Версия для слабовидящихВерсия для слабовидящих
Зелёная лампа
Литературный дискуссионный клуб

11ноября 2010 года в литературном клубе «Зелёная лампа» состоялась дискуссия по роману Евгения Водолазкина «Соловьёв и Ларионов».

Ирина Крохова, руководитель клуба: «Добрый вечер! Я думаю, мы можем уже начинать...»

Галина Макарова, библиотекарь: «Одну минуточку… можно я прежде сделаю небольшое объявление? Многие из вас знают, что в рамках нашего клуба с недавних пор существует проект «Кинопоказ в Герценке», где мы представляем вашему вниманию лучшее документальное отечественное, как правило, кино. Такое кино, которое вы не сможете увидеть ни по телевидению, ни в кинотеатрах, нигде… Эти фильмы – лауреаты различных конкурсов, фестивалей; среди них есть знаменитые фильмы и не очень знаменитые фильмы, но все они, тем не менее, очень интересные, и те из вас, кто приходит к нам на эти просмотры, я думаю, не жалеют об этом. 15 ноября, в ближайший понедельник, мы показываем два фильма: «Занавес» и «Неигрушки». Оба они примерно на час просмотра, затем будет обсуждение. Вести встречу будет режиссёр Марина Валентиновна Дохматская. Возможно, будет ещё и третий фильм - маленькая трёхминутная зарисовка «Пёс». Я её видела, это вообще потрясающая вещь…У меня всё».

И. Крохова: «Итак, начинаем наше заседание, зажигаем лампу… Как вы уже знаете из пригласительного билета, сегодняшнее заседание посвящено роману Евгения Водолазкина «Соловьёв и Ларионов».

Евгений Водолазкин. Евгений Водолазкин – это совершенно новое имя в современной литературе, поэтому я для начала представлю его. Евгений Водолазкин живёт в Питере, ему 46 лет. Он - доктор филологических наук, сотрудник Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН. Автор более 100 научных работ. Специализация Евгения Водолазкина – древнерусская литература, 15 лет он работал под руководством Дмитрия Лихачёва. Художественных произведений у него прежде не было, «Соловьёв и Ларионов» - его первый роман. И сразу он был номинирован на несколько литературных премий, в частности, вошёл в шорт-лист премии Андрея Белого (2009), а недавно стал финалистом Национальной премии «Большая книга» (2010).

И теперь мы приступаем непосредственно к обсуждению. Вначале мы, наверное, будем говорить об идейном и содержательном наполнении романа, а во второй части заседания остановимся на стилистических и языковых особенностях этого текста. Первое слово я предоставляю Вере Александровне Криушиной».

Вера Криушина, кандидат ист. наук, доцент ВятГГУ: «Добрый вечер, уважаемые друзья! Я рада новой встрече с вами, но хочу предупредить, что моё сегодняшнее выступление – это сплошная импровизация. Если год назад, когда я выступала на заседании, посвящённом Роману Сенчину, я готовилась очень основательно и показывала вам листок – он был весь исчеркан, исписан огромным количеством ключевых слов, от которых можно было бы оттолкнуться, говоря о романе, то сегодня я чувствую себя абсолютно не готовой. Для начала поделюсь знаете каким своим ощущением… Многие из вас были весной на обсуждении романа Бернхарда Шлинка «Чтец» и книги Бруно Беттельхейма «Просвещённое сердце», так вот в тот раз я прочитала роман скорее по необходимости. Была потребность – надо было выступать. И хотя у меня была возможность делать какие-то пометки на полях, черкать во время чтения… у меня этого желания почему-то тогда не возникло.

А вот этот текст я прочитала на одном дыхании, и мне он показался достойным конспектирования, достойным пометок на полях, и этих пометок на полях у меня оказалось очень много. У меня все страницы практически исчерканы. Мои записи не получили какого-то систематического оформления, потому что, как мне кажется, и текст систематическим, строго выверенным не выглядит и не является. Те, кто его прочитал, те помнят, какое огромное количество в нём того, что сам Водолазкин назвал вставными новеллами. Это огромное количество вставных новелл, человеческих судеб, которые оказались вплетены в пространство между двумя главными персонажами романа, вынесенными в заголовок, как мне кажется, и определяют его главный смысл.

Объясню, почему мне хотелось читать этот роман, держа карандаш в руке: подчёркивая, ставя галки, какие–то комментарии на полях оставляя… Честно скажу, что я заглядывала в интернет, чтобы почитать, что пишут о романе, но сегодня этими материалами пользоваться не буду. У меня отзывы в интернете вызвали один дурацкий вопрос. Может быть мне сегодня кто-то на этот вопрос даст ответ. Ключевая фраза повторяется из сайта в сайт, из отзыва в отзыв: это текст, написанный профессиональным филологом для профессиональных филологов. Я внутренне с этим не согласилась абсолютно, потому что главный персонаж этого текста живая, несмотря на то, что она обращена в прошлое и к мёртвым, история. Во всём её наполнении, как безличном, так и личностном.

У меня профессиональное образование историческое, но я много лет с историей не общалась напрямую. Мне было очень интересно это читать с точки зрения профессионального историка, потому что так, как описана нам биография, судьба – не только личностная, но и научная – молодого аспиранта Соловьёва, мне почему-то было понятно всё до последнего слова, всё узнаваемо. Мне абсолютно понятно, почему такое трепетное, пронзительное ощущение у него вызывает предметный мир, в пространство которого он попадает, оказавшись в Крыму, в Ялте. Он рассуждает о том, чем отличается работа кабинетного учёного от учёного, который попадает в реальное пространство событий, о которых он пишет. Помните, его замечательное рассуждение о том, что Крым ему всегда казался предельно охватным. И какое огромное количество неучтённых пространств на самом деле оказалось в Крыму… Вот это собственное, личностное, погружённое в пространство истории состояние, оно мне почему-то показалось очень близким.

С точки зрения переживания историка меня очень задело, показалось очень трогательным и абсолютно понятным наблюдение: как жаль, что ни в какие учебники истории не вошли автоматы с газированной водой. Они в какой-то определённый момент появились на улицах городов, сопровождали нас своими звуками, запахами, различными визуальными образами, а потом они так же незаметно исчезли. Я помню, что я написала рядышком с этим абзацем… Для меня это просто отозвалось моментально: в XIX веке та новая постановка задач историка, которая была связана, например, с именем Костомарова. Он в своё время писал, что историю по мёртвым летописям и запискам изучать нельзя. Её нужно изучать в живом быту, на примере живых людей, и этот быт фиксируется, в том числе, и в их предметном окружении, в тех текстах, что они оставили нам. Это живое, предметное, протяжённое, с цветом, запахом, иными любыми чувственными акцентами восприятия мира, которое особенно обострено у человека, погружающегося в прошлое время, меня это очень задело. Мне это близко, мне понятен этот трепет. И те, кто читали роман, вы помните, насколько это погружение в прошлое влияет на настоящее этого человека. Помните, такой спорный эпизод в Воронцовском дворце? У меня прочитала пара студентов этот роман, и это их очень смутило, несмотря на то, что они, казалось бы, люди в этом смысле молодые и продвинутые. Но вся сторона личной жизни героя их почему-то напрягла. Вот что здесь… Это выход за границы возможного и дозволенного спровоцирован стремлением человека на все 100 % ощутить, погрузиться, пережить это единственно возможное ощущение, которое как мне кажется составляет профессионализм историка в работе с временем.

В романе есть замечательная фраза, дословно не помню, о молодом человеке, который словно бы усыновляет прошлое. Он принимает его в свою душу настолько, что выглядит по отношению к нему опекуном, ответственным за правильное и верное понимание любого в нём момента. Я ещё раз повторю: главным героем для меня в этом романе оказался ни Соловьёв, ни Ларионов, а именно то пространство, которое их соединило. Пространство, время, прошлое, и сразу вспоминаем понятие хронотопа и т.д.

Ещё один момент меня очень в этом тексте затронул. Водолазкин настолько пошагово, настолько детально описал поиск человеком, профессионалом своей темы в жизни, настолько многогранно представил разные форматы этого поиска, объяснил и обрисовал, что добавить практически нечего... Я только один момент напомню вам из романа: герой Водолазкина не умеет плавать, и в связи с этим своим неумением, попадая на ялтинский пляж в руки опытной чеховской музейщицы, которая чудесным образом оказывается связана с главным персонажем его научного поиска, он вспоминает, почему он не выбрал тему, связанную с морем. Потому что он настолько был в море влюблён, что при ближайшем рассмотрении боялся разочароваться: в этом объекте, в этой стихии, в этом способе существования. Мне это напомнило философов-стоиков. Профессионал должен уметь немножечко абстрагироваться от проблемы, отстраняться. Хирург, делающий операцию и дающий волю эмоциям, рискует совершить ошибку. Поэтому, выбирая тему, это абсолютное, страстное, глубокое влюблённое состояние в неё, тоже оказывается опасным. Я боюсь высказывать какие-то оценочные вещи, но мне показалось это тоже очень тонким и интересным наблюдением.

Ещё один момент. Весь роман, вы помните, пронизывает такая полярная пара – жизнь и смерть. Забегая вперёд, скажу, что когда я перечитывала роман, я поняла, что мне совсем не хочется ставить в земной плоскости вопрос – «почему генерал остался жив?». То есть, в попытке найти ответ на этот вопрос в сфере реальных политических противостояний, взаимодействий между людьми. Мне кажется, что ответ на этот вопрос коренится в сфере скорее мистической, нежели исторической. И знаете, почему мне так кажется? Помните, сквозной нитью в романе проходит противостояние Жлобы, этого полукавалериста, полуавиатора… причём плоть исторического повествования даже через этот образ Водолазкиным уловлена очень тонко. Я не буду дословно цитировать, но помните эпизод в самом начале, где рассказывается история этого авиатора и его непростых отношений с остальными учениками авиационной школы? Вы знаете, по жанру мне это вкрапление напомнило исторический анекдот. Никакая эпоха в истории не свободна от подобного рода иронических, может быть, где-то понижающих эмоциональный смысл накал событий, в истории имеющих место быть. В любом времени мы, историки, подобное найдём. И эти истории человеческие они краску вот такую живую в прожитое, и нами, может быть, где-то пафосно воспринимаемое время, добавляют.

Я анекдот вспомнила по ходу. Помните окончательное противостояние Ларионова и Жлобы…. Оно сопровождается своего рода небесными знамениями – небесное электричество блеснуло на сабле у генерала. Его решающий военный шаг получил отклик в небесных сферах. А Жлоба представлен нам в том же эпизоде, как удирающий на аэроплане, вернее, сначала кажется, что удирает, а потом оказывается, что он ищет смерти. Но он настолько нелеп в этом поиске, что в него даже никто не стреляет. Он просит у жизни возможности умереть, но жизнь ему этого шанса не даёт. Он смешон. Там есть такое сравнение: он на аэроплане сидел, как продавец за прилавком. Военное противостояние описано вот с такой понижающей, эмоционально-пародийной, иронической интонацией! На действия Ларионова откликается небо, над Жлобой иронизирует даже земля.

Или вспомним противостояние Ларионова и его сына Филиппа. Там такое замечательное сравнение: «Филипп был словно восковая кукла». Он был настолько неинтересен даже собственному отцу, являя собой его бледную тень…

И вот эти три пары: Ларионов-Жлоба, Ларионов-Филипп и Жизнь-Смерть. Я помните с чего начала? Что искать ответ на вопрос «почему остался жив генерал Ларионов?» надо не в сфере земной политики, а в сфере мистической. И эта мистическая сфера для меня здесь откровенно реализована в том, с каким человеком нас столкнул автор романа. Это человек, основное качество которого, то ли энергическая, то ли энергетическая сила. Небесное электричество от чего? От той силы, которая на земле.

Не знаю, оправдано ли следующее сравнение, но оно меня очень поразило: помните прогулку Ларионова по Ялте, когда он, подходя к автомату с газированной водой, видит осу? Он эту осу накрывает стеклянным стаканом и наблюдает за её поведением. Оса делает несколько кругов в этом стакане, который для неё – плен и, может быть, даже смерть. Поднимается вверх, потом падает, потом стакан поднимается, и оса медленно и достойно (какой эпитет по отношению к насекомому!) улетает. Может быть, Водолазкин бы на меня обиделся, что я поведение его героя сравнила с поведением осы в стеклянном плену… Но эта несуетность, это умение в любой ситуации сохранить внутреннее достоинство, в ситуации нахождения вот под этой стеклянной - идеологической, политической, любой другой крышкой. Сохранить внутреннюю энергетическую силу, перед которой любая политическая репрессивная сторона теряется.

Помните, как ведут тебя те, кто претендовал на жилплощадь генерала Ларионова? Сколько их сменилось, и каждый в своей суете, а он остаётся прежним, потому что в нём есть эта несуетность и достоинство. Меня совершенно потрясли в финале романа сцены, которые связаны с восприятием генералом своих солдат. Замерзающих, умирающих, которые готовы вернуться в состояние эмбриона, в которых нет ни малейшего желания жить. Единственное, чего они хотят – покоя, и потому умирают. И вот эта внутренняя, спокойная, убеждённая сила жизни, на мой взгляд, это та мистическая сила, которая его сохранила во всех перипетиях и поворотах политических судеб. У меня есть аргумент в пользу этого моего взгляда. Роман исключительно многонаселён персонажами, на каждом здесь не остановишься… Но я хочу вспомнить ещё профессора Никольского. Каким он предстаёт перед нами в начале романа? Научный руководитель Соловьева, он – человек с абсолютно своим взглядом и на историю, и на учеников, и на задачу учёного. Помните, как он отзывается о грядущей конференции? Что все там будут фантазировать, и ничего общего это с историей иметь не будет. По мне – так это самые язвительные страницы романа. Я посмотрела как бы со стороны на эту сторону человеческой деятельности, к которой тоже имею отношение.

А эти замечательные фантазии грузинского профессора со словом «окоп» и его реплика на замечание из президиума: «Хорошо, я обязательно уточню, как это слово пишется»… то есть выстраивается целая научная гипотеза, концепция, которая базируется изначально на ошибке. А насколько блистательно он там иронизирует над феноменологией юродства в поведении генерала? Словосочетание казалось бы естественное, научное, грамотное – «феноменология юродства». Но феномен этот так вывернут наизнанку, что он выглядит в буквальном смысле слова пародийно. Здесь приводится огромное количество сносок, упоминаются научные работы, которые имеют место быть, они существуют… но в том и специфика этого текста, что автор в нём смешивает подлинность и ложь, которые неизбежно смешиваются в нашем восприятии истории. Эта вывернутость наизнанку любых, даже самых серьёзных и глубоких смыслов, исключительно пародийно выглядит в истории этой конференции.

Но я вернусь к профессору Никольскому. Полярность – помните, я говорила… жизнь-смерть, почему оказывается возможным для человека одолеть смерть при том, что он постоянно с ней сталкивается? Помните, эти замечательные его опыты, описание того, как выглядит умирающее, разлагающееся тело… человек, который многажды видел смерть человека на войне, видел человеческие трупы в разных состояниях, он реально может это описать с точностью до деталей. А ситуация с фотографированием в гробу? Человек огромное количество раз вызывает смерть, он идёт в бой во главе своего воинского соединения, и этот вызов смерти, вызов, который бросает жизнь – единственный способ её, смерть, победить. Для меня профессор Никольский – очень симпатичный персонаж, хотя понятно, что он не главный герой в данном случае. Но вспомните, как меняется его образ от начала романа к финалу. И последняя встреча Соловьёва с Никольским мне почему-то напомнила текст Сэлинджера «Над пропастью во ржи», где Холден – я сейчас в дурном смысле провожу параллели, как на той самой конференции! – наблюдал своего учителя истории и видел его определённую беспомощность. Вот это движение человека от мощи его интеллекта к беспомощности чисто физической – очень печальная для меня была тема.

Я хочу процитировать. Эпизод, который, казалось бы, прямого отношения к истории генерала Ларионова вообще не имеющий: пятый курс, Соловьёв пишет дипломную работу о роли латышских стрелков в Октябрьском перевороте, о потере независимости Латвии в 1939 году, возмущённое письмо рижских ветеранов, на которое отвечает не ученик, а учитель. И, посмотрите, какая аргументация: «Проф. Никольский… счёл необходимым вступиться за своего ученика, опубликовал свой Ответ рижским ветеранам. Начал он с теоретического введения, в котором обосновывал важность в истории нравственного фактора. По мнению исследователя, нравственная ущербность лишала государства энергии, необходимой для их благополучного существования. Профессор показывал, как она опустошала их изнутри и превращала в пустую оболочку, сминаемую первым же ветром». Честно скажу, для меня – это главная фраза романа, потому что она объясняет всё остальное. Человек здесь есть отражение истории, конкретное воплощение либо её силы, либо её бессилия. Государство падает, сминаемое первым же ветром, если оно лишено внутренней нравственной энергии. И вместе с тем, верный своей теории об отсутствии исчерпывающих научных истин, профессор и в этом сомневается, и это право учёного, но это то отражение истории в человеке и человека в истории, которое, на мой взгляд, в генерале Ларионове есть.

И ещё один момент, последний, наверное…Что мне понравилось в романе помимо этой его исходной идеи? Водолазкин устами своих героев даёт своё определение истории, своё определение задач истории. Вы знаете, грустно звучит определение истории, как имеющей дело только с мёртвыми и от того неизбежно пессимистичной. Может быть, я что-то не поняла, но мне кажется, что автор не зря это подчеркнул… Помните, когда герой потерял Лизу, когда для него всё окончательно свелось в одну точку – точку отсчёта, что она и есть та самая внучка…Всё сходится как будто, он вспоминает, что её отчество Филипповна, он понимает прекрасно, что прикосновение к ней было в той же мере прикосновением к персонажу, как это было в Воронцовском дворце и т.д., только оно ещё было неосознанное… И когда ему передают недостающие страницы воспоминаний, для него принципиально важным оказывается не то, какое содержание на этих страницах окажется, а то, что эти листы держала в руках Лиза. Я здесь услышала, может быть, в какой-то мере определённый приговор ремеслу историка. Потому что получается, что жизнь в прошлом, жизнь с мёртвыми в личной судьбе Соловьёва на уровне эмоционального переживания проиграла. Она уступила место живому человеку, соприкосновению с ним, возможности и желанию обрести и найти его вновь.

Что ещё мне очень понравилось… Удивительные сплетения разного рода в романе: Водолазкин фантазирует, хулиганит, сочиняет… Делает он это с замечательным юмором, я очень много смеялась, читая роман, хотя многие эпизоды, вызвавшие этот смех по внутреннему содержанию не так уж и смешны. Автор удивительным образом, как мне кажется, сочленил фактическую сторону истории… Помните, какое огромное количество в романе дат, цифр, уточняющих сведений о численности воинских соединений. Вот эта великая точность, которая составляет суть исторического исследования, она оказывается недостаточной для понимания смысла истории. Вспоминается в связи с этим беседа Ларионова с аптекарем, который говорит о сердце, крови, о процентном содержании того или иного в организме человека, а Ларионов ему отвечает, что эти проценты и количество крови в организме не определяют сущность и тайну жизни как таковой. Это нельзя ни измерить, ни вычислить, ни объяснить. Вот эта фиксация удивительного таинства истории, которая, с одной стороны, может быть описана в рамках исторического дискурса на языке фактов и цифр, а, с другой стороны, не может быть постигнута в полной мере. Вот эта мысль мне показалось очень дорогой в этом тексте.

Замечателен ещё вот какой момент. Когда автор описывает Жлобу, он несколько раз в тексте повторяет один и тот же абзац. Вы не обратили на это внимание?»

Кто-то: «Типографская ошибка…»

(Смех)

Вера Криушина: «Да, первая мысль, которая у меня была – это ошибка. А вторая мысль опровергла первую (смеётся). Ведь это не единственный повтор. Одна и та же фраза, одна и та же реплика повторяется дважды. Я склонна всё-таки думать, что это не ошибка, хотя бы по одной простой причине: Соловьёв дважды читает свой доклад. Помните? И потом, участие в конференции с таким масштабно- претенциозным названием «Генерал Ларионов как текст» для молодого учёного должно быть как минимум волнующим моментом… Но он признаётся, что после того, как он в первый раз прочитал доклад перед живыми свидетелями, перед теми, кто знал, кто реально соприкасался, говорил, переживал, ощущал– это и княжна Мещерская, и Шульгин – так вот, во второй раз уже, может быть, как раз другой полюс обозначился… Для меня так и остался загадкой смысл этих повторов. Это перекличка жизни, это те параллели, которые автор так резко и достаточно агрессивно высмеял в рассказе о докладе Кваши на конференции всё о той же феноменологии юродства.

Вообще в тексте огромное количество перевёртышей. Вот я сейчас смотрю на страничку и вижу: «райская прохлада – сказал, представляя, что лежит в могиле». Вот эта вывернутость наизнанку, которая самоё серьёзное вдруг оборачивает какой-то другой стороной… Эта абсолютная бесконечность жизни… смерть определить можно, жизнь определить нельзя. Помните его ощущения хаоса, валунов в купальне Алупкинского дворца, которая так и называется – «Большой хаос»? Тоже ведь неслучайная картинка, наверное, нам предложена автором. Хаос, бесконечность, многообразие, невмещаемость ни в цифры, ни в факты, ни в логику… и в этом жизнь бесконечна, а смерть – определённа и конечна».

(Аплодисменты)

Ирина Крохова: «Спасибо, Вера Александровна. Очень интересно было Вас слушать. Я сама, когда читала, многое из того, о чём Вы сейчас говорили, не уловила, не поняла. И я согласна с Вами, что нравственное начало – это самая главная мысль романа. Сейчас я передаю слово Татьяне Семёновне, она дополнит и расскажет о своём ощущении от текста, а далее – все желающие могут высказаться».

Татьяна Александрова, инженер-химик: «После такого выступления я пересмотрела план своего выступления. Я пойду с конца, потому что многое из того, что я хотела сказать вначале, уже было произнесено Верой Александровной и смысла в этом нет – я пойду по тем же следам. Я очень рада и счастлива, что какие-то вещи я поняла так же. Прежде всего, книга мне эта очень понравилась. Чем она показалась мне необычной? В последнее время меня очень интересовало и занимало такое понятие как женская проза и мужская проза. Мне хотелось для себя понять, что такое хорошая женская проза – именно в своей женскости, и что такое хорошая мужская проза. Я считаю, что роман Водолазкина – это идеальный образец замечательной мужской прозы. Чем для меня определяется мужественность этой конструкции, которую строит автор? Прежде всего, она безупречно логична, она очень точно создаёт конструкцию сюжетную, образную, и в этой логичности есть удивительным образом место для совершенно разных не только толкований, но и эмоциональных подходов. Я понимаю, что это делает человек, который по своей профессиональной научной деятельности умеет как спорить, так и уходить от споров. Тем более, что он пишет о такой серьёзной, горькой и страшной вещи, как противостояние красных и белых, которые по идее принадлежат к одному биологическому виду – человек, и к одной нации – русской, и это ужасное горе. Как бы ни был смешон Жлоба, он, так же как и генерал Ларионов, плоть от плоти этой страны, такой же представитель русского характера.

Фраза «райская прохлада», которую упомянула Вера Александровна, недавно прозвучала в другом ключе. Прохлада… эмоциональная прохлада – это для меня как раз признак мужской прозы. Автор не давит на нас своими чувствами, его чувства – это только его чувства, они так же глубоко спрятаны, как чувства генерала Ларионова и даже чувства историка Соловьёва, хотя он молод, и они у него более на поверхности, они более зримы. Я представляю, что может почувствовать сторонник противоположного взгляда на русскую историю, прочитав эту книгу. Он не будет оскорблён, он не будет подавлен, он может с чем-то не согласиться, но это не будет катастрофично, потому что он для себя в любом случае много в этом романе найдёт интересного и трогательного. Это огромная заслуга автора. У нас уже столько написано про священное белое воинство и ужасных красных дьяволов и наоборот, что ей-богу, уже надоело. Хватит. Здесь с научной красотой, прохладой, логичностью и мудростью создано здание для всех. Вот это первое, что мне понравилось в романе.

Второе. Поскольку я по профессии своей химик-исследователь, я, конечно, получила трудно с чем сравнимое удовольствие от самой ткани этой книги, от способа передачи информации. Все эти ссылки, сноски, вставки и таблицы меня так порадовали, так согрели мне сердце, потому что они дали мне простор для возможности посмотреть с одной стороны, и с другой стороны на излагаемые события.

Третье, что мне показалось забавным и интересным. Как-то раз, уже не помню в каком сезоне – прошлом или позапрошлом, у нас в клубе возникла дискуссия по поводу литературы лёгкой и литературы серьёзной. Я считаю, например, что сделать своё произведение лёгким для читателя – это фактор вежливости писателя. Изложить так, чтобы было интересно. Вот в этом романе, если не задаваться поиском глубинного смысла, можно прочитать его поверхностно, как, например, типичный акунинский роман. А что? У нас есть мужественный герой, у нас есть поиск, какие-то перипетии с этим связанные, у нас даже есть любовная линия, которая выстраивается так, что герой получает надежду на счастье. Всё хорошо! На поверхности – это Акунин. Чуть-чуть глубже – там есть слой Зощенко. Коммунальная квартира, кадеты, научный мир - если чуть-чуть внимательнее на них посмотреть, там уже Булгаков. И это не аллюзии какие-то, а просто способ многомерного освоения жизни, он вызывает чрезвычайное уважение.

И самое главное, для чего собственно я эту книгу прочитала. То, что мне было её читать приятно, то, что её может читать любой другой человек – это всё хорошо. Но что именно в этой книге нашла я? Самую главную мысль, которую я для себя выцарапала из этого романа и с которой я ношусь уже несколько месяцев, буквально как курица с яйцом, потому что она радует меня безмерно. Меня очень коробила, царапала фраза из знаменитого фильма С. Говорухина «Россия, которую мы потеряли». Да, мы действительно очень многое потеряли, и потеряли невозвратно. Ну что толку сокрушаться о том, что потеряно? В конце концов, я могу прочитать о героях прошлого и понять, что, увы, таких людей сейчас нет, расстроиться по этому поводу, почувствовать частично и свою вину – вот их нет, а я есть. И я – не их потомок, а совсем наоборот.

Для меня самым главным в этом романе явилось слово преемственность. Таких людей как Ларионов, я не застала… Ну и не застала! А такие люди как Соловьёв – это преемники, как бы они не выглядели жалко вначале. В конце концов, Ларионов – исключительная личность, это уникальный герой. Автор придаёт ему черты эпичности, например, очень трогательный момент – он делает его неспособным на нарушение правил. Для меня это совершенное новьё, потому что в нашей литературе и в нашей культурной традиции в последние 100 лет – «пусть сильнее грянет буря!». Нарушение закона – это круто! Нарушение правил – это путь в герои, а соблюдение правил – это обывательство, это серость, это скука. Но в данном случае человек становится героем, соблюдая правила. Да, это удивительно! Сейчас такое редко где можно встретить. Кругом все добиваются успеха вопреки. А Ларионов – не таков. Но всё-таки Соловьёв – он мне знаком, он мне родной, и он родной и знакомый многим из нас. Это человек, который верен своей любви к истории, к своей деятельности, которая не даст ему никогда стать хозяином жизни.

У него преемственность ещё и в другом проявляется: его мама стояла с флажком, погибла на посту… Он – сын Станционного смотрителя. Это тоже, я считаю, образ, говорящий о том, что это своего рода дворянство, связь между верными из прошлого и настоящего, и в будущее идущими. Ну, потеряли мы что-то, но ведь что-то и осталось. Что-то осталось, и я рада, что эта часть романа, связанная с образом Соловьёва, она реалистична. Такие люди есть, и я их знаю, я их уважаю. Я уверена, что даже среди нас они здесь есть, по крайней мере, один историк замечательный рядом со мной сидит. И он верен так, что даже несмотря на плохое самочувствие настроил нашу сегодняшнюю встречу на замечательную ноту. Я считаю, что это тоже маленький подвиг. Вся наша жизнь состоит из поступков. И это тоже поступок. Спасибо большое».

(Аплодисменты)

Вера Криушина:«Можно пару слов сказать? Образ станционного смотрителя, который здесь прозвучал, я просто второпях об этом забыла сказать… Посмотрите, он едет из Петербурга в Крым, далеко, а в итоге оказывается - всё рядом, там, где дом. Это возвращение туда, на 715 километр… этот 715 километр – какая-то маленькая точка в безлюдном пространстве нашей огромной России, и оказывается – всё там! Откуда уехал – туда вернулся! Эта преемственность, она, наверное, тоже в этом образе есть. И я согласна, что нам уже хватит того, что нас разделяет, мы уже много вкусили и художественных и антихудожественных текстов, которые разводили полюса. Я поняла, что у меня самое важное – близко тут. Помните такой эпизод: генерал построил своё войско и закурил? «Это такой вопрос – сказал генерал, - который я не желаю решать за вас. Кто хочет – пусть сдаётся». Как командующий, тот, кто над – он имел право приказать, но он этого не делает. Каждому даёт право на свой собственный выбор, несмотря на место в иерархии. И опять же, может мне эта параллель кажется, я цитирую: «Такая была странная война русских с русскими, когда солдаты, взятые в плен, на следующий же день сражались за противоположную сторону. И делали это так беззаветно, как прежде». И то, и другое – всё русский человек. Я на полях себе написала «так же беззаветно: гражданская война и самая что ни на есть бытовая жизнь». Помните обворованную Нину Фёдоровну Акинфееву, которую реально обворовали семья Козаченко и семья Колпаковых? И что ей оставалось делать? Она продолжала жить в одном с ними пространстве, неся это своё внутреннее достоинство и уверенность, которых ей хватило на то, чтобы сказать одну фразу на конференции: «Он врёт». И всё. И дальше встать как колонна. Вот эта беззаветность: не меняюсь, остаюсь верным себе.

И последнее, по поводу того, что есть преемственность. Я поняла, что у меня тоже есть своя версия ответа на вопрос о преемственности. Не я изобрела этот замечательный афоризм, я хочу сейчас на него сослаться. Не так давно вышла книга-альбом нашей замечательной вятской художницы, графика Веры Ушаковой, супруги Виктора Харлова. В этом альбоме есть список её жизненных афоризмов, то есть тех, которые она вывела для себя как некое жизненное правило. Одна фраза меня просто до глубины души потрясла: «Подражать времени не стоит. Мы и так приписаны к нему. И сейчас, и после смерти». Вот это «подражать времени не стоит» - где-то, может быть, отдаваться его потоку. Я это знаете в связи с чем вспомнила? Вы сейчас, наверное, улыбнётесь: «…юг Соловьёву определённо нравился, но он был сдержанным молодым человеком. Он не посетил ни одного ресторана и не приобрёл ни одного светящегося браслета, что было так принято в туристической среде». То есть, не поддаться потоку, иметь своё лицо, что в том времени, в 30-е, что сейчас. У меня всё».

Ирина Крохова: «Спасибо. Кто ещё хотел бы высказаться?»

Татьяна Иванцева, доктор филос. наук, профессор ВятГУ: «Я с большим интересом слушала тех, кто выступал и практически со всем согласна. Попытаюсь немного дополнить уже сказанное, а начать я хотела с того, что когда-то Белла Ахмадулина, выдвигая свои литературные критерии, сказала, что есть литература и есть беллетристика. И мне бы хотелось сегодня повторить эту мысль, несмотря на очень бросающуюся в глаза беллетристичность текста, это лёгкое дыхание, с которым читается роман – я точно так же очень много смеялась, когда читала эту книгу, - это всё-таки литература. И литература, в первую очередь, потому, что я бы тоже определила ещё одной цитатой: эта книжка стала для меня «садом расходящихся тропок». То есть, вот когда ты берёшь какую-то тему и начинаешь о ней думать, и она цепляется одна за другой, темы эти переплетаются, и создаётся та самая цветущая сложность. Я тоже читала отзывы в интернете, где говорилось, что роман написан филологом и для филологов, и сначала я возмутилась, а потом подумала: это ведь хорошо! Выходит столько беллетристики, столько литературы, которую хочется закрыть на третьей странице, то почему бы нам не порадоваться такой книжке, в которой нужно проявить свою эрудицию, после которой хочется заглянуть ещё куда-то, которая действительно создаёт переливание смысла из одного в другой, не пустопорожнее переливание, а когда один смысл дополняется другим, усиливается и обогащает сам процесс чтения.

Поскольку я внимательно читала книжку ещё летом, и она мне понравилась настолько, что я, несмотря на жуткий запрет себе не покупать больше художественной литературы, ибо книжки дома уже некуда ставить, всё-таки я заказала и купила этот роман. Потому что я точно знаю, что мне захочется вернуться к этой книге, я буду рекомендовать её всем, кому могу, своим знакомым, своим ученикам.

Из множества смыслов, которые присутствуют в этой книге, я очень коротко остановлюсь только на том, что хотелось бы подчеркнуть в первую очередь. Конечно, эта книжка не такая мощная, как «Фауст» Гёте, но она появилась в очень нужное время, в очень нужном месте. И в этом её большой культурный, и воспитательный, и просветительский заряд. Почему я так думаю, какие проблемы мне кажутся актуальными в этой книге? Во-первых, мне нравится подзаголовок романа, который автор придумал, определив тем самым жанр – это роман-исследование. Если планируемая нами и пока всё ещё несостоявшаяся встреча с Балдиным состоится, и мы прочитаем его новую книгу «Московские праздные дни», то увидим, что она тоже такого жанра, который трудно определить. Я бы сказала, что роман-исследование – это выражение тех новых тенденций, которые пока ещё не явно, но уже присутствуют в культуре. А именно: синтетических тенденций, в том смысле, что есть время разбрасывать камни, а сегодняшнее время становится всё более ориентированным на то, чтобы собирать камни. Когда камни, извините, идут навстречу друг другу. И когда научное исследование и художественный вымысел начинают переплетаться настолько сильно, что это тот самый жанр, и та новая ситуация, в том числе и в методологии научного знания и в осознании, что литературный текст существует не только на потребу, не только на отражение жизни, которая вся нацелена на зарабатывание денег или на то, как понравиться другому человеку. Этот новый союз художественного и научного даёт совершенно новый уровень текста, и поэтому я немножко не согласна с Верой Александровной, когда она говорила о мистическом. Потому что мне кажется всё-таки, что здесь речь идёт не столько о мистическом, сколько всё-таки о духовном. Сила воли и сила духа…»

Вера Криушина: «Я об этом и говорила, может быть, только не точно выразилась…»

Татьяна Иванцева: «…почему мне показалось, что это и мой текст тоже. Потому что, для меня также один из главных персонажей романа – профессор Никольский. Когда он говорит, что он закуривает «Беломор», а к «Беломору» он пристрастился на строительстве одноимённого канала, то нам не нужно пояснять больше ничего. Как бы сразу расставляются все точки, и мы как рыбак рыбака, как, простите, образованные люди, понимаем всё без дополнительных слов.

В этом романе, мне кажется, есть ещё одна очень важная проблема. Сегодня на авансцену истории выходит проблема времени. И в этой книжке время тоже становиться героем романа. Оно не явно присутствует, роман-исследование – это показывание изнутри вообще что такое проблема времени как таковая. Это одна из самых сверхсложных проблем, с которыми сталкивается человек. В своё время ещё Августин Аврелий сказал об этом совершенно замечательно: пока меня не спрашивают что такое время, я понимаю, что это такое, но попросите меня дать определение времени, и всё утечёт между пальцев. Концептуализировать время, понять, что такое время, попыталась история, наука история.

Сегодня уже говорилось, что история – это наука о мёртвых, и об этом говорит и Соловьёв. Он сделал Ларионова предметом своего исследования, потому что генерал был абсолютно мёртв и, следовательно, стал законным объектом исследования. Но опять же – это чисто внешне… По тому как он относится к Ларионову, по тому, каков сам Соловьёв, мы понимаем, что всё-таки Ларионов для него живой. Эта жизнь во времени, эта попытка… помните, как у Арсения Тарковского: «…на свете смерти нет: бессмертны все. Бессмертно всё…» и дальше - «Живите в доме - и не рухнет дом. Я вызову любое из столетий, войду в него и дом построю в нем…». То есть любое столетие будет с вами заодно. Мы можем быть современниками любых исторических персонажей. Профессор Никольский в своём сне формулирует, что такое история: история дело второстепенное, это как рамка, в которой существует человек, это портрет, это форма разворачивания человека во времени. И поэтому Ларионов такой же портрет Соловьёва, как Соловьёв – портрет Ларионова.

Водолазкин не говорит нам: время – это то-то и то-то, он изнутри показывает, что такое время. Точно также, как у Ницше наука весёлая, у Водолазкина в этом романе дана весёлая история. Он пишет весёлую историю, и потому у профессора Никольского есть пародийный двойник – это Амели Дюпон, которую автор описывает безумно смешно. Водолазкин, конечно, смеётся над «Ларионовым как текстом», иронизирует над тем, как историки могут страстно спорить о том, что в 136-м Таганрогском полку 34-й пехотной дивизии числилось не 483 солдата, а 469. Это просто страсть! И она комична, и в то же самое время извинительна, и к тому же она делает персонажей очень объёмными.

В наше время в постмодернизм не кинул камень только ленивый, но Водолазкин пишет постмодернистский роман. В том плане, что не постмодернистский, а о постмодерне, об этом новом времени… Здесь две важные мысли я для себя отметила, я процитирую, и будет понятно, что я имею ввиду: «в этом смысле художественный вымысел романа «Аэлита» отвечал действительности 20-х годов в большей степени, чем объективная реальность 90-х. На пороге своей квартиры Соловьёв пришёл к выводу о том, что если вынести за скобку время, граница между вымыслом и реальностью исчезает. Он вытер ноги о коврик и захлопнул за собой дверь». Вот в этой фразе очень важной мне кажется мысль о том, что для современной истории, методологий истории главная проблема – осмысление того, что такое исторический факт. Мастерство историка… в чём оно заключается? Вот есть объективная реальность 20-х годов, и «мёртвый» историк будет прописывать нам мёртвую объективную реальность 20-х годов. А когда мы прочитаем роман «Аэлита» - художественный вымысел, и, тем не менее, он скажет о надеждах, настроениях 20-х годов нам гораздо больше.

У Балдина, кто читал, тоже есть такая мысль, что для нас 1812 год – это не 1812 год, эти события мы воспринимаем через призму Толстого, через его роман «Война и мир». Поэтому художественный вымысел и переплетение фантазии художника и фантазии историка – они оказываются на одной плоскости. Здесь опять же возникает вопрос: до какой степени мы можем интерпретировать историю, где эта грань? Это очень важная мысль, мне кажется… О новой истории, которую нужно не переписывать, а переосмысливать. Что такое история? Книжка Водолазкина и про это тоже.

И последняя мысль. Для меня тоже очень важный, ключевой во многом момент в романе – это сон профессора Никольского, в котором он пишет свою научную статью, и где он рассуждает, и мы видим здесь явный камень в огород… такой парафраз с Гумилёвым и со Шпенглером: умирают цивилизации, умирает история или она длится как всемирная история? И он говорит о том, что для оценки всемирных историй, степени их прогрессивности и т.д. он допускал только один единственный критерий – нравственный. Я с этим полностью согласна. Поэтому книга Водолазкина абсолютно актуальна, абсолютно нужная, абсолютно востребована. У меня всё».

(Аплодисменты)

Ирина Крохова: «Спасибо. Очень интересные мысли сейчас прозвучали…Я хотела бы ещё обратить ваше внимание на обложку книги. Это рисунок Михаила Шемякина. Он вообще очень редко выступает в роли иллюстратора книг… Вот вам генерал Ларионов и историк Соловьёв. Они связаны друг с другом колючей проволокой… Сегодня уже не раз об этом говорили, вот здесь зримо проиллюстрирована эта неразрывная связь, преемственность… один влияет на другого. Занимаясь Ларионовым, Соловьёв начинает меняться, он приходит к каким-то простым, но очень важным жизненным истинам.

Я знаю, что у нас здесь есть люди, которые несколько иначе оценивают этот роман. Давайте послушаем их. Вот у нас здесь сидят историки…».

Владимир Коршунков, кандидат ист. наук, доцент ВятГГУ: «Так может историков настоящих послушаем…»

Ирина Крохова: «А Вы у нас кто? Разве не настоящий историк?»

Владимир Коршунков: «Я всего лишь кандидат исторических наук…»

(Смех в зале)

Ирина Крохова: «Ничего-ничего! Нас вполне это устроит!»

Владимир Коршунков: «Я роман читал всего 3 часа, у меня не было времени, да и особого желания, честно говоря. Я пришёл сюда, потому что мне интересно послушать других людей. И вот я послушал. Правда, сегодня здесь звучали умные мысли…разные мысли… Ну… как бы это сказать вам поделикатнее… много пафоса. Потому что книжка-то в общем – юмористическая. Я со всем согласен, что здесь прозвучало, всё это правильно, но степень пафоса и глубины, которую вы там обнаруживаете… По-моему, они излишни. Примеры, которые тут приводятся… Ну да, вот нравственные герои… или историки должны тоже… или Амели с усами – да это смешно… Я согласен-согласен! Но понимаете, мне в ответ на это хочется сказать: «Ну и что?». Всё, о чём вы говорили, там есть, но это не делает роман Водолазкина событием литературным. Всё-таки это не Набоков, и даже не какой-нибудь там Достоевский, который пишет гораздо хуже Набокова, конечно. То есть, мысли там какие-то есть, но они достаточно очевидны все: красные и белые… да, давно уже пора перестать… да, мы перестали… Никаких особых открытий. Ну, юмор, конечно… но он не такой, чтобы смеяться наедине с книгой… Вот я не знаю… Вы, наверное, преувеличиваете?»

Вера Криушина: «Нет, нисколько!»

Владимир Коршунков: «Жаль…»

(Смех в зале)

Вера Криушина: «Я разочаровала вас, но я, правда, улыбалась…»

Владимир Коршунков: «Ну, зато мне было очень интересно Вас слушать! Улыбки… да, может быть, но это не смех! Зощенко смешнее, Булгаков где-то интереснее и тоже смешнее...»

Вера Криушина: «Но мы же не выстраиваем их в иерархию…»

Владимир Коршунков: «Конечно! Но я не об этом. Я говорю о том, что Водолазкин – один из многих. Он, конечно, не для филологов только, он и для широкой публики. В принципе, вот берём любой «толстый» журнал современный (кроме неприличных, я говорю о хороших журналах), и, знаете, найдём в каждом номере два таких же текста. Качественная проза: прочитал, подумал, забыл, закрыл, открыл новую. Вот так как-то… Где глубины-то? Кто-нибудь может мне сказать: почему это понравилось? Что это – хорошо, что мысли там какие-то есть, что он филолог умный, герои там интересные… Это я всё понимаю, я с этим согласен. А что там такого, что может действительно понравиться? Вот знаете, когда вы другу по телефону: «Вот! Я сегодня прочёл …» А он тебе скажет: «Да ну, чего... надоело уже…» А ты ему: «А вот там…». И он спросит: «А что там?». Пусть кто-нибудь скажет – что там?»

Галина Макарова, библиотекарь: «Можно маленькую реплику? Когда вы читаете хорошее стихотворение, настоящую поэзию, в которой нет никаких, может быть, новых мыслей, но есть что-то, что между строк, есть что-то в стиле, в форме, в чувствах, в эмоциях… И когда вы охвачены вот этой поэзией, как вы скажете своему другу: «Прочитай, там вот что есть…» Это нельзя рассказать! Для этого нужно только читать и чувствовать самому. И вот в этой книге для меня, как нигде, справедливо такое суждение, которое мне очень нравится, и которое я всегда применяю, когда имею дело с настоящим произведением искусства: в искусстве форма есть содержание. Можно, наверное, проанализировать, но что-то остаётся между строк.

И эта книга для меня, прежде всего, это игра. Это игра автора со своими читателями. Я вовлечена в эту игру, я получаю от неё удовольствие, я веселюсь вместе с ним, я придумываю свои, другие финалы. Например, когда я прочитала почти на серьёзе этот роман, для меня всё время вот этот вопрос возникал: почему Ларионов выжил? Вроде бы таких примеров-то не было, чтобы до таких лет дожил человек такого масштаба. И потом, когда я перечитала ещё и ещё раз роман, лично я для себя решила, что в финальной сцене Ларионов погиб. Он не мог выжить. Он погиб, и это опять же игра автора со своим читателем! Он играет в такую игру, но мы-то понимаем, что он был расстрелян. Ну, кто-то понимает так, кто-то по-другому… тут свобода! Понимаете?! Свобода для читателя, наслаждение, игра… Вот для меня – так».

(Аплодисменты)

Вера Криушина: «Можно я отвечу Владимиру Анатольевичу над чем я смеялась? Таких эпизодов, правда, было много. Вот, к примеру, здесь мне было откровенно весело: «В один прекрасный день в букинистический зашёл Г.В. Урсуляк и, увидев на полке Каменную ногу, прочёл на ней собственноручную дарственную надпись. Директор и поэт Г.В. Урсуляк купил свою книгу и вновь подарил её Нине Фёдоровне со словами, что у каждого человека должно быть то, что не продаётся. Вообще говоря, в его поэтической практике это был не первый случай: время от времени он выкупал у букинистов некогда подписанные им книги и дарил их нерадивым владельцам с пометкой Повторно».

(Смех в зале)

По-моему, замечательно!»

Владимир Коршунков: «Вы не смеялись, Вы улыбались! Но это, правда, замечательный отрывок. Там таких мало».

Вера Криушина: «Почему? Вот прямо на этой же странице: «Колпаков почувствовал себя загнанным в угол и напился до беспамятства. Каково же было его изумление, когда наутро его разбудил сам Пётр Терентьев с бокалом пива в руке. Глядя на радужный синяк вокруг глаза соседа, Колпаков, возможно, счёл его пришельцем». Ну, не знаю… меня это заставляет улыбнуться. Я не скажу, что это семейное видео, но что-то очень знакомое… Мне кажется, что мы радуемся тогда, когда мы чувствуем что-то изнутри и, вдруг, читая, встречаем это. Естественная эмоция человека – этому обрадоваться. Я могу ещё сказать, чему я обрадовалась, читая Водолазкина. Может быть, это опять же неоправданная параллель, но вот сегодня уже упоминался этот образ – разветвления смыслов, которые при чтении этого текста совершенно непредсказуемым образом рождаются. Наверное, другой человек прочтёт тот же самый текст и те же самые фразы родят у него совсем другие смыслы и ассоциации. Это следствие, с одной стороны, похожести, с другой стороны, несопоставимости наших опытов.

Все, наверное, обратили внимание на то, что в романе прямая речь есть, но её в то же время нет. Это ведь тоже игра. Почему нет прямой речи? Ведь ты её вычитываешь в этих строчках… Мы так привыкли к этим тире, которые даже визуально нас ловят. А у меня есть версия ответа на этот вопрос. Мне, к примеру, очень нравится вот это описание: «… степь меняла свои краски. Она представлялась генералу в виде калейдоскопа спешно развёрнутого вокруг бронепоезда… Иногда генерал Ларионов ложился в траву и наблюдал за жизнью её обитателей. В его глазах эта жизнь представала такой же мелкой, как человеческая…». То есть, мы наравне с природой, и наша претензия на прямую речь в каком-то смысле слова абсурдна. И дальше идёт такое милое описание: «Ободрённые неподвижностью генерала, эти существа бегали по его растопыренными пальцами, между которыми что-то уже проклёвывалось, произрастало и колосилось. Можно утверждать, что через его руки прошёл не один десяток муравьёв, кузнечиков, тлей, жуков и тех многочисленных созданий, которым бы он затруднился дать имя».

Вот невозможность поименовать это богатство жизни, и в тоже время – абсолютное к нему внимание. У Водолазкина абсолютно на равных генералы, тли в траве, дубовый шкаф. Всё – жизнь. Это бодрствующее сознание меня в человеке восторгает. Способность увидеть и зацепиться за невидимое и малое. Всё, я замолкаю».

Ирина Крохова: «Кто-то ещё желает высказаться?»

Максим Гребенщиков, доцент каф. физики ВятГУ: «Тут было сказано, что эта книга о примирении… красных, белых и т.д. Я бы с этим поспорил. В романе много персонажей, которые реально существовали, тот же Жлоба. Но наверняка в реальной жизни он был, ну так скажем, не совсем таким, как показан здесь. Хотя таких оригиналов в те времена хватало. Или тот же прототип генерала Ларионова – генерал Слащёв, он и морды чистил, и вешал… У Булгакова тоже был литературный двойник Слащёва – генерал Хлудов, но меньше обращают внимание на ещё одного генерала в романе Булгакова – Черноту. Это таких два типа – трагический и комический, но оба они как ни странно списаны с одного прототипа – Слащёва. Таким образом, мы имеем три литературных ипостаси одного и того же человека. А в романе у Водолазкина мне как раз не очень понравилось, что генерал Ларионов нарисован одной краской, мы видим только одну его ипостась. Вот – возвышенный и благородный генерал Ларионов и бегающие вокруг него полубесы, его противники. Мне кажется, немного упрощает ситуацию.

А ещё мне показалось странным то, что в романе ничего не сказано про 40-е годы, годы войны. Про Ларионова сказано, что он жил безвылазно в Ялте, но, простите, Ялта была под немцами. Ларионов мог чудом уцелеть в 20, 30-е годы, но во время войны его вряд ли оставили бы в покое и немцы, и наши. Слишком заметной фигурой он был. Не мог он просто тихо отсидеться это время. В книжке про это – ни слова. И это вызывает у меня сомнение».

Майя Селезнёва, преподаватель химии ВГСХА: «Эта детализация не нужна была здесь абсолютно».

Ирина Крохова: «А мне кажется, в чём-то Максим прав… Это точка зрения тоже имеет право быть».

Майя Селезнёва: «Можно я скажу пару слов? Каждый из тех, кто сегодня здесь выступал, читал свою книгу и увидел в этом романе то, что искал. Я рассматривала этот роман по линии близкой моему внутреннему миру – вера- любовь-нравственность. Дело в том, что любовь и нравственность связаны Божественным законом: любовь – это содержание, это высшая энергетическая ценность жизни, а нравственность – это форма. Нет любви, нет и нравственности. Вот здесь уже упоминали о замечательном понятии – исторической нравственности, и о профессоре Никольском. А меня очень привлекает обойдённый нашим вниманием образ Жлобы. Почти никто его, бедного, добрым словом сегодня не помянул. А мне очень близок и понятен его поступок, ведь это он не разрешил расстрелять генерала Ларионова, и в этот момент в нём произошёл момент возрождения души. Русской души, прошедшей все эти кровавые бои и события… Так вот это возрождение Жлобы лично для меня является символом возрождения вообще русской души. На это я очень надеюсь».

Татьяна Иванцева: «А ведь в романе, кажется, сказано, что Жлоба не расстрелял Ларионова потому, что ему нужен был интересный собеседник».

Александр Печёнкин, доктор ист. наук, декан гуманитарного факультета ВятГУ: «Можно я тоже пару слов скажу? Когда я начал читать этот роман, тоже поначалу много смеялся. Автор – человек с юмором, несмотря на то, что он доктор филологических наук. А ещё он сноски даёт! Это вообще отдельная песня… Их надо бы разбирать специально. Потом смотришь, а сноски-то тоже юмористические, и по сути никакого отношения к тексту не имеют. Спектакль Островского «Гроза» и «Иду на грозу» Даниила Гранина… они, конечно, очень связаны, очень…

Читал тоже в интернете об этом романе и, действительно, многие спорят: ну почему его не расстреляли? И разные версии выдвигаются: ах, он, наверное, был агент большевистский, поэтому остался жив. Да, могло быть такое. Но люди не учитывают, что если он был агентом ЧК хоть в какой-то мере, хоть в каком-то виде, да, могли эти чекисты 1920 года не дать его расстрелять. Но прошло всего несколько лет, и этих чекистов самих расстреляли, а также всех тех, кого они привлекали! То есть, Ларионов должен был счастливо избежать смерти как минимум трижды. Сначала в Крыму. Потом были чистки 20-х годов, вот здесь уже упоминали Слащёва, который был не то, что Ларионов! Он вешал и стрелял только так, известный был каратель! Но, когда он вернулся в Россию и с советской властью вроде бы примирился, ему даже службу дали. Он преподавал на высших офицерских курсах, как высокий профессионал показывал малограмотным красным командирам, что они плохо воевали в гражданскую войну.

Интересный факт: во время его лекции его пытались даже застрелить те самые красные командиры. Приписывают это Буденному, но на самом деле это не он. Буденный не учился у Слащёва, был там ещё один красный командир, такой же «хороший», как Будённый. На что Слащёв ему ответил: вот вы также плохо сейчас стреляете, как вы плохо воевали в ту войну. Но ведь всё-таки Слащёва убили, Коленберг пришёл в 29 году и его убил… Ну, даже если представить, что Слащёва не убили в 1929 году, его обязательно убили бы в 30 году! Была операция чекистская «Весна» по истреблению бывших царских офицеров, а уж тем более генералов, аж уж тем более тех, кто служил в белой армии! Не только в царской, а ещё и в белой! Ну даже если допустить, что и этот порог Ларионов каким-то чудом перешёл, в 30-31 годах Ягода был ещё главой ОГПУ и он мог, предположим, старого агента защитить. Но потом и Ягоду отправили туда, куда надо… И уж в 37 году Ларионов не уцелел бы наверняка.

Конечно, понятно, что автору хотелось показать такую биографию чудесную, такого благородного, порядочного человека… И такие люди были. Только не выживали они, к сожалению, практически таких случаев нет. Я встречал и такие предположения, что может быть образ генерала Ларионова – это намёк на Бориса Михайловича Шапошникова. Год рождения тоже 1882, не генерал, но полковник, значимая военная фигура того времени и т.д. Я в архивах нашёл письмо Шапошникова Ворошилову и Сталину как раз в разгар операции «Весна», когда его тоже хотели взять. И этот человек (который отнюдь не был агентом ОГПУ!) доказывает и требует в письме проверки всего того, в чём его обвиняют. И в данном случае Сталин сказал: «Не трогайте его». Но тут очень важный момент: Борис Михайлович в отличие от генерала Ларионова не воевал на стороне белых. Он с 1918 года совершенно добросовестно и добровольно служил новой России, потому что другой России к этому моменту уже не было. И он как раз и воевал против, условно говоря, Слащёвых и Ларионовых. Вот он, действительно, уцелел. Это уникальный случай.

Можно вспомнить ещё нескольких генералов царской армии: граф Игнатьев, например. Он прожил очень большую жизнь и он уж точно был нашим агентом, что там говорить… И за границей 20 лет пробыл и не возвращался, и не рвался в Россию, потому что тогда здесь шли чистки, и всех его начальников расстреляли. Он был в Париже нашим представителем, а когда всё пошло на убыль, он стал проситься обратно, и вернулся. Был ещё Фёдор Фёдорович Новицкий, тоже генерал царской армии, ставший генералом и Красной армии, также как и Игнатьев. Самойлов Александр Александрович – генерал той и этой армии. Заметим, что все они потом, как правило, работали в военных учебных заведениях, были профессорами военных академий. Это была единственная возможность заниматься настоящим делом и одновременно уцелеть. Но, повторяю, никто из них не воевал против красных.

Если же мы спросим: а были ли офицеры, которые воевали против красных, а потом в Красной армии сделали карьеру? Наш с вами земляк – Леонид Александрович Говоров! Он – офицер колчаковской армии, воевал против красных, потом вместе со своими солдатами перешёл от Колчака на сторону красных. И Крым он брал, и орден получил, и ранен был, потом стал маршалом Советского Союза… Но, простите, это всё-таки не уровень Ларионова. Это поручик, а не генерал. Такие случаи были, но всё это были младшие офицеры, которые повоевали на той и на этой стороне и счастливо уцелели.

Вот тут упоминали Жлобу, якобы он пострадал в последствии из-за того, что спас Ларионова. Да ну что вы! При чём тут Жлоба! Таких как он, да и всех остальных, стреляли не потому, что они что-то неправильно сделали в 20-м году. Просто шла такая кровавая чистка Красной армии и её верхушки, убивали и тех, кто безупречно служил советской власти, и тех, кто колебался, а иногда в живых оставались те, кто наоборот сражался протии этой власти. Искать в этом логику – абсолютно бесполезно! Я занимаюсь как раз офицерским высшим составом, там такие судьбы! Такие повороты неожиданные и непредсказуемые случались! Сталин выступал на военном Совете в 1938 году на закрытом заседании и прямо говорил, кто ему нужен, какие командиры ему нужны. Вот про Дыбенко, героя гражданской войны, пишут, что он такой-сякой, по женской части слишком ударяет, пьёт и прочее. Это ерунда, говорит Сталин, лишь бы он политикой не занимался. Народ сметёт вас всех, если вы политически ошибётесь, а остальное мы вам всё простим. И те, кто вам придут на смену, новые командиры, будут хуже вас как командиры, но они нам нужны. То есть, Сталин сознательно истреблял умных людей, пусть придут хуже, потом они станут такими, как нам нужно. Но потом, к сожалению, пришёл 41 год…».

Ирина Крохова: «Спасибо за такой экскурс в историю. Не все, кто читал роман, так хорошо знакомы с историческим фоном романа. Кто ещё желает высказаться?»

Татьяна Александрова: «Мне чрезвычайно интересно было узнать, какие реальные люди послужили прототипами для персонажей этого романа, каковы реальные судьбы высшего русского офицерства. Эта информация неизвестна массовому читателю этого романа, а это очень важно и очень интересно. Но всё-таки этот роман для меня интересен ещё и тем, что я в последнее время не профессионально, но достаточно серьёзно занимаюсь изучением основ жанра фэнтези. В марте месяце у нас будет заседание клуба, посвящённое этой теме, и я готовлю ваше восприятие к этому. Думаю, будет у нас много всякого спорного высказано, и всех я вас приглашаю обязательно. Так вот, я сейчас фэнтези вижу во всём.

Недавно, например, с одним своим очень хорошим другом с Украины на основании статьи Олди определяли признаки фантастического, фантастики, фэнтези и всех других граней в литературе. Есть такая вещь, как фантастическое допущение. Она является инструментом художественного в тексте. Без этого фантастического допущения о возможности выживания генерала Ларионова в этом романе он весь потерял бы смысл, потому что в романе «Соловьёв и Ларионов» речь идёт о встрече этих двух персонажей и двух характеров. Я бы предложила вернуться к названию конференции в Керчи «Генерал Ларионов как текст»: он был, как книга, поставлен на полку, и про него просто забыли! Давайте поверим в это, и нас об этом просит, умоляет автор, поверить в то, что как Водолазкин забыл про 40-е годы, так и про генерала Ларионова просто за-бы-ли. И он появился тогда, когда ему надо было воспитать молодого человека, который остался без отца, без отцовского влияния в семье, его воспитывали мама, бабушка и любимая библиотекарь. Ларионов его духовный отец. Он не мог не появиться. Его, как книгу, сняли с полки, смахнули пыль и открыли. Генерал Ларионов – это фигура мифическая, он появился тогда, когда он был нужен, как герой, как волшебник, который прилетает в голубом вертолёте. Вот к такому выводу я пришла».

Ирина Крохова: «Очень интересно. Спасибо».

Татьяна Лалетина, психолог: «Я согласна с Галиной Константиновной, что эта книга как игра. Я обычно очень быстро читаю, буквально 2-3 дня, а этот роман я продержала очень долго, не могла его сразу, с ходу прочитать. Я его смаковала, я была захвачена, поглощена этой игрой… Для меня в этом романе главная линия связана со становлением Соловьёва, и в этом становлении Ларионов сыграл определяющую роль. Это история любви, история взросления, и это справедливо, наверное, не только по отношению к герою романа. Сам Водолазкин в одном из интервью сказал как-то, что он избавился от инфантилизма вот только сейчас….»

Татьяна Александрова: «Ирина Николаевна обратила наше внимание на обложку, и тут я вдруг увидела и поняла вот что: Михаил Шемякин – один из величайших современных художников, для него нарисовать непохожим одно лицо на другое не стоило бы никакого труда. Он не ребёнок, который научился одинаково рисовать, изобразив два профиля и развернув их зеркально друг к другу. Значит, он хотел их сделать одним лицом. Вы посмотрите, это одно и то же лицо!»

Татьяна Лалетина: «Да. Я вижу это, как некую метафору. И этот роман невозможно прочитать за 3 часа, как тут сегодня говорилось…»

Владимир Коршунков: «И всё-таки за что вам это роман понравился? Мне никто не может на этот вопрос ответить…»

Татьяна Лалетина: «Это невозможно! Каждый читает свою книгу, и каждый видит в этом тексте своё. Подвести тут какую-то черту мы не можем… А за что нравится? За драйв! За кайф, который ты получаешь, читая этот текст. Я всегда обращаю внимание на семантику слова, я всегда вслушиваюсь в то, что человек говорит, потому что из этого уже становится понятно, как и чем он живёт… Вот мне очень понравилось, как он где-то сказал: «птичка вспорхнула». Я вот от таких даже мелочей получала наслаждение, читая роман. Я давно не испытывала такого от чтения книги».

Татьяна Машковцева, библиотекарь отдела абонемента: : «Спасибо, Владимир Анатольевич, за то, что Вы систематически поднимаете этот вопрос: за что понравилась книга… На мой взгляд, все, кто сегодня выступал, они только тем и занималась, что отвечали на этот вопрос. По поводу пафоса: на самом деле пафоснее сказки про Курочку-рябу я произведения не знаю. Пафос можно найти где угодно. И ещё по поводу Жлобы меня задело… На мой взгляд, Жлоба не смешон, Жлоба – велик. И великим он становится в тот момент, когда он понимает всю меру своей ничтожности…И это нас учит тому, что великим может стать каждый, Водолазкин даёт нам такую надежду, потому что в каждом есть это нравственное начало. Это меня в книге очень радует.

Что ещё… Несмотря на свой имеющийся некий жизненный опыт, какие-то вопросы для себя я до сих пор не разрешила, нравственные в том числе. Смысл жизни я до сих пор так и не нашла. Периодически у меня возникают такие обострения, когда мне хочется воскликнуть: так где же ты, смысл жизни? В чём ты заключён? Ради чего я должна жить? Так вот, книга эта стала для меня таким доктором: «Успокойся! Всё хорошо. Историческая преемственность существует, у каждого в истории своя (пусть неосознаваемая порой) роль. Ларионов - пример того, как надо жить, это такой символ, идеал человека. Истории без нравственности не существует, и этот авторский пафос мне тоже очень близок, он меня утешает и примиряет с жизнью. Вот за это примирение с жизнью, за эту сказку, за эту доброту я и хочу сказать большое спасибо и книге, и её автору. Хотя я не считаю роман Водолазкина шедевром, но в нём есть самое главное, что я ценю в книге – послевкусие. Для меня это уже является критерием того, что книгу стоит прочитать. Этот роман я сравнила бы с затейливым кружевом, связанным из разноцветных ниток: очень интересно следить за хитросплетением узора; при этом ни одну ниточку удалить нельзя: нарушится вся композиции, весь рисунок… Такая стройная конструкция!».

(Аплодисменты)

Ирина Крохова: «Вот вы говорите, что это не Набоков, и даже не Достоевский… Вы понимаете, набоковы и достоевские рождаются раз в 100 лет, нам может и не дожить до этого. А мы здесь обсуждаем произведения, которые нам понравились, которые нас затронули, которые не оставили нас равнодушными. Я ещё хочу сказать о том, что эту книгу нам открыла Елена Викторовна Соколова – прекрасный человек, наша читательница. По профессии она врач, но очень много читает и разбирается в современной литературе порой лучше любого библиотекаря или филолога. (Аплодисменты) Она очень много покупает книг и дарит их нашему отделу. В том числе и роман Евгения Водолазкина впервые в нашей библиотеке появился благодаря ей. Она прочитала сначала сама, а потом и нас заразила этим текстом, мы буквально все в него влюбились. Это было давно, ещё до того, как о романе стали писать и говорить, до того, как он был номинирован на литературные премии и т.д. Совершенно новое имя было для нас, но когда мы увидели, что никого этот роман практически не оставляет равнодушным, мы решили взять его для обсуждения. А сейчас вы уже знаете, что роман «Соловьёв и Ларионов» вошёл в число финалистов самой престижной литературной премии «Большая книга». Значит, не только нам этот текст понравился, не только мы его отметили.

В том и смысл существования нашего клуба, чтобы находить вот такие тексты, которые пусть не станут мировыми шедеврами, но они дают нам возможность поразмышлять о каких-то очень важных вещах, которые волнуют каждого человека. Я, например, читая этот роман, открыла для себя массу нового, а ещё больше понять этот текст мне помогло наше сегодняшнее обсуждение. Сколько интересных мыслей сегодня прозвучало. Спасибо огромное всем, кто сегодня выступал и тем, кто внимательно слушал их. И, конечно, надо поблагодарит автора, Евгения Водолазкина, за то, что он, вернее его книга, стала поводом для нашей встречи. На этом мы, наверное, закончим наше обсуждение…».

Владимир Коршунков: «Тут есть предложение… Поскольку всё, что здесь происходило сегодня, записывалось на диктофон, давайте автору пошлём эту плёночку. Пусть он порадуется…».

Татьяна Лалетина: «А мне кажется, что он писал и уже радовался…»

(Далее все начинают говорить одновременно, перебивая друг друга. Расшифровать сие не удалось)

Ирина Крохова: «Напоминаю ещё раз, что в декабре у нас будет традиционный новогодний капустник. Готовим номера, костюмы, пишем стихи, разучиваем музыкальные номера. Вы можете в этот вечер продемонстрировать все свои таланты».

Галина Макарова: «И не забываем, что в этот понедельник мы с вами встречаемся на Герцена, 50, в 18 час. Вместе с Мариной Дохматской будем смотреть документальное кино. До встречи!»

 

ПОСЛЕ ДИСКУССИИ:

(разговор о книге продолжился в более узком кругу за чашкой чая)

Евгений Останин, канд. ист. наук, доцент ВятГГУ: «За всей этой сатирой, за всем этим юмором, за всеми этими хохмами, мистификациями, загадками, на самом деле, стоит чудовищная тоска по трём вещам, по тому, что автор считает страшным дефицитом в нашей жизни, чего ему безумно не хватает. И не только ему, но и обществу в целом.
Первое – настоящая любовь, то есть любовь, не связанная с сексом. Второе – это тоска по науке: настоящей, честной и добросовестной, потому что всё, что он там пишет о науке это, извините, просто фантасмагория какая-то. Водолазкин показывает, что из себя сегодня представляет российская наука, и это не смешно, это скорее удручающе. Даже сама тема исследования в романе – это мистификация. Не бывает таких тем!»

Галина Макарова: «…бывают хуже!»

Евгений Останин: «… уже то, что он выбрал в качестве темы научной работы главного героя, - это уже насмешка над состоянием российской науки. Я имею в виду гуманитарную её составляющую. Мы не так давно на кафедре обсуждали темы наших аспирантов, будущих, так сказать, кандидатов наук, так вот я сидел и вспоминал «Соловьёва и Ларионова».

Галина Макарова: «Мы ещё его долго будем вспоминать…»

Евгений Останин: «И третья чудовищная тоска – это тоска по настоящему человеку…»

Светлана Перетягина: «Вот! Наконец-то эти слова произнесены!»

Евгений Останин: «… чудовищный дефицит таких людей в нашей жизни наблюдается. Хотя вот если взять этого идеального героя – генерала Ларионова, то на самом деле – это всего лишь средний англичанин. Нормальный, типичный, беспонтовый англичанин. Даже невыдающийся. Это о чём говорит? О тоске, возникающей от созерцания того, какой человеческий материал в своей основной массе нас окружает. То есть, роман – чудовищно грустный. Несмотря на весь смех. Хотя я тоже смеялся, когда читал его».

Галина Макарова: «Так в этом и заслуга, что при кажущейся лёгкости в этом романе ещё много чего есть…»

Евгений Останин: «Кстати, я считаю, что эротические сцены в этой книжке очень целомудренны. Ничего такого там шокирующего я не заметил… И вообще, на мой взгляд, большой успех книга Водолазкина будет иметь, прежде всего, у женщин среднего и старшего возраста (главным образом, благодаря своим любовным линиям), в то время как мужчины отреагируют либо сдержанно, либо критично.

И последнее, по поводу стиля, о котором сегодня почти никто не говорил. Первые тридцать страниц мне было неприятно читать, я хотел бросить. Почему? Вычурно, сложное построение предложений, желание автора блеснуть интеллектуальным юморком. И настолько это выглядело смешно, что я решил: дальше читать не буду. Но потом сделал над собой усилие и смотрю, он дальше выправился, всё реже-реже это встречается в тексте, а потом и совсем ушло. И пошёл такой нормальный, хороший язык, хороший стиль. Он развлекался, по-моему, просто…»

Галина Макарова: «Нет! Нет! Нет! Вы знаете, вот у меня было желание после того, как я дочитала роман до конца, начать читать его сначала. Потому что, только читая повторно, ты по-настоящему оцениваешь прелесть этой стилизации, этого стиля. Ну, что говорить… я настоящий кайф получала, читая этот текст».

Владимир Коршунков: «Да это простой текст! Обычная интеллигентская литература!»

Евгений Останин: «Мне кажется, что всё-таки вы его слишком переоцениваете…»

Галина Макарова: «Кто что видит! Каждый читает свою книгу…».

Евгений Останин: «Вот, кстати, Достоевского я тоже точно также читаю. Ведь невозможно читать вначале романа, тошнит, а разгонишься когда, войдёшь в его ритмику, - тогда всё встаёт на свои места. Читаешь нормально. Уже ничего не раздражает, ничего не кажется лишним, всё в тему. Может Водолазкин это специально сделал?»

(Далее по техническим причинам расшифровать содержание разговора не представляется возможным)

 

ЭЛЕКТРОННЫЙ ВАРИАНТ РОМАНА «СОЛОВЬЁВ И ЛАРИОНОВ»:

http://www.kp.ru/fbs/vodolazkin/index.html

О ЕВГЕНИИ ВОДОЛАЗКИНЕ И ЕГО РОМАНЕ:

http://www.novayagazeta.ru/data/2009/123/21.html
http://www.rg.ru/2010/06/16/pole.html
http://exlibris.ng.ru/tendenc/2010-03-18/7_aspirant.html
http://www.litfest.ru/news/postmodernizm_ehto_rama_bez_portreta/2010-09-09-608
http://www.lgz.ru/article/14157/
http://www.chaskor.ru/article/filolog_o_filologe_dlya_filologov_12937
http://www.online812.ru/2010/08/20/004/print.html
http://zametilprosto.livejournal.com/85574.html
http://hitonari.livejournal.com/7320.html
http://www.krsk.kp.ru:80/online/news/770848/
http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2010/10/be21.html
http://www.rian.ru/online/20101001/281093387.html
http://www.herzenlib.ru/greenlamp/detail.php?ID=3312

 

Отзывы к новости
Цитировать Имя
Евгений, 19.11.2010 19:31:39
Блестяще! Я имею в виду - как сделана страница, молодец Светлана Анатольевна!!!
На заре ты её не буди - стенограмму кропала всю ночь... :)
Каждый участник в своих высказываниях, как на ладони, можно не комментировать
Фотки прелесть. И вопче.
Цитировать Имя
Василий Старостин, 20.11.2010 00:30:49
«Соловьёв и Ларионов». Роман будущего.
Водолазкин представил текст из недалёкого будущего. Будущего, которое прорастает через малые и сверх малые кластеры, группы людей. Филологов, к слову. Взгляд не на мир, а из своего мiра, и не взгляд, а текст, информационное сообщение – направленный луч света, послание другим мирам.
Понимание и признание никчемности, не как оценки, а как сути происходящего. Планета Крым, генералы, штурмующие или защищающие, что за давностью лет уже неотличимо. Историки, не важно, исследующие или следующие, что тоже не важно. Генерал Ларионов – как текст, история как текст, жизнь как конференция.

После того как физики увидели квантовую основу своего физического мира, мир стал квантовым. Мир теперь зависит от того, кто и как, какими инструментами, его исследует. Мир послушен. Слушают Слово. Слово о полку, о генерале, о филологе со станции Каменка, из Воронежа. Котёнок с улицы Лизюкова. Лиза из 715 года. Может быть километра.

Текст, через который каждый, всякий и любой – так нас зовут в Конституции, может увидеть мир филологов, их неизменность – их континенты, их воды. От человека, слазившего в океаны текстов, историй, станций, аптек. И оттуда, из глубин, дёрнувший за верёвочку, подав нам сигнал.

Ходорковский сигналит нам из тюрьмы. Осокин кричит о чём-то с балкона. Прилепин отчаянно Санькалит. Рисованию учит Кантор. Но всё это ни к чему. Не к кому. Мы превратились в «чёрные дыры», куда всё падает и ничего не исходит. Пространство свёртывается, через ТВ, Ай-пи, Нано, через тексты. Книга, которая прежде, на другой планете развёртывала пространство, открывала миры, сегодня их укрывает. Открывая всё самое сокровенное, тёмное, тотемное, пряча от других что-то новое, уже не человеческое, каких-то новых Водолазкиных, Соловьёвых, Ларионов. Слипшихся в одно целое, неразличимых, единых и неделимых, целокупных. Притягивающих к себе. Скорый Москва – Сочи прибывает на конечную станцию – 715 километр. Успеть сфотографироваться в гробу и послать всех. Жилищно-социальные сети, ремонт и обслуживание.

Ирония – это чужой (чуждый)взгляд на то, что ты считаешь своим. Самоирония – это свой взгляд на чужое (чуждое) в себе. Богатство филолога – это его текст. Бедность – бедная Лиза.
Больше всего о романе, как о книге пишут - шемякают о его обложке. С этим можно согласиться при первом чтении. Эту книгу надо принимать во втором, а может и в третьем чтении, последовательно становясь, вместе, а затем и вместо автора, Соловьёвым, Ларионовым. Нужно посметь сфотографироваться в гробу. Увидеть самого себя, а не окружающих в этом уютном, одноместном пристанище.

Скоро у нас будет возможность увидеть иных инопланетян: библиотекарей, читателей, их тексты уже растут, набирают силу, скоро они прорвутся к нам, вместе с другими прорывами, к каким, несомненно, можно отнести и книгу Водолазкина «Соловьёв и Ларионов». А пока хочется поблагодарить абонемент нашей любимой Герценки, за то, что им не лень смотреть на звёздное небо и открывать новые звёзды. Особая благодарность Елене Викторовне Соколовой, читателю – первооткрывателю, поделившейся со всеми нами радостью открытия нового автора».
Цитировать Имя
v_kurse, 21.11.2010 03:58:42
23 ноября в Доме Пашкова объявят лауреатов пятого сезона национальной литературной премии «Большая книга». Среди номинантов - Евгений Водолазкин и его роман "Соловьёв и Ларионов".
Читательское голосование идёт на сайте http://www.kp.ru/daily/bigbook/
Цитировать Имя
Евгений Водолазкин, 21.11.2010 23:34:21
Дорогие друзья!

Я хотел бы сердечно поблагодарить всех, кто пришел на обсуждение моей книги. Это обсуждение стало для меня настоящим подарком. Подарком неожиданным и оттого – вдвойне приятным. Одно дело – представлять своего читателя (когда пишешь, обязательно ведь кого-то представляешь), другое дело – слышать и видеть его: благодаря выложенным в сети стенограмме и фотографиям я получил обе эти возможности.
Чтение – наряду с созданием текста – относится к важнейшим смыслообразующим элементам произведения, потому что окончательный (на всякий данный момент) смысл произведения рождается так или иначе в голове читающего. В то же время голос читателя не слышен, за исключением голосов литературных критиков – читателей, так сказать, профессиональных. При таком положении дел автору важно не уподобиться птице (по моим сведениям, глухарю), которая во время своего пения ничего не слышит. Не желая ей уподобляться, я самым внимательным образом прочел стенограмму. Нет ни одного выступления, которое оставило бы меня равнодушным.  Скажу лишь о самом существенном.
После выхода моего романа доброй традицией стало называть его «филологическим». Такое определение мне приходилось читать даже у самых проницательных критиков. Состоя с литературной критикой в кровном родстве (по профессии я – историк литературы), я понимаю ход мысли рецензента, его потребность в классификации, обобщении, выявлении биографической обусловленности темы и т.д. Да и определение романа как «филологического» для меня, разумеется, – не брань. Только роман – не «филологический». Точнее, он в той же мере «филологический», в какой «Путь Мури» – роман «зоологический», а «Письмовник» – «военный» (упоминаю тексты, которые мне нравятся). Роман – за редкими исключениями – не строится в вакууме. Он создается на каком-то материале, более того, в определенном пространстве.
Мое пространство было историко-филологическим, и уж если определять его по характеру специальности, я назвал бы его скорее «историческим» и размышляющим о сути истории (этот термин, правда, закреплен за сочинениями совсем другого рода. Кстати говоря, присутствие историков на обсуждении было для меня в этом отношении очень полезным). Вместе с тем, – и в этом меня окончательно убедило Ваше обсуждение – мой роман, кажется, никем не воспринимается как «специальный».
Да, я хорошо знаю описываемую среду, но, поверьте, прилагал все усилия, чтобы не «душить» читателя этим знанием, а писать так, чтобы все было понятно и даже смешно. Любя науку и занимаясь ею много лет, я осознаю, что ее возможности в познании истины имеют свои границы. Не стану сейчас развивать этот тезис, просто еще раз подчеркну, что роман – о человеческих, а вовсе не о филологических проблемах.
В русле же «человеческих» проблем мне близки Ваши суждения о том, почему же генерала не расстреляли. Ответ на этот вопрос лежит исключительно в нравственной сфере – как же иначе? Меня иногда спрашивают: ну, хорошо, его не расстреляли в 1920-м. Но почему же его не расстреляли в 1937-м, в 1945-м, в каком-нибудь другом подходящем году? Каковы ваши, г-н Водолазкин, отношения с реальностью? Отвечаю: реальность неодномерна. В какой-то степени мы способны ее менять своими поступками. Генерал оставляет в живых Жлобу, и этот поступок лежит, казалось бы, вне плоскости реального. Но есть ведь и более высокая реальность, если угодно, это – реальность чуда, которое является результатом нравственного усилия. Генерал проявил милосердие. Почему же мы не вправе ожидать, что реальность окажется милосердной и к генералу? Я думаю, добрые дела спасают не только в загробной жизни, они создают новую действительность и в той жизни, которую мы называем повседневной. И это одна из главных идей романа.
Еще раз примите мою глубокую благодарность за обсуждение.

Сердечно
Евгений Водолазкин
Цитировать Имя
Маша, 22.11.2010 01:52:17
стеснялась сказать...
мне всё время поначалу хотелось уточнить (развернуть, поставить по-другому) вопрос: не "Почему", а "Зачем" остался жить Ларионов? Даже в качестве памятника самому себе? И получалось - чтобы ход истории не прерывался... У меня получалось, что Ларионов - это такое олицетворение исторического процесса. То есть история просто не может прерваться (мировому Духу, возможно, никогда себя не познать?). И я впала в оптимизм. Потому что оказалось, что история - справедлива.
Цитировать Имя
Гость, 19.03.2014 18:25:23
Назад | На главную

џндекс.Њетрика