году, спустя 16 лет после приезда на Ангару, ей было разрешено вернуться обратно. Это тоже такая семейная история, очень похожая на какую-нибудь советскую повесть. Старшая сестра моей бабушки во время войны была зенитчицей, очень успешной зенитчицей, к концу войны она получила достаточно много наград, и в 1946 году моей бабушке, как сестре знаменитой зенитчицы, было разрешено вернуться обратно на родную землю.

И бабушка вернулась, тогда ей было 23 года, она была уже учительницей начальных классов, она окончила педагогический техникум на Ангаре. Вернулась в родную татарскую деревню. Она уже забыла татарский язык к тому времени, говорила с сибирским оканьем, то есть была такая крепкая сибирская девушка. Ей пришлось заново учить родной язык, заново приспосабливаться к мирной жизни. И это была у неё уже третья жизнь. Первая была детская, крестьянская, потом была ангарская, а потом была третья жизнь – мирная.

Это к вопросу о том, почему у меня был интерес к раскулачиванию, к этой теме. Когда бабушка умерла, я начала интересоваться этой темой больше и поняла, что очень мало бабушку расспрашивала, потому что, конечно, можно было узнать гораздо больше, если бы сесть с микрофоном и записать всё-всё-всё, что она могла вспомнить. Но я этого не сделала, к сожалению. Мы небрежно относимся к воспоминаниям своих бабушек, дедушек, родителей, поэтому я не очень много запомнила из того, что бабушка рассказывала. А она рассказывала совершенно удивительные вещи, по-моему. Я это понимаю сейчас задним умом. Она очень подробно рассказывала технологию, как на Ангаре, в этом посёлке, промывали золото. Это были ручьи, которые стекали с притока Ангары, и в этих ручьях дети, подростки сами мыли золото. Потом они куда-то сдавали его, у них был план по сдаче золота. И бабушка подробно описывала, как они это делали. Мне казалось, что я это всё запомнила, но на самом деле многое забылось, поэтому я начала начитывать материалы, мне хотелось восполнить то, что я не дорасспросила, и начитав, я решила, что нужно дописать эту историю. Так я начала писать книгу.

Пока я читала материалы, я нашла цифры, которые меня очень впечатлили, я их назову. В нашей стране было раскулачено 3,5 миллиона крестьян, из них 2,5 миллиона было сослано в кулацкую ссылку, а вообще через все формы спецпоселений прошло 6 миллионов человек, включая переселённые народы, бывших уголовников и прочий контингент.

А в моём романе рассказывается судьба одной такой женщины, татарской крестьянки, которую зовут Зулейха. Меня спрашивают: о чём эта книга? Для меня это роман, в первую очередь, о женщине, о судьбе женской, о том, как женщина из маленького, забитого, никому не нужного существа превращается в человека. О том, как она становится личностью, как она начинает жить полной жизнью. О том, как из такого горя вдруг нечаянно вырастает счастье. Пусть это счастье горькое, пусть это счастье странное, пусть это счастье очень условное, но тем не менее, это счастье.
Я попыталась написать о том,  что даже в таких страшных местах, как таёжный посёлок, построенный руками спецпоселенцев, даже там может быть счастье. И счастье может быть таким особенным, но оно может быть. Вот об этом я тоже постаралась написать.

Вы помните героев книги: там есть профессор Лейбе, который тоже начал новую жизнь, в другом смысле, но опять вернулся к себе, к своему главному делу. Для него, мне кажется, это был гораздо лучший исход, чем продолжать жизнь в той коммунальной квартире, где начинается его история. Вы помните агронома, который всю жизнь занимался теорией, а в конце – он выращивает хлеб. Тоже, конечно, вопрос – счастье ли это? Но тем не менее – это был поворот в их жизни, который очень значим. Ну, и так далее.

Таким образом, эта книга в первую очередь о женщине, а потом – о счастье, о том, каким оно может быть и как оно может  измениться по ходу жизни.

Ещё я старалась написать о том, что нет национальности, самое важное – это иммунитет. Если у нас есть такое место, где мы оказываемся на границе жизни и смерти, как, например, этот посёлок в глухой тайге, то в этом месте слетает с людей всё наносное. Слетают религиозные установки, социальные, классовые предрассудки, остаются только люди наедине друг с другом. Становится понятно, кто ты есть на самом деле, что у тебя внутри.

Здесь я хочу упомянуть второго главного героя романа – Игнатова. Вы помните, что он тоже проходит достаточно длинный путь по мере того, как история развивается. Поначалу они находятся с Зулейхой по разные стороны баррикад, но уже в середине книги становится понятно, что на самом деле – это формальность, они по одну сторону, а по вторую – находится смерть, тайга, голод, страшная зима. То есть фактически они оказались за одним забором, на одной стороне и им приходится бороться за то, чтобы просто физически выжить. И об этом тоже книжка.


Светлана Ботева

Хотелось ещё сказать  пару слов про этот Пит-городок. Этот посёлок просуществовал до 1994 года. Там рядом находилось Аяхтинское золоторудное месторождение, где добывали золото. Пока оно было, посёлок жил и жило ещё несколько посёлков рядом. Когда золото иссякло, посёлки начали вымирать, какое–то время ещё жил колхоз в этом Пит-городке, но постепенно, особенно после развала Советского Союза, все оттуда уехали. У меня, конечно, была мысль, съездить на это место, хотелось посмотреть своими глазами на то, где прошло детство, юность моей бабушки. Я стала изучать этот вопрос и выяснила, что ближайший крупный населённый пункт – это Лесосибирск, он находится в трёхстах километрах от посёлка Пит-городок. А сам посёлок фактически уже не существует. Последние фотографии Пит-городка, которые я видела в интернете, сделали туристы, проплывающие мимо на байдарках. Это фотографии полуразвалившихся домов, сквозь которые проросли деревья, и уже понятно, что через несколько лет это место будет обратно съедено тайгой. Когда-то люди откусили себе маленький кусочек, пожили на нём, а сейчас тайга забирает обратно то, что у неё было отнято. Понятно, что посёлок сейчас уже не живёт. Поэтому, честно признаюсь, я туда не доехала, я поняла, что во-первых, ехать некуда, а во-вторых, было страшновато триста километров по реке сплавляться.

Скажу сразу, что роман весь практически вымышленный, прототипов там нет. Только у одного героя есть условный прототип – это  Упыриха, та самая страшная свекровь Зулейхи, которая всю историю преследует героиню, появляясь в разных обличьях. У меня была прабабка, которую я не знала, которую я видела только на фотографиях. У меня есть одна фотография, где она сидит слепая и смотрит на экран слепыми глазами. И всё, что у меня было о ней, – эта фотография и рассказы родных. Эти рассказы были такие яркие, что образ сам собой сложился – такой очень мощный снаружи. Конечно же, эта старуха не убивала своих детей, такого не было на самом деле, но она очень была такая детальная женщина, очень мощная по характеру. И таким образом, у Упырихи есть прототип. Все остальные герои – вымышлены, у них нет прототипов, они литературные, они придуманные, скроенные.

Главная героиня моя не имеет ничего общего с моей бабушкой, может быть, только внешний вид: зелёные глаза, маленький рост – это от моей бабушки. Всё остальное выдумано.

Что касается того, как я работала над романом. Я читала, в основном, мемуары и научные работы. Я читала научные работы Виктора Николаевича Земского – это историк, сотрудник РАН, Института истории, к сожалению, он умер этим летом. У него было очень много работ, посвящённых спецпереселенцам: статьи, книга, диссертация. Я читала его труды в основном, а также много мемуаров, воспоминаний переселенцев, раскулаченных. Это всё есть в открытом доступе на сайте Сахаровского центра. Кто интересуется этой темой – можно открывать и читать, там огромный массив информации. Эти материалы, конечно, нелегки для прочтения, это очень тяжёлое чтение. Это куски правды, очень суровой правды, которые я сама могу читать подряд максимум полчаса. Читаешь, потом закрываешь всё, отходишь от компьютера и перевариваешь, потому что эта правда настолько тяжелая, что её невозможно поглощать большими порциями. Кто хочет – на сайте Сахаровского центра всё это есть.

Что касается самой истории и того, как она построена. Изначально я задумала её как детектив. Мне казалось, что будет здорово, если молодая женщина, наша с вами современница, в 2015 году будет расследовать историю жизни своей прабабушки по архивным документам. Я начала писать историю именно так: из дня сегодняшнего. И у меня были написаны большие куски, как правнучка занимается расследованием: потихонечку разворачивая эту нитку, она понимает, как складывалась жизнь её прабабушки и невольно сравнивает себя и её, свои проблемы и её проблемы. Но когда эти куски были написаны, мне показалось, что это очень плохо монтируется с днём вчерашним, с тридцатыми годами. Я убрала всю современную часть, оставила только историческую. Также мне хотелось сделать хоть какой-то мостик в сегодняшний день, и я написала ещё последнюю главу книжки. Вы читали и знаете, что конец у романа немножко открытый, не очень понятный, и я написала небольшую главу, которая называлось «Возвращение». В ней Юзуф возвращается обратно в Пит-городок в 2015 году. Он уже старик, ему 80 лет, и читатель понимает, что Юзуф состоялся как человек, как художник, что он, в конце концов, уехал во Францию, куда хотел. И вот он приехал из Франции, доехал до Красноярска, до Лесосибирска и дальше, где раньше был его поселок Семрук. Последняя глава заканчивается описанием того, как дряхлый старик идёт по местам своего детства и видит посёлок полуразрушенным. И мы понимаем что это, наверное, уже конец истории, обратно он уже не уедет. Но даже этот эпизод из современной истории плохо смотрелся в романе, и я его убрала, оставив открытый финал, история заканчивается в 1946 году.

Изначально вообще роман был написан как сценарий и это можно, наверное, почувствовать, потому что какие-то сцены достаточно кинематографичны, но в сценарии много не было из того, что есть в романе.

Что касается реакции читателей, я могу сказать: спасибо всем, кто мне пишет. Благодаря интернету сегодня любой практически может зайти в социальные сети, найти нужного человека, написать ему. Меня тоже находят и пишут. Очень меня трогают письма от тех, чьи бабушки и дедушки были раскулачены. Для них, наверное, в этом тексте есть что-то такое, что помогает понять лучше своих бабушек и дедушек, лучше их почувствовать. Эти письма детей и внуков раскулаченных для меня особенно важны.

Наверное, я скажу уже спасибо, мой монолог и так длился достаточно долго. Я готова с удовольствием ответить на ваши вопросы.

Н. Гурьянова: Дорогие друзья, давайте дадим минуточку Гузель отдохнуть. И дадим слово Виктору Аркадьевичу Бердинских. Дело в том, что Виктор Аркадьевич познакомился с Гузель во Франкфурте–на–Майне, вернулся под большим впечатлением. Об этом он нам и расскажет. 

Виктор Аркадьевич Бердинских, доктор исторических наук, профессор ВятГГУ: Нет, наверное, я о Франкфурте-на-Майне говорить как раз не буду. Мне хочется рассказать, что настоящая книга, настоящий человек, настоящий талант – это всегда дело редкое, и душа всегда бывает этим взволнована.


Виктор Бердинских

Поскольку я сам занимался спецпоселенцами, то я действительно с большим интересом обратился и к автору, и к книге. И я думаю, что это та самая история, когда человек сумел дать что-то качественно новое, какое-то  знание интуитивное, которое идёт с души, которого до него не было. Помните, Пастернак в году 1931-32 был на Урале, посмотрел на раскулаченных и написал, что это – запредельное зло, зло настолько большое, что оно находится по ту сторону добра и зла. И в общем-то, он ничего на эту тему больше не сказал. Это был людоедский век, крайне жестокий… Анатомия этого запредельного зла такова, что человек может остаться человеком, а может и не остаться. Никакой однозначности не было. Я помню, в начале 90-х беседовал с одним стариком, его сослали в Нижегородскую область, на север, в спецпоселение, он ребёнком был. Так он рассказывает: «Вот председатель сельсовета раскулачил нас, но друзья отца ему отомстили». Я заинтересовался: «Как?» «Да очень просто! У него велосипед был, он ездил на велосипеде в райцентр, они подстерегли его в лесу: велосипед – в сторону, голову – на пенёк и башку ему топором оттяпали». Я не знал, как реагировать! То есть это очень штуки  такие суровые и жестокие. И здесь наши морализирования…   Такие дела требуют в общем-то очень большой душевной силы, осмысления и прочего. Поэтому надо поддержать человека, который поднял пласт душевной родовой памяти и вытащил что-то вот такое…  Не просто необычное – у нас полно книг воспоминаний обо всех этих делах и они достаточно монотонные, будем честны. Оказывается, чтобы пришло качественно новое знание, нужно это художественно переосмыслить, и Гузель это, с моей точки зрения, удалось. И, конечно, мы как читатели это дело всячески одобрим.
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Спасибо! А сейчас, дорогие друзья, наверное, готовы уже вопросы. Пожалуйста, если удобно – задавайте письменно вопросы, если удобно – устно.

Леонтий Геннадьевич Подлевских, канд. исторических наук, доцент ВятГГУ: Скажите, пожалуйста, а как пришло в голову такое название – «Зулейха открывает глаза»? И почему именно такое название?

Г. Яхина: Спасибо большое за вопрос про название. Понятно, что оно несёт в себе несколько смыслов. Во-первых, это фраза, которая периодически встречается в тексте – четыре раза, и каждый раз Зулейха открывает глаза в новом месте, в новом окружении, немножко другим человеком. И в самом конце  она открывает глаза перед тем, как проститься со своим сыном и остаться опять одной, как это было в начале. Конечно, она не только просыпается, она открывает глаза ещё и в переносном смысле, то есть постепенно  начинает видеть те вещи, которые она не видела раньше и понимает те вещи, которые она не понимала раньше. Мы очень долго пытались найти другое название, скажу честно. Потому что, когда уважаемая Елена  Даниловна Шубина прочитала, она  сказала: «Ну, это похоже на 60-е годы – “Алитет уходит в горы”! Надо что-нибудь посовременнее». И мы стали искать название посовременнее. Мы честно несколько раз читали текст, мы вымечали те места, которые, можно было бы использовать, какие-то словосочетания. Мы просто сломали голову, а потом решили: «Ну ладно. Пусть будут 60-е годы». В принципе, название получилось неплохое.

Голос из зала: Точное.

Г. Яхина: Поэтому название в процессе могло измениться, но я очень рада, что оно осталось, потому что для меня – это то название, которое изначально просилось.

Л. Подлевских: Я поделюсь своим мнением как читатель. С самого начала, прочитав первую главу, я понял, что дальше не двинусь. Вы знаете, очень тяжело читается первая глава – какая-то безысходность, тягомотина, это совершенно жуткое положение женщин… Я ведь читал как современный мужчина, а современный мужчина – это ведь кто? Это людовед и душелюб, то есть сторонник всякого демократизма и тому подобное. Ну и, конечно, эта Упыриха смотрится как жутковатое чудовище. Но потом решил заглянуть дальше. Первое впечатление: книга очень, Вы правильно сказали, кинематографична и, скорее всего, она хорошо ляжет на плёнку и может быть экранизирована. Тем более, что сейчас легко и премии даются за подобные сюжеты вслед за «Левиафаном», например. Кстати, после первой главы создалось такое впечатление, что это отдельные – сейчас слово умное скажу – эссе. Да, отдельные эссе, потому что на рассказы – не похоже, для повести – главы слишком коротки. И только после прочтения второй части уже пришло прозрение, что это действительно роман, где очень глубоко внутренне всё взаимосвязано.


Гузель Яхина и Леонтий Подлевских

Почему я спросил про название? Название должно сразу же говорить, о чём книга. «Открывает глаза» – это ведь давняя метафора. Все мы учились в институтах, с разной мерой отвращения сдавали курс философии. Помните, Кант писал, что в первой половине своей жизни занимался всякой дрянью – астрономия, физика, Луна, её влияние на приливы и отливы... А потом он говорит: «Я прочитал Юма и я прозрел! Я открыл глаза». На пасху 2000-го года вышел фильм «Матрица», наверное, все его смотрели, главный герой фильма Томас Андерсон – наш современник – становится новой сущностью, его поднимают из мира псевдобытия в мир... Я сейчас, наверное, говорю о том, о чём Вы даже и не думали, да? Вот вычитал! Вот фантазия-то, да?
(Смех в зале)

Г. Яхина: Нет...

Л. Подлевских: Когда его поднимают из мира небытия в мир бытия настоящего, первый его вопрос: «Почему так больно глазам?» И ему отвечают: «Потому что ты ими до сих пор не пользовался». Возвращаясь к главной героине книги: действительно, там показывается движение человека по жизненному пути, и во-вторых, то, что человеком не рождаются, человеком становятся, становятся личностью. Вы очень хорошо – спасибо Вам – показали, как в жутких совершенно условиях, по-нашему – в нечеловеческих, человек становится человеком, настоящим человеком, который находит себя в жизни всесторонне. И вот это «открытие глаз» сразу же производит впечатление.
Ещё вопрос: а как Вы пришли к такой фигуре, как профессор? Откуда он появился?

Г. Яхина: Спасибо за вопрос. Я наверное, сначала прокомментирую чуть-чуть про первые деревенские главы. Очень разное отношение к ним. Те, кто имеет отношение к литературе, говорят, что эти главы какие-то особенные, но дальше исчезает татарский колорит и жаль, что он исчезает. Кто-то наоборот считает, что первые главы тяжеловаты, а вот дальше – уже легче. То есть отношение очень разное.

Что касается профессора Лейбе, то это выдуманный персонаж. Мне очень хотелось, чтобы в романе был доктор, чтобы он принимал роды у героини, и чтобы этот доктор был немцем. Сначала я вообще хотела его списать с Карла Фукса, это такой немец этнический, который приехал в Россию в начале XIX века, он остался в Казани и стал первым ректором Казанского университета. В Казани он жил и умер, дальше там жило его потомство. Я хотела списывать этот образ с Карла Фукса, но включилась моя слишком вольная фантазия – и в итоге я его сделала просто немцем. Что касается его безумия, то оно вылилось само, из потребности сюжета, из потребности истории, и мне кажется, просто интересно было сплести его с Зулейхой и сделать историю, которая работает на обоих.

Л. Подлевсвких: Да, получилось и органично, и необыкновенно интересно. Спасибо.

Г. Яхина: Спасибо. Тут ещё есть вопросы... Я сейчас буду, наверное, читать записки.

(Читает записку): «Ваш роман это – почти готовый сценарий фильма. Не было ли Вам предложено экранизировать роман?»

Ну, я буду счастлива, если он будет экранизирован. Конечно, для этого необходима воля, бюджет достаточно большой, и мне кажется, что это мог бы быть какой-нибудь сериал на семь-восемь серий, потому что история длинная, героев много, чтобы их хорошо уложить и показать, наверное, скорее всего, это должен быть сериал. Но говорить об этом пока ещё рано. Были разные разговоры, но пока это просто переговоры, которые ни к чему не привели. Если что-то получится, мы все об этом узнаем. Пока говорить не о чем.


Владимир Подлевских  (фото С. Ботевой)

(Читает записку): «Как Вам удалось так точно передать атмосферу, детали быта, мысли и чувства людей, которые жили задолго до Вас, и образ жизни которых Вам знаком лишь по книгам и устным рассказам? Бывали ли Вы в местах, где происходит действие романа? Прибегали ли Вы к помощи консультантов при написании книги?»

Что касается татарской деревни, то здесь я ничего не начитывала и не придумывала. Я проводила очень много времени в доме своей бабушки и дедушки. Они у меня были люди деревенские. Я про бабушку немножко рассказала. Она приехала после ангарской ссылки обратно в деревню, там она встретила моего дедушку – они оба были сельские учителя – они поженились, родили детей четверых и в конце шестидесятых годов переехали в Казань, чтобы у их детей была лучшая доля. И они всю жизнь прожили в черте Казани, но немножко на окраине, в большом деревенском доме. Они соблюдали все традиции и обычаи, которые привыкли соблюдать в деревне. Можно сказать, что я перебегала из города в деревню, когда я жила дома или когда бывала у моих бабушек-дедушек по отцовской линии. В городе я говорила на казанско-татарском языке, а когда я приезжала к бабушке-дедушке по материнской линии, я оказывалась в деревне, бегала босиком по огороду и говорила на татарском языке, уже деревенском. Он немножко отличается от казанского, чуть-чуть. Поэтому все эти традиции, все эти детали быта, они были просто мною вспомнены. Это мои воспоминания о моей бабушке и дедушке. Этих традиций было много, мы в детстве просто их впитывали, не понимая, что они означают. А когда уже вырастаем, то уже начинаем понимать их смысл.
Например, я была с детства приучена дедушкой очень строго – не наступать на порог. Потом уже, почитав на эту тему, я поняла: «А! Это, оказывается, имеет смысл». Раньше не наступали на порог, чтобы не тревожить злых духов. Мы этого не знали, но в детстве не наступали на порог никогда. Мы никогда, например, не останавливались около входа, то есть нельзя было войти в дом и остановиться около двери. Это считалось плохим местом, потому что там всё время дует сквозняк, и могут залететь злые духи. Потому нужно было войти в дом и сразу пройти внутрь комнаты. Мы никогда не начинали есть до того, как начинал есть дедушка – это было неприлично. Нужно было сесть за стол и ждать, когда дедушка сядет, возьмёт ложку первым, тогда можно было и всем детям есть. Нельзя было вставать из-за стола до тех пор, пока дедушка не встал. Нельзя было брать хлеб левой рукой. Нельзя было класть хлеб на корочку, нужно было класть только на донышко хлеб. То есть такие вот вещи, над которыми мы не задумывались, но мы их все помним, мы их все исполняли. О них я и написала в этих первых главах деревенских.
Более того, в романе есть такая деталь – у героев черепа висят на пороге. Это было и у моих  бабушки и дедушки – на пороге висели черепа, как в сказке. Это конец 70-х годов прошлого века! В доме есть телевизор, радиоточка, но и черепа тоже у нас висели. У меня есть даже фотография  с этими черепами. Шла перестройка вовсю, а черепа продолжали висеть. То есть это было обычным делом. Когда я однажды рассказала про эти черепа на встрече, ко мне потом подошла женщина, она выросла в Сибири, и сказала, что у них в Сибири точно так же висели черепа в деревенском доме. Такая вот деталь, которая, видимо, достаточно в моде была.

То есть всё, что касается деталей татарского быта, они все мною были подсмотрены в жизни. Что касается деталей быта переселенцев, то здесь, конечно, воспоминания бабушки: живого опыта у меня не было. Потом я уже сказала: я сидела и читала, вычитывала эти детали из воспоминаний людей. Я старалась в первоисточниках смотреть, то есть в мемуарах, в воспоминаниях тех, кто был сослан.

Была ли я в тех местах, где происходит действие? Я уже сказала, что, к сожалению, туда не доехала.

Что касается консультантов, которые могли бы помочь в написании книги, то консультантов при написании не было. Но после написания книгу вычитывали дважды, вычитывали разные люди – специалисты по ГУЛАГу, и какие-то детали мы поправили. Как сказали специалисты, грубых нарушений не было, в целом книга более-менее правдива, и там нет явных ошибок. Более того, ещё во время редакторской читки – это, оказывается, очень серьёзная читка, у меня это первая книга, поэтому я не знала, что это такое – поправили ещё очень много мелких деталей, не связанных с бытом, а просто связанных со временем. Например, изменили сигареты на папиросы, в то время не было их ещё в Советском Союзе. Я этого не знала. Мы выправляли всё, вплоть до названий спектаклей, которые шли в Мариинском театре, в то время – в Театре имени Кирова. То есть все-все маленькие детали, штрихи, были исправлены при помощи чудесного редактора – Галины Павловны, редактора ещё советской школы. Настоящий профессионал, она помогла мне все эти детали вычитать. Поэтому, насколько я понимаю, в плане деталей – книжка почищенная, благодаря тем людям, которые мне помогли уже на этапе редактуры.
Следующий вопрос...

(Читает записку): «В одном из последних интервью Вы сказали: “Своё отношение к Сталину не хочу высказывать напрямую, у меня есть роман”. Почему Вы избегаете прямого высказывания на эту тему?».


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

Ну, вообще мне кажется, что художник, автор в первую очередь говорит своим произведением. Поэтому всё, что я хотела сказать на эту тему, я сказала. Моё отношение к Сталину, к периоду его правления, его последствиям, как мне кажется, очень чётко проговорено в романе, ничего более добавить к этому я не могу и говорить об этом не буду.

Меня как-то спросили: да, отношение к Сталину считывается, конечно, в тексте, но есть один момент.  Зулейха сначала была несчастна, а потом постепенно по ходу романа становится личностью, можно сказать, эмансипируется. И что, эта эмансипация – это заслуга сталинского времени? Это есть результат сталинской политики? Отвечу на этот такой интересный вывод. Эмансипация советской женщины – это, как я понимаю, не заслуга Сталина как такового. Это заслуга советской власти. У советской власти были заслуги, но были и совершенно страшные вещи. Что касается судьбы женщины, прав женщины, мне кажется, что советская власть сделала всё, чтобы эти права были. По-моему, наша страна одной из первых, если не самой первой, дала избирательные права женщинам. Это было в 1918 году. То есть с 1918 года женщина имела все права наравне с мужчиной. Эти права были закреплены в первой советской Конституции, не помню какого года.

Голос из зала: 1918-го.

Г. Яхина: 1918-го года. И далее они последовательно закреплялись во всех последующих Конституциях. Сейчас я отыщу, у меня даже были цифры на эту тему…  У меня тут записано, что: «избирательные права советская женщина получила в 1917-м году, в Великобритании – в 1928 году, во Франции – в 1944 году, в Швейцарии, во всех кантонах, (внимание!) – в 1971. В Арабских Эмиратах – 1997 году. Борьба за женское равноправие в Советском Союзе началась сразу после событий 1917 года, пролетарская этика воспевала всеобщее равенство, включая равенство полов. То, что Зулейха обретает свои права,  – это не заслуга Сталина, это заслуга страны – Советского Союза.

(Читает записку): «На какие известные произведения Вы ориентировались как на образцы в процессе написания собственного романа? Расскажите о явных и скрытых отсылках к тестам других авторов, которые есть в Вашем романе».

Сказать, что я на что-то ориентировалась…  Наверное, нет. Я очень много пересмотрела фильмов на тему раскулачивания, на тему коллективизации. На тему раскулачивания фильмов мало, есть такой фильм – «Жила-была одна баба», возможно, вы его видели. Неоднозначный фильм. Что касается коллективизации, то было очень много фильмов на эту тему снято, в том числе фильм «Земля». Был такой фильм, мог бы быть такой прекрасный фильм – «Бежин луг» Эйзенштейна. Скажу два слова об этом. Это один из утерянных фильмов Эйзенштейна. Он был смонтирован, насколько я знаю, но во время войны плёнка была утеряна, уже не подлежала восстановлению. Остались только фотографии, сделанные во время съёмок. После смерти Эйзенштейна эти фотографии были смонтированы в видеоряд, на него наложили музыку. Сейчас фильм есть в интернете, если кто интересуется – можно посмотреть. Это какие-то совершенно фантастические полчаса! Просто сменяются фотографии, но по ним становится понятно, какого замаха была идея у Эйзенштейна. Это, с одной стороны, завораживает, с другой, – страшное очень видео. И вот оно оказало на меня колоссальное впечатление. Я прочитала сценарий «Бежина луга», сценарий – ещё более сильный. Он был написан неким Ржешевским, который известен и как сценарист, и как писатель. У него было очень много утрачено, но этот сценарий сохранился. Это сгусток энергии, который невозможно прочитать за один раз. Наверное, этот сценарий и видеоряд из фотографий Эйзенштейна – это то, что сильнее всего на меня повлияло в процессе написания романа.
Я  делала отсылку к Шолохову, к «Поднятой целине». Там есть такой герой Денисов, который описан в точности, как Семён Давыдов в «Поднятой целине». Мне показалось, что важно сделать такую явную отсылку, я даже хотела назвать его Давыдовым, но, думаю, ладно, не буду уж слишком наглеть, назову Денисовым. Но в принципе, конечно, это – Давыдов. Он также одет – в тельняшке, он также ведет себя, говорит такими же словечками. Вот такая прямая и явная отсылка.

Что касается других отсылок, то их немного. Я хотела сначала ими наполнить текст, а потом подумала, что это будет лишним, и не стала этого делать.

(Читает записку): «Говорите ли Вы по-татарски? Удаётся ли Вам сохранять национальные традиции в своей семье?»

Да, по-татарски я говорю. Более того, в детстве я говорила только по-татарски, это мой родной язык. С бабушкой и дедушкой я говорила на разном татарском языке. Потом уже, в три года, меня отдали в детский сад, как любого советского ребёнка, и я заговорила по-русски. Теперь я говорю, конечно, по-русски гораздо лучше, я пишу по-русски, я думаю по-русски. Что касается татарского, я его очень хорошо понимаю, но если есть возможность, я говорю по-русски. Татарским сейчас я владею хуже. Мой ребёнок говорит по-татарски несколько слов, мы с ней изучили объяснительные какие-то фразы, но не более того. В семье мы говорим по-русски, муж у меня – русский, из Петербурга. Основная жизнь проходит в Москве, мы не живём в Казани уже 16 лет, поэтому каких-то национальных традиций в семье мы не соблюдаем, ни христианских, ни мусульманских. У нас просто обычная советская, российская семья. Мы не ходим ни в мечеть, ни в церковь. Мы с большим уважением относимся ко всем религиям, но сами нерелигиозны. Наш ребёнок воспитан также нерелигиозно. Ребёнок очень любит Казань. Мы с ней ездим туда раза три в год, наверное. Там она родилась, считает себя на половину казанкой, поэтому в плане любви к этому городу – несомненно, да. Вообще, у меня ребёнок может экскурсии по городу водить. Мы с ней прошли всё, что можно, весь центр Казани обошли. Что касается национальных традиций – нет, мы люди нетрадиционные.

Евгений Юшков: Гузель Шамилевна…

Г. Яхина: Можно просто Гузель.

Е. Юшков: Можно ли считать Вашу книгу исповедальным романом воспитания, написанным Вами за свою бабушку? Ну, как Жан-Жак Руссо, например.
И ещё вот такой вопрос. Вы писали сценарий – написали роман. У нас кинолекторий есть в Герценке. А  могли бы Вы привезти какой-нибудь фильм, в котором принимали участие? Мы бы посмотрели, оценили, высказали своё просвещённое мнение. Спасибо.

Г. Яхина: Спасибо. Что касается фильмов, то я окончила Московскую сценарную школу совсем недавно, получила диплом в сентябре, поэтому фильмов у меня никаких нет. (Смеётся) Да, роман написан как сценарий. Мне кажется, что сегодня сценаристика и литература очень близки. Многие литераторы, писатели пишут сценарии, и наоборот – сценаристы пытаются писать книги. Всё сближается, и чем дальше, тем больше. Сегодня вообще народ ориентируется больше на картинку, на видео, и мы понимаем, что читают меньше, больше смотрят. Поэтому сегодня, чтобы достучаться до человека, некоторым людям легче написать сценарий.
Ничего привезти не смогу, единственная вещь, которая у меня сейчас есть – это моя книга.

Е. Юшин: В будущем…

Г. Яхина: В будущем, если я состоюсь как сценарист, я буду счастлива вам привезти, конечно. Что касается Вашего первого вопроса – был ли это исповедальный роман от лица моей бабушки... Да нет, наверное, нет. Роман воспитания, мне кажется, адресован подросткам, это роман о юной душе, о её становлении. А у меня героиня сложившаяся, ей 30 лет, она уже взрослая женщина и готова согласиться с тем, что жизнь её заканчивается. Она готова даже смерть принять. Вряд ли это можно назвать романом воспитания в классическом смысле этого слова. Это роман о том, как мы меняем свою судьбу. Может быть, не сами, при помощи обстоятельств каких-то внешних, но тем не менее, – меняем судьбу, меняемся сами. В этом смысле – это роман преображение, можно так сказать.

Андрей Жигалин, поэт: Знаете ли Вы такого писателя – Денис Осокин? И второй вопрос: в Вашей биографии прочитал: «пишет сценарии к сериалам». К каким именно? И на что уходит большая часть времени у сценариста – на описание или на переделку?


Андрей Жигалин (фото С. Ботевой)

Г. Яхина: Дениса Осокина я знаю и как сценариста, и как писателя, с большим уважением и любовью к нему отношусь, но лично мы не знакомы.
Что касается Вашего второго вопроса…  А откуда Вы эту информацию взяли?

А. Жигалин: На экране прочитал.

Г. Яхина: Сценарное дело – это очень непростое дело. Да, я писала сценарии и пишу их сейчас, но можно говорить про это, когда сценарий появится в виде фильма на экране. Вот этот процесс от написания сценария до появления на экране – это крайне сложная вещь, и рисков на этом пути огромное количество. Я это на своём горьком опыте понимаю, что эти риски могут привести к тому, что фильм уйдёт на полку, в лучшем случае, а в худшем – будет просто закрыт. Поэтому написание сценария – это такая сложная вещь, где очень много уходит на переделку. Вы, наверное, сами писали сценарии и знаете об этом. Профессия сценариста очень тяжёлая, здесь свои правила, которые  необходимо соблюдать, и действительно, – доля творчества здесь меньше, больше ремесла, требуется владеть особым сценарным инструментарием. Поэтому – да, на переделку уходит больше времени, чем собственно на написание.

(Читает записку): «Читаете ли Вы своих коллег, авторов, которые выходят в финалы литературных премий? Кому бы Вы дали в этом сезоне главную литературную премию?»

Своих коллег я читаю, может быть, не очень много. Я читаю обычно то, о чём слышу очень хорошие отзывы. И ещё я читаю то, что меня захватывает с первых десяти страниц, если меня книжка не захватывает, я её откладываю. Поэтому в моём списке для чтения находятся не новинки, в нём скорее книги, вышедшие 3-4-5 лет назад. Могу назвать те, которые, на мой взгляд, очень интересны и которые я могла бы рекомендовать.


Гузель Яхина

Первое – это, конечно, «Лавр» Евгения Водолазкина.  Это очень необычная книга о русском средневековье написана от лица русского средневекового лекаря очень интересным языком. Но эта книга не про историю как ни странно, там даже в заголовок вынесено –  «не исторический роман». Если Вы читали этот роман, то помните, что там есть очень интересные вещи. Например, в каком-нибудь средневековом лесу вдруг валяется полиэтиленовый пакет. Ты думешь: «Что это?! Ах, боже, это же сегодняшний день!» Вот такая необычная книга, и я бы её вам порекомендовала. Это, конечно, такой «кирпич», но если книга ваша, то вы этот кирпич проглатываете с огромным удовольствием и жалеете, что книга закончилась. Итак – «Лавр» Евгения Водолазкина.

Второе, что я могла бы порекомендовать: есть такой автор Энтони Дорр, он получил недавно Пулитцеровскую премию за книгу «Весь невидимый нам свет». Это очень интересная книга про двух людей: слепую французскую девочку и немецкого мальчика. Он – член гитлерюгенд, она с отцом убегает из Парижа от немцев и живёт во французской провинции со своими родственниками. Весь роман – это переплетение их судеб от детства и до момента их встречи. Мне показалось, что роман очень интересный, он тоже очень кинематографический – просто готовый сценарий сериала или полного метра. Это прекрасный  язык, это интересно, это захватывает – я не смогла оторваться, пока не дочитала до конца.

Также из последнего прочитанного –  Михаил Шишкин, «Письмовник», по-моему, - волшебный текст, прекрасный текст, тоже могу посоветовать. Там также есть движение героев романа навстречу друг другу. Они находятся в разных временах и обмениваются письмами: человек, который воюет где-то, по-моему, в Японии в начале ХХ века и современная женщина. Их письма летят навстречу друг другу и таким образом побеждают время.

Ну, и последнее, что я могу назвать, это роман «Теллурия» Сорокина. Те, кто любят Сорокина, наверное, уже прочитали его. На мой взгляд, это очень интересная вещь про современное русское средневековье.

Что касается авторов, которые выходят в финалы литературных премий…  Вы знаете, я очень недавно в мире литературном, поэтому про коллег-писателей ещё рано говорить. Авторов, как и я, вышедших в финал, не читаю, потому что не хочу расстраиваться, не хочу предвосхищать события. Я просто живу себе и живу. Кому давать премии – я не знаю, это не моя компетенция, на это есть академики, жюри премий, пускай они думают и ломают головы над этим.

Наталья Дмитриевна Богатырёва, кандидат филологических наук, доцент ВятГГУ: Простите, пожалуйста, у меня вопрос, очень тесно связанный с тем, о чём Вы сейчас размышляете. Я очень хотела бы спросить: а из классики русской и зарубежной, что Вы очень любите? Вы назвали всё современные книги, но может, какая-то традиция Вам очень близка? В многонациональной советской литературе есть ли такие имена, романы, которые относятся к числу любимых?


Наталья Богатырёва

Г. Яхина: Спасибо за вопрос. Конечно, есть. Я очень благодарна советской школе, в которой были железные традиции преподавания литературы. Я поменяла несколько школ, но у нас всё время были прекрасные учителя литературы: я сейчас уже понимаю, будучи взрослой, насколько они были хороши. И то, что нам дали классику в то время, мне кажется, – это правильно. Кто-то с этим не соглашается, считает, что это было рано, но нам преподавали литературу с большим вниманием и радостью, и для меня это было не рано. Я знаю, что и мои подруги также читали запоем, и мне кажется, программа советская была очень хороша.

Что касается каких-то фаворитов, то для меня авторитетом, писателем № 1 всегда был Фёдор Достоевский. Я его очень люблю и помню, что первое произведение, которое мы проходили у Достоевского, было «Преступление и наказание». Это был школьный  летний лагерь, и все мы слонялись с этими толстыми книжками: «Боже! Какая длинная книжка! Достоевский – это так сложно!» Я очень боялась начать читать, было страшно. Но оказалось, что это здорово, увлекательно! С тех пор я стала его читать очень много, за старшие классы почти всего прочитала. Достоевский для меня – № 1, это авторитет, который на моей полочке стоит на первом месте.

Еще, конечно, Гоголь – наша общая любовь. Это тот писатель, которого можно читать с младых ногтей, потому что он пишет таким простым и вкусным языком, что даже в 5 или 6 классе ты его понимаешь, сразу включаешься в текст, сразу начинаешь сопереживать. Я не помню в 5 или 6 классе я его прочитала, но это тоже не было рано, было очень кстати, всё было прочувствовано, поэтому  Гоголь для меня лично на втором месте.
А дальше, наверное, Булгаков, всё-таки  Булгаков.

Н. Д. Богатырёва: Спасибо.

Наталья Андреевна Баженова, учитель русского языка и литературы: Я хочу сказать, во-первых, спасибо от имени всех учителей литературы, потому что я – учительница литературы и я рада, что Вы такую оценку дали нашему труду. Я хочу, чтобы Вы немножко отдохнули, я дам Вам небольшую передышку. (Смеётся) Дело в том, что в конце августа Галина Константиновна Макарова мне позвонила и сказала, что прочитала мою книгу, которая тоже, как и у Вас, у меня первая и вышла в этом году. Правда, у меня герои не выдуманы. Это такая историческилитературная родословная.

Так вот, почему мне Ваша книга очень оказалась близка, потому что тема близкая. Один мой дед –  Рафаил Петрович Верещагин – был репрессирован. Он происходил из семьи вятских священников. В декабре 1937 года в Сибири он был арестован как японский шпион, а через месяц расстрелян. Второй дед – Данила Киселев – белорусский крестьянин. И вот его и всю его семью, как и Зулейху, также выслали из Белоруссии. И когда я читала Вашу книгу, я была просто поражена! Я прочитаю маленький абзац из своей книги:

«Киселевы были высланы из родной Белоруссии в Сибирь. В товарных вагонах ехали до Томска. Мой отец, однажды разговорившись, сказал: «Ничего страшнее этого переезда в товарняке в жизни не видел: голод, болезни, смерти. Умирает младенец, а его отец – крепкий, сильный мужик бьётся головой о стенку вагона и по-звериному кричит от бессилья. Даже на войне не испытывал такого же ужаса».


Гузель Яхина и Наталья Баженова

И каково было моё удивление, когда я у Вас читаю: «Первыми начали умирать дети один за другим. Сам крестьянин бился головой о стену вагона, хотел расколоть себе череп. Оттащили, связали, держали, пока не успокоился». 

Я даже подумала: «Господи! Хорошо, что книжка моя на полгода раньше вышла, а то бы в плагиате ещё обвинили». (Смеётся)

Вот такие мелочи…  У Вас в книге: «Я ж – всё, что угодно из неё [баранины сделаю]: и щи по-селянски, и макароны по-флотски. Да хоть консоме с профитрольчиками».

А я помню, и это у меня в книге есть, как мама рассказывала: они с отцом ездили в Москву. Отец, хоть и из крестьян, но после окончания института хотел казаться интеллигентным, образованным, и всегда перед мамой это подчёркивал. Когда они были в ресторане в Москве, мама заказала борщ, бифштекс –  это всё, что она знала, а отец заказал консоме, а на второе что – даже не запомнила. Ему принесли такую маленькую плошечку, он не наелся, пришлось маме делиться. И он говорит: «Знаешь, Рита, что такое консоме? Консоме – это тот же бульон, на котором тебе борщ варили, только не заправили». (Смех в зале).

Дальше Вы пишете про луковицы саранки. Я 14 лет прожила в Сибири, поэтому знаю, что саранки – это лесные лилии, и мама рассказывала, что в войну самым большим деликатесом были вот эти саранки. Я поражалась, как можно было эти луковицы  есть? Так что у Вас всё это очень-очень точно подмечено.

А вообще-то, что  я хотела сказать о Вашей книге? Говорить, что она понравилась, мне кажется, нельзя, потому что это не мармеладная конфетка, не музыкальный шлягер, не любовный розовый роман. Можно говорить о том, что эта книга очень-очень сильная. Почему она сильная?  Здесь уже очень много об этом говорили, но я хочу остановиться на философском смысле этого романа. Философский смысл названия романа сразу понятен, потому что он на поверхности лежит. Во-вторых, это роман о смерти и жизни. И смерть, которая идёт за героиней по пятам, она ею осмысливается. Но осмысливается она тоже философски – через природу, через животных. Этих животных она видит: пришла на могилу к дочке – там синичка, и Зулейха думает: «Это душа моей дочки». Как она трагически переживает убийство коровы, когда муж её убивает, чтобы она не досталась колхозу. Это трагедия! Огромная человеческая трагедия для Зулейхи, потому что корова – не просто кормилица, она – подружка, которой Зулейха поверяла все свои тайны. А уж отношение к лошади – это уж вообще уникально. Впервые она не послушалась мужа, не отравила лошадь, потому что у неё был жеребёнок. Эти страницы в романе мне очень нравятся, потому что они очень глубокие, философские. Хочу даже прочитать немножко, процитировать:

«Давно поняла: если не её ружье подстрелит эту белку или глухаря, то найдётся другой хищник, куница или лиса, кто задерёт их день спустя. А через месяц или год хищник сам падёт от болезни или старости, станет добычей червей, растворится в земле, напитает соками деревья, прорастёт на них свежей хвоей и молочными шишками – станет пищей для детей убитой белки или задранного глухаря».

Есенин ещё говорил: «Все мы, все мы в этом мире тленны…». Этот круговорот в природе, эта жизнь и смерть…  И вот Зулейха об этом думает, она чувствует себя частичкой этой природы.

И, конечно, центральное место в романе – может быть, я ошибаюсь – легенда о шах-птице Семруг. Так называется и посёлок, где они живут – Семрук, звучание абсолютно одинаковое. По легенде, как бы птицы не перессорились, они понимают, что всё равно надо идти к мудрой шах-птице Семруг, чтобы она их рассудила. А путь этот далёкий, через страдания и страшные испытания. В Долине исканий погибли птицы, которые жили без цели. В Долине любви остались бездыханными те, кто испытал неразделённую любовь. В Долине познания гибнут те, кто не смеют идти к новому, неизведанному.  В коварной Долине безразличия умерли те, кто не познал гармонии. В Долине единства каждый ощутил себя всем и все – каждым. Долина смятения звучит, как в старости у нас всех, один и тот же вопрос: «А зачем я жил? И был ли смысл в моей жизни?». И наконец, седьмая – Долина отрешения. Над ней – вечное безмолвие. Посмотрите: семь рук – Семрук, семь кругов ада, семь Долин. Эта цифра семь, по-моему, очень говорящая. И оставшиеся в живых поняли, что каждый из них и есть Семруг.
Вот тогда только Зулейха поняла, в чём смысл жизни. Смысл жизни в любви, во взаимоуважении, и птица счастья Семруг над нами расправит свои крылья.

Даже у Игнатова открываются глаза. Он – служака, он должен бороться с богатеями, с кулаками, но постепенно он понимает, что не всё так просто. И в конце романа он совершает должностное преступление, выписывает на имя сына Зулейхи новое свидетельство о рождении, которое открывает Юзуфу дверь в институт, в новую жизнь.

И ещё, уж простите меня, я включу учительницу литературы. Я считаю, сила Вашего романа – ещё и в языке этого романа: его просто, легко и интересно читать. Это роман о событиях, которые не могут не взволновать. И я всегда своим ученикам говорила: если вы хотите взволнованность передать, значит, должен быть синтаксический параллелизм, когда предложения строятся одинаково, когда идёт набор однородных слов, градация какая-то. Я приведу только один пример…

Голоса в зале: Не надо!

Н. Баженова: Не надо? Хорошо. А ещё – синтаксис! Вы понимаете, когда я читаю современную литературу, – как будто кроме запятой у нас вообще нет знаков препинания! Мои любимые – двоеточие, тире, скобки…  Ну, просто спасибо Вам за них! Очень много интересных метафор, приведу две маленьких:

«Игнатов наблюдал, как судно быстро, по-хозяйски кинуло якорь у берега и сплюнуло на воду маленькую деревянную лодку».

Замечательно!

«После многодневной темноты свет керосинки кажется ярким, как обломок солнца…».
(Аплодисменты)

Книга – настоящая, книга – сильная! Спасибо Вам за неё!».
(Аплодисменты)

Г. Яхина: Спасибо. Ещё вопросы?

Татьяна Генриховна Иванцева, кандидат философских наук, доцент ВятГУ: У меня два вопроса. В недавнем интервью, которое Вы давали буквально на этой неделе в «Наблюдателе» Максимову, Вы сказали, что думали над этим романом два года, а писали его очень быстро – 8 месяцев. Вот когда Вы думали, осознанно или спонтанно у Вас получились библейские, евангелические аллюзии в романе, когда Вольф, Зулейха и Юзуф – это святое семейство, когда Вила и другие персонажи истории – это четыре евангелиста, а Лука – это буквально имя одного из героев, Иуда – это Горелов и много-много там раскидано подобного. Было ли это Вами заложено в романе или это только моя субъективная интерпретация?


Татьяна Иванцева

И второй вопрос: в фильме Майка Николса «Ревность» герои играют в такую игру: они самохарактеризуют себя через социальные роли, пишут о себе – первое, второе, третье…  Как бы Вы сами себя иерархизировали? Кем Вы себя ощущаете в этой жизни?

Г. Яхина: Какие вопросы… Прямо – ух! Что касается первого вопроса, то в романе есть какие-то аллюзии на конкретные легенды, сказания. Зулейха – это, конечно, аллюзия на сказание о Юзуфе и Зулейхе, только там шла речь о мужчине, женщине, о двух любящих сердцах, вернее, – она его любила, а он её – не очень поначалу. А у меня идёт речь о матери и сыне. Это такой перевертыш, но это совершенно конкретный отсыл к сказанию о Юзуфе и Зулейхе. Там даже есть такой момент, где Зулейха, пытаясь удержать любимого мужчину, отрывает у него кусок ворота. У меня практически то же самое: мать хватает сына за ворот, когда он пытается убежать.

Что касается святого семейства – нет, я таких сознательных аналогий не проводила.


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

Что касается каких-то вещей, связанных с самоидентификацией, то это сложный вопрос. В первую очередь, я – женщина, это такая первая субличность во мне. Потом, конечно, – мама, потому что я мама ребёнка, которому 11 лет, я ещё нужна ему, а пока я нужна – я должна быть мамой. Потом, наверное, – жена, потому что у меня есть муж и я ему тоже нужна. Что касается писательства, мне кажется, это не так важно, потому что мамой остаёшься до конца жизни, а писателем, в лучшем случае, какую-то часть жизни. Можно какое-то время писать, а потом у тебя заканчивается то, что ты хотел сказать, и ты перестаёшь писать. Писательство, как и творчество вообще, – это вещи для кого-то постоянные, а для кого-то преходящие. Я, например, не могу сказать про себя, что я – писатель, я очень осторожно к этим вещам отношусь.

Н. Д. Богатырёва: К тому, о чём Вы сейчас говорили…  Я хочу поблагодарить Вас. С моей точки зрения, – это ещё и очень пронзительный, и очень острый роман о материнстве. Что меня потрясло больше всего, – это то, как спасала Зулейха Юзуфа, когда он был совсем крошкой, младенцем. И как бы это ни показалось странным, но Упыриха – тоже мать. В романе есть совершенно жуткие вещи о ней, но то, как она переживает своё материнское чувство к сыну, – это потрясает. Понимаете, это даже с ней как-то примиряет. Поэтому спасибо за эту тему. Она действительно очень мощно звучит в Вашем романе.
Вы говорите, что Вы – начинающий писатель, что Вы себя писателем не ощущаете, но роман получился именно масштабным и именно мощным. И в одном ряду возникают такие имена, которые, думаю, Вам тоже очень хорошо известны, например, Чингиз Айтматов. И критики Вас сравнивают иногда с Фазилем Искандером и другими авторами многонациональной советской литературы.

Ещё один маленький вопрос: как родилась метафора безумия профессора Лейбе – яйцо? Это Ваша фантазия или какой-то источник есть?

Г. Яхина: Спасибо за комментарий и за вопрос. Немножко отвечу про тему материнства. Я построила путь Зулейхи так, что в конце она фактически сама становится Упырихой. То есть поначалу она страдает от этой сильной материнской любви свекрови к мужу, а в конце фактически превращается в эту Упыриху, пытаясь удержать сына рядом с собой. И мы понимаем, если бы не сделала шаг назад, не отпустила  Юзуфа, наверное, их отношения стали таким же мучительными, как у Мустафы с Упырихой.

Что касается Чингиза Айтматова – спасибо, конечно, это очень лестно для меня, но пока меня не за что с ним сравнивать.

Н. Богатырёва: Но тем не менее, такие ассоциации возникают. А метафора яйца?

Г. Яхина: Метафора яйца придумалась сама собой, я нигде это не вычитала. Это выдумка…

Н. Богатырёва: Совершенно потрясающая выдумка!

Г. Яхина: Никаких медицинских описаний я не читала.

Елена Олеговна Галицких, профессор, зав. кафедрой русской литературы ВятГГУ: Можно я задам вопрос? Простите великодушно за его наивность, но я недавно была на большом литературном собрании, где было очень много профессиональных литераторов, и когда задали вопрос: «Какую книгу в этом году нужно прочитать обязательно? – встал Варламов и сказал: «Читайте Яхину – это событие». Я Вам просто передаю этот комплимент и оценку от всей души. Мне очень приятно, потому что я оказалась как раз среди тех, кто этот роман уже прочитал. Когда я вчера готовилась к этой встрече, я открыла Ваш сайт и всё посмотрела. Роман действительно пронзительный, печальный, трагичный, драматичный, в нём есть и надежда, и сила эмоций, но когда я смотрю на этот Ваш портрет [портрет Г. Яхиной на экране] – он мне настолько нравится! (Одобрительный гул зала) Я думаю, вы разделите мою точку зрения, что так улыбаются очень счастливые люди. Мой наивный вопрос звучит так: скажите, пожалуйста, что Вас радует в современной жизни, как автора, писателя и как женщину, во всех отношениях? Что Вас радует, что Вы так удивительно улыбаетесь?


Елена Галицких

Г. Яхина: Ох! Какие вопросы откровенные пошли… Эта фотография была сделана случайно. Это был просто разговор, мы общались с фотографом, я пришла, чтобы он меня сфотографировал. Это было достаточно давно, я ещё не писала роман. И он стал со мной шутить, я стала ему отвечать, чему-то смеяться, и тут он говорит: «Ну, всё! Я уже всё снял». «Как снял? А фотосессия?». «Всё!». Это был просто момент, который был пойман, спасибо фотографу, что получилась достаточно живая фотография.

Что касается Вашего вопроса, скажем так: мне нравится жить в России. Мне не очень, может быть, нравятся отдельные вещи, которые происходят здесь, но, в принципе, я могу сказать: я рада, что родилась здесь. Есть люди (их достаточно много), которые думают о разных других странах, я не думаю о других странах. Мне нравится город, в котором я родилась – это Казань, я его очень люблю и туда время от времени возвращаюсь. Там находится весь мой клан, у меня он большой, по маминой линии, по папиной линии – они все там, я приезжаю, подпитываюсь и уезжаю. Мне нравиться город, где я сейчас живу – Москва, он, конечно, такой очень своеобразный, большой, быстрый, но при этом он мне подходит. Мне нравится город, откуда мой муж – Санкт-Петербург, мы туда тоже приезжаем, это третий мой любимый город. Мне кажется очень важным, чтобы ты любил то место, в котором ты живёшь или работаешь. Любое место вокруг нас – оно важное, будь это наш дом, который мы любим и обустраиваем, но и те другие места, в которых мы учимся, работаем, живём, по которым мы ходим, мне важно, чтобы эти места ты любил. Я люблю. Я обжила тот район, где я живу в Москве, – ВДНХ, Сокольники, Ботанический сад. Это уже почти мои родные места, потому что 16 лет я там живу, я с ними как-то сжилась. Мне кажется, что важно, чтобы были вокруг те места, которые ты любишь, и те люди, которых ты любишь, остальное, наверное, уже вторично.
(Аплодисменты)


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

Николай Маркович Поздеев, врач: Вы рассказали о творчестве Ваших любимых писателей, а можно ли услышать от Вас несколько слов о творчестве Светланы Алексиевич?

Г. Яхина: В политику пошли... Знаете, я читала отрывки из её книги «У войны не женское лицо». Это очень сильно, это переворачивает тебя. Я считаю, что сильнее этого вряд ли можно написать, придумать, поэтому к этой книге я отношусь с огромным уважением. Не она первая придумала жанр документальной записи, в частности, Виктор Аркадьевич Бердинских сегодня об этом рассказывал. Этот жанр есть, и у Светланы Алексиевич есть прекрасные работы в этом жанре. Книга её о войне получилась, на мой взгляд, очень сильной. Я читала её не всю, но несколько кусков. Что касается остальных её книг, – я их не читала, поэтому прокомментировать я их не могу.

А волна обсуждения, которая была в социальных сетях…  Скажу честно, я её пропустила, потому что я фильтрую информацию, которая входит в мой мозг. Информации так много, что она может тебя захлестнуть, и какие-то темы я для себя просто выключаю. Я мало смотрю новости, телевизор не смотрю вообще, у нас дома нет телевизора. Я получаю новости только из радио. Есть радиостанции, которым я доверяю, например, Бизнес FM, я их слушаю, слушаю новости, которые там есть в умеренных количествах. И также я получаю новости из интернета. Я стараюсь меньше времени проводить в социальных сетях, потому что они не очень полезны бывают временами. Поэтому встать на чью-то сторону в этой битве – я не готова. Я могу говорить только про те  вещи, которые я читала, и я готова сказать, что эта книга Светланы Алексиевич – сильная вещь. Я готова её порекомендовать для чтения. Всё остальное я комментировать не готова, потому что я не читала.

(Читает записку): «В какой момент Вы поняли: “Я стала известным писателем”. Насколько сильно изменился Ваш образ жизни после этого?» (Смеётся)

Хорошо, если вы считаете, что я – известный писатель, я рада. Андрей Максимов в передаче «Наблюдатель», которая был недавно, замучил нас с Валерием Былинским. Он задал провокационный вопрос: «Хотели ли мы быть модными писателями?». Я нашла выход, сказав, что если модный писатель – это тот, кого читают, то – да, конечно, хочу. Поэтому, если будут читать люди, если будут расти тиражи, я буду счастлива и я почувствую себя известной писательницей. Вот будет у меня тираж 100 тысяч – тогда это будет здорово. Но для этого надо работать и работать. А пока этот вопрос преждевременен.

А как изменился образ жизни? Благодаря тому, что были номинации, стали приглашать на встречи, я с большой радостью приезжаю и встречаюсь. Такого раньше у меня в жизни не было, я это новое из рук не выпускаю, мне кажется, это здорово.

(Читает записку): «Есть ли в профессии писателя моменты, которые Вас тяготят?»

Давайте спросим у больших писателей, которые уже многое прошли. Я написала совсем чуть-чуть, поэтому я таких моментов не ощущаю.

(Читает записку): «Интересно, как возник сюжет рассказа «Мотылёк»? Есть ли у Вас написанные, но пока не опубликованные рассказы?»


Гузель Яхина

Да, у меня есть такой рассказ, я к нему очень трепетно отношусь – это мой первый писательский опыт. Рассказ не очень большой, это новелла о мальчике, который живёт на острове Свияжск, есть такой остров в том месте, где сливается Свияга и Волга. Сам остров Свияжск в рассказе не назван, но те, кто знает Свияжск, сразу понимают, что это о нём. Действие происходит в 80-е гг. прошлого века. Мальчик живёт с дедом и мечтает с этого острова сбежать. Весь рассказ – это перемежающиеся его фантазии и реальность, его страхи; всё это смешивается и образуется полуфантастическая ткань.

Рассказ родился очень просто. Я стала думать, о чём бы мне написать и поняла, что хочу написать о Волге. У нас очень долго на Волге была дача, очень близко от Свияжска, дача на острове. Я такой странный ребёнок, потому что для нас иметь моторную лодку, ходить на рыбалку, было точно так же обычно, как выйти погулять в лес. Поэтому мне хотелось написать рассказ о реке, поэтому появился рассказ «Мотылёк». Он весь придуманный, в нём нет никаких прототипов, нет никаких совершенно связей с реальностью – чистая фантазия. Могу тем, кто не знает, напомнить, что Свияжск в 1920-е годы был переоборудован под психическую клинику. На этом острове стоит большой монастырский комплекс, после революции монахов выселили, а в монастырском комплексе разместили филиал Казанской психиатрической лечебницы, которая одной из первых, а может быть даже первой в Советском Союзе стала использоваться для нужд НКВД. Она была поделена: одна часть – психиатрическая, а вторая – за отдельным ограждением с охраной – использовалась для содержания политических заключённых. Больных привозили из города, потому что сама клиника находится в самом центре Казани. Когда я была школьницей, мы часто ездили на моторной лодке в Свияжск – отдохнуть, полюбоваться видами, и там мы своими глазами видели, как в монастыре, за этими монастырскими воротами, ходили заключённые…  Ой, простите – психически больные. Но мы не знали, кто из них настоящие больные, а кто – политзаключённые. Это были люди, которые там содержались и которых мы видели собственными глазами. В рассказе есть момент с описанием этих самых заключённых, которые там содержались. Если интересно – рассказ есть на моём сайте, можете его почитать.

Есть ли у меня написанные, но неопубликованные рассказы? Нет. У меня всего два рассказа – «Мотылёк» и «Винтовка», оба они опубликованы, и это всё, что я сделала

(Читает записку): «Круг Ваших интересов помимо литературы? Что Вы любите, что приносит Вам радость, удовольствие?»

Мой большой интерес – это, конечно же, сценаристика. Мне очень нравиться писать сценарии, это особое искусство, особое удовольствие, связанное с большим очень напряжением. Также мне нравится писать, я пишу маслом, не очень много, но бывает. Я окончила художественную школу, и этот опыт мне пригодился. Это приносит мне радость и удовольствие.

(Читает записку): «Сцены и эпизоды в романе, которые Вам дались труднее всего?»


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

Сложно сказать, потому что каждый эпизод, каждая глава – это такой маленький ребёночек, который рождается, и каждый из них – достаточно сложный. Мне кажется, что самое сложное – это пробить структуру, потому что когда ты уже понимаешь весь узор истории, тогда гораздо легче выстроить отдельные эпизоды, отдельные куски так, чтобы они были гармоничны и вели, в конце концов, к тому финалу, который тебе нужен. Основное время и основные муки уходят на то, чтобы построить хороший, грамотный, гармоничный узор истории – вот это сложно. Сцены уже даются легче, каждая из них рождается по-своему, и не возьмусь сказать, какая из них была самой сложной. Скажу, что я очень тяжело рождала сцены современной жизни, в конце концов, они были убраны, то есть это то, что действительно трудно получалось - и было отрезано, может быть так и надо было.   

(Читает записку): «В процессе написания проверяете ли Вы конкретные эпизоды и их воздействие на читателя на ком-то из своих знакомых и родных? Кто Ваш первый читатель и критик?»

Я не проверяю отдельные эпизоды, потому что мне кажется, что это составные части одного целого и лучше, если роман воздействует целиком, а не кусочками. Какие-то темы, какие-то линии раскиданы по всему роману и чтобы понять, что они означают, нужно прочитать весь текст целиком, поэтому отдельные главы, отдельные эпизоды я никому не даю читать до тех  пор, пока  вещь не закончена.  Мой первый читатель – это моя свекровь, у нас с ней очень хорошие отношения, она живёт в Москве. Я  помню, что 15 сентября прошлого года я достала из принтера тёплые листочки и понесла их своему  первому читателю, критику. (Смеётся) Ну, а вторыми-третьими читателями были родители, муж и все остальные родственники. Поэтому – круг родных и близких, как и у любого писателя, скорее всего.

(Читает записку): «Сохраняются ли в Вашей семье татарские обычаи и уклад жизни?»

Я об этом уже говорила.

(Читает записку): «Кем ощущает себя Ваша дочь – русской или татаркой?»

Она говорит, что она – наполовину татарка, на самом деле, так оно и есть. Я рада, что ей нравится татарский язык.

(Читает записку): «Расскажите о Вашем отношении к религии как к институту».

Об этом я уже сказала.

(Читает записку): «Определяете ли Вы собственную веру в рамках какой-то конфессии?»

Нет, не определяю. Есть ли ещё какие-то вопросы?

Вопрос из зала: Сочиняли ли Вы своей дочке сказки или какие-то истории?

Г. Яхина: Сказки я не сочиняла, но для неё напечатали книжку отдельную…  Есть такой сервис, подобных сейчас уже много, где готовые сказки, кстати, неплохие, адресованы конкретному ребёнку, а на обложку выносится его фотография. Мы ей подарили, не помню на восемь или на девять лет, «Сказку про Женю», сказку про неё саму, где на обложке была её небольшая фотография. То есть она читала сказку про себя саму. Книга была написана не мной, а другими авторами.

Майя Алексеевна Селезнёва: Вы знаете, самым интересным героем, мне кажется, у Вас является Игнатов! С Зулейхой всё ясно, а с ним – нет! (Смех в зале) Вы его в романе совершенно справедливо наградили прекрасными качествами, а в конце… опустошили. Что с ним будет дальше? Я представляю так (как хотите это понимайте): надо написать роман о его возрождении, вживлении его в нашу современность... Как это ему удастся? И получить за это Букера! (Смех в зале)

Г. Яхина: Спасибо за предложение, но я вряд ли этим воспользуюсь. Я не буду писать продолжения, ни про Игнатова, ни про Зулейху, потому что для меня эта история уже закончена. И здорово, что мы можем подумать, пофантазировать о том, как герои могли бы развиваться. Я не люблю продолжения, это только во вред первоистории. Все мы помним, чем заканчивались продолжения – примеров было масса, поэтому – нет, продолжения не будет.


Гузель Яхина (Фото В. Подлевских)

М. Селезнёва (вздыхает): Жалко… (Смех в зале)

(Читает записку): «Есть ли задумки будущих произведений, о чём хочется рассказать?»

Задумки есть, просто рассказывать я, наверное, не буду, пока ещё рано – я не очень понимаю, что из этого получится. Да, я понимаю, что, к сожалению, бывают авторы одного произведения. Я очень бы хотела верить, что это не мой случай.  Одна книжка получилась – это  здорово, но не факт, что получится вторая. Я очень  бы, очень хотела, чтобы она получилась, и как раз я сейчас пытаюсь над ней  работать. Когда она дойдёт до почти финального состояния, тогда я смогу о ней рассказать. А пока – не готова.

Александр Львович Рашковский, краевед: Можно одну поправочку? Вот Вы говорили про права  женщин  в Советском Союзе. Права-то у них были, но никто не обязан был их выполнять. Это одно. Что касается Швейцарии: в Швейцарии (я специально интересовался этой темой) где-то около 10 раз проводили референдумы и  женщины отказывались получать  равные права с мужчиной. Так что в этом виноваты только женщины. (Смех в зале) Почему они отказывались? Потому что равные права предполагают равные обязанности, а у  женщин в Швейцарии очень  много льгот. И только когда им пообещали, что льготы за ними сохранят – они проголосовали. В США, по-моему, до сих пор не принят закон о равноправии мужчин и женщин, потому что американские женщины не хотят иметь равные права – это предполагает равные обязанности. Во времена Сталина в 1936 году у нас приняли самую лучшую в мире Конституцию, а кто её выполнял? В 1937 начались расстрелы, хотя расстрелы начались раньше намного, просто в 1937 начали расстреливать членов партии, а то, что в 20-30-е годы расстреливали обычных граждан, не членов партии, – это их не касалось. Я бы хотел, чтобы люди правильно понимали. В нормальной демократической стране права и обязанности должны быть одинаковы, если принимают равноправие, то женщины, извините, тогда и все обязанности должны нести. А они там этого не хотят: по-моему, в Бельгии до сих пор нет этого закона. Вот тут какая тонкость.
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Гузель, прочтите нам страничку из Вашей книги.

Г. Яхина: Одну страничку, а то мы уже долго сидим… (Читает начало первой главы романа):

«Зулейха открывает глаза. Темно, как в погребе. Сонно вздыхают за тонкой занавеской гуси. Месячный жеребенок шлепает губами, ища материнское вымя. За окошком у изголовья – глухой стон январской метели. Но из щелей не дует – спасибо Муртазе, законопатил окна до холодов. Муртаза – хороший хозяин. И хороший муж. Он раскатисто и сочно всхрапывает на мужской половине. Спи крепче, перед рассветом – самый глубокий сон.
Пора. Аллах Всемогущий, дай исполнить задуманное – пусть никто не проснется.
Зулейха бесшумно спускает на пол одну босую ногу, вторую, опирается о печь и встает. За ночь та остыла, тепло ушло, холодный пол обжигает ступни. Обуться нельзя – бесшумно пройти в войлочных кота не получится, какая-нибудь половица да и скрипнет. Ничего, Зулейха потерпит. Держась рукой за шершавый бок печи, пробирается к выходу с женской половины. Здесь узко и тесно, но она помнит каждый угол, каждый уступ – полжизни скользит туда-сюда, как маятник, целыми днями: от котла – на мужскую половину с полными и горячими пиалами, с мужской половины – обратно с пустыми и холодными.
Сколько лет она замужем? Пятнадцать из своих тридцати? Это даже больше половины жизни, наверное. Нужно будет спросить у Муртазы, когда он будет в настроении, – пусть подсчитает.
Не запнуться о палас. Не удариться босой ногой о кованый сундук справа у стены. Перешагнуть скрипучую доску у изгиба печи. Беззвучно прошмыгнуть за ситцевую чаршау, отделяющую женскую часть избы от мужской… Вот уже и дверь недалеко.
Храп Муртазы ближе. Спи, спи ради Аллаха. Жена не должна таиться от мужа, но что поделаешь – приходится.
Теперь главное – не разбудить животных. Обычно они спят в зимнем хлеву, но в сильные холода Муртаза велит брать молодняк и птицу домой. Гуси не шевелятся, а жеребенок стукнул копытцем, встряхнул головой – проснулся, чертяка. Хороший будет конь, чуткий. Она протягивает руку сквозь занавеску, прикасается к бархатной морде: успокойся, свои. Тот благодарно пыхает ноздрями в ладонь – признал. Зулейха вытирает мокрые пальцы об исподнюю рубаху и мягко толкает дверь плечом. Тугая, обитая на зиму войлоком, она тяжело подается, сквозь щель влетает колкое морозное облако. Делает шаг, переступая высокий порог, – не хватало еще наступить на него именно сейчас и потревожить злых духов, тьфу-тьфу! – и оказывается в сенях. Притворяет дверь, опирается о нее спиной.
Слава Аллаху, часть пути пройдена».
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Дорогие друзья, кто-то из вас ещё не успел задать свой вопрос? Пожалуйста.


Вольдемар Кузиков

Вольдемар Кузиков: Гузель, здесь сегодня говорилось о Вашем романе, что в нём много заложено  философии. А Вы сами считаете его философским или всё-таки, когда Вы писали, то вкладывали в него что-то другое?

Г. Яхина: Спасибо Вам за вопрос. Мне кажется, что нет ничего хуже, чем назидательный автор. Я сама очень не люблю назидательные тексты, я их боюсь, я их не читаю. Всё, что я хотела сказать, я попыталась уложить в форму каких-то притч, в узор сюжета вложить или в уста персонажа…  То есть пыталась сказать не прямым текстом, что я думаю, а выразить свои мысли через что-то другое. В романе есть, конечно, мои размышления о жизни, но вряд ли это философский роман. Единственное место в тексте, где есть прямая философия, это как раз легенда о птицах, пересказ одного из источников. Я опиралась в большей степени на Алишера Навои, у него есть большая поэма, которая называется «Язык птиц», я дала эту легенду практически без купюр, только в сжатом виде. Всё остальное – это обёрнутые во что-то другое мои размышления, но не философия.

Н. Гурьянова: Друзья, нам, наверное, надо заканчивать, дело в том, Гузель сегодня уезжает. Я  знаю,   что в руках у вас у многих есть книги и вы хотели бы получить автограф.
Здесь есть Любовь Садакова? Пожалуйста.

Любовь Петровна Садакова, дымковская мастерица и поэт: Я очень рада, что в наше время появляются такие романы, которые читаются запоем. Я читала его дома за полчаса до работы, я  читала его в транспорте, возвращалась домой и снова читала. То есть это, конечно, поразительная вещь. Я считаю, что есть три кита, на которых рождается такое замечательное произведение, такие романы. Прежде всего – это труд. Работа с мемуарами, работа в архивах, работа с консультантами. Второе, что должно быть у художника – это богатое воображение, ясное соображение и чёткое изображение. И это всё у вас есть. И третье – любовь к  героям. Вы любите своих героев и нам передали эту любовь, мы Вас очень полюбили. И я считаю, что у Вас большое будущее.
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Гузель, Любовь Петровна – дымковская мастерица и она Вам дарит своё произведение.


Любовь Садакова, Гузель Яхина и Надежда Гурьянова

Г. Яхина: Это Ваше? Как здорово! Спасибо Вам огромное.
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Мы действительно, Гузель, Вас полюбили, и я думаю, что сегодня количество Ваших друзей увеличилось на то количество людей, которые сидят здесь в зале. Мы будем всегда за Вас переживать, за Вами следить и радоваться Вашим успехам. Будем надеяться, что когда-нибудь Вы снова к нам приедете.

Голос из зала: С новым романом!
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: Мы хотим вручить Вам от всех нас и от библиотеки маленький подарочек и вот эту символическую зелёную лампу. Вы можете иногда включать её и вспоминать нашу Вятку.

Г. Яхина: Спасибо большое!
(Аплодисменты)

Н. Гурьянова: А сейчас можно получить автографы у Гузель.

 

ВИДЕОЗАПИСЬ ВСТРЕЧИ:

ВКОНТАКТЕ:

 

ГУЗЕЛЬ ЯХИНА. ПРЯМАЯ РЕЧЬ:

«Этот роман о коллективизации, о раскулачивании. Мою бабушку раскулачили, поэтому тема  меня очень волновала. Этот роман – извинение, что я мало интересовалась её жизнью.
Я много думала об этом, а потом решила почитать литературу о коллективизации. И эта бездонная тема меня всосала. Прежде всего хотелось бы, чтобы этот роман прочитали молодые ребята. Так как они мало знают. Я пыталась сделать увлекательный роман, чтобы их заинтересовать».

Гузель Яхина: «У меня есть чёткое отношение к фигуре Сталина и периоду его правления» // БИЗНЕС Online. – 2015. – 1 нояб.

Гузель Яхина: «Я люблю простые человеческие истории» // Le Courrier de Russie. – 2015. – 9 сент.

Гузель Яхина: «Это часть истории моей семьи...» // Казанский федеральный университет. – 2015. – 12 авг.

Гузель Яхина о свободе, любви и своей книге // АиФ–Казань. – 2015. – 14 сент.

Гузель Яхина: «Я написала книгу, чтобы лучше понять бабушку» / К. Пульсон // Рос. газ. 2015. – 17 нояб.

***
Гузель Яхина на Фейсбук

 

О ГУЗЕЛЬ ЯХИНОЙ:

«Роман «Зулейха открывает глаза» – великолепный дебют. Он обладает главным качеством настоящей литературы – попадает прямо в сердце. Рассказ о судьбе главной героини, татарской крестьянки времён раскулачивания, дышит такой подлинностью, достоверностью и обаянием, которые не так уж часто встречаются в последние десятилетия в огромном потоке современной прозы.
…И для меня остается загадкой, как удалось молодому автору создать такое мощное произведение, прославляющее любовь и нежность в аду…».

Людмила Улицкая

«Дело литературы – открывать новые вселенные, языки, говорить о давно известном так, чтобы все только ахнули. Сталинская эпоха с её культом насилия и смерти, невыносимая жизнь ссыльных, разрушение уклада прописаны и отрефлексированы и в художественной, и в документальной литературе до последней мелочи. Чтобы заговорить всё о том же снова, нужно иметь за пазухой ну хоть новый ракурс. Гузель Яхина его нашла. Так, с точки зрения хрупкой дикарки и мусульманки, этот мир зла ещё не был показан».

Майя Кучерская

«Весь роман в целом понятен и предсказуем до зевоты, но каждый отдельный эпизод таит в себе зародыш чуда. Пытаешься проследить это чудо на уровне хотя бы одной сюжетной линии – оно тает, просачивается сквозь пальцы.
…Читатель упрямо продолжает щёлкать кнопкой зума, выискивая, выглядывая в романе Гузель Яхиной что-то, что объяснило бы мирное сосуществование и чуда, и полного его отсутствия. Не находит, устаёт, сердится – и всё равно щёлкает. Такого же не бывает – и тем не менее».

Галина Юзефович

«Эта книга втягивает в себя, как водоворот, с первых страниц. Потом временами отпускает, и ты начинаешь задаваться мыслью: а зачем ты, собственно говоря, читаешь это, может быть, это тебе совсем не нужно или по крайней мере, сейчас не нужно.
Потом снова работает какое-то "сцепление", и читаешь до конца, просто чтобы прожить с героиней до конца ее судьбу, к которой ты почему-то уже стал неравнодушен».

Павел Басинский 

Гузель Яхина с романом «Зулейха открывает глаза» стала лауреатом премии «Ясная Поляна»

Гузель Яхина вышла в финал премии «НОС»

 

ЧТО ЧИТАТЬ:

***

 

КИРОВСКИЕ СМИ О ВСТРЕЧЕ С АННОЙ МАТВЕЕВОЙ:

 

ЧИТАТЕЛЬСКИЕ ОТЗЫВЫ:

 

 

ЧИТАТЬ И ГОЛОСОВАТЬ:

Отзывы к новости
Назад | На главную

џндекс.Њетрика